Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Зантарий только покачал головой, поднимаясь.

— Ладно, гений. Иди мойся. От тебя разит, как от свитка, пролежавшего в заброшенной гробнице пару столетий. А потом — ужин. Я велел подать твой любимый грибной суп и тот плесневый сыр с голубой культурой. Всё, как ты любишь.

— «Смердячка»! — Анаксагор прыгнул к двери, чуть не зацепив вазу с ядовитым плющом, который потянулся к нему с явной симпатией. — Ах, отец! Как же я скучал по всему этому! По разговорам, по супу… по тому, что меня понимают!

— Двадцать семь лет... — едва дверь захлопнулась, вздохнул Зантарий с деланной усталостью. — По пруденитским меркам — даже не треть жизни. И вся эта треть ушла на то, чтобы научить его мыться перед ужином...

Глава 13. Железный Бык

Каюта квартирмейстера «Серебряного Лиса» встретила Эву знакомыми запахами — смолы, старого дерева и книг. В скупом свете масляной лампы, подвешенной к потолочной балке, лениво кружилась пыль. За массивным дубовым столом сидел Торгар. Даже сидя он напоминал несокрушимый утёс, поставленный стражем в самое сердце корабля. Его руки, покрытые картой старых шрамов, лежали на столешнице, и даже свет лампы, падая на них, будто тускнел.

«Железный Бык». Прозвище было вытатуировано на его плече — вздыбленный бык, выцветший от времени и шрамов. Мускулы под кожей перекатывались при малейшем движении, как подземные толчки. В сплетённых в косички прядях бороды звенели железные кольца, а левом ухе, едва заметно поблёскивая в полумраке, мерцала перламутровая серьга. Но главной его силой была не грубая мощь, а тишина. Торгар молчал с такой интенсивностью, что чудилось, сам мир замирает в ожидании его слова.

— Дядюшка, — вырвалось у Эвы, едва она захлопнула дверь. Слово-привычка из того времени, когда за его широкой спиной можно было укрыться от любой беды. Он давно стал тихим стержнем её мира: безмолвно сносил капризы юного капитана, прикрывал в десятках стычек, а однажды, не проронив ни звука, вынес её на руках из огня, когда «Лис» едва не стал её могилой.

Торгар кивнул, и в паутине морщин у глаз появился намёк на улыбку.

— Будь Хильда мертва, — заговорил он, и голос его был низким и тяжёлым. — Она поднялась бы из могилы, чтобы придушить тебя за этот план. Много азарта.

— С ней всё понятно. А ты? — Эва вздёрнула подбородок, бросая вызов неподвижности соратника.

— Не знаю кто из вас двоих безумнее: ты или Пёс… Надеюсь, за вами никто не следил.

Он поднялся, и каюта мгновенно стала тесной. Даже пригнувшись, чтобы не задеть балки под потолком, он заполнял собой всё пространство, воплощая неумолимую мощь народа Стальных Вершин. Команда расступалась перед ним, движимая смесью страха и уважения, но шли за ним не только потому, что он ломал хребты врагам, словно те были хворостинками, а потому, что он никогда не отступал, всегда врываясь в бой первым — за неё.

— Говори, — отрубил он, сдвигая свитки.

«Говори» означало «я слушаю». «Говори» означало «ни одна твоя безумная идея не останется без моего участия».

И Эва заговорила, зная, что каждое её слово будет подхвачено этой железной волей, способной отлить авантюру в план.

— Информация есть, — начала она, откинувшись на дверной косяк. — Мы с Вальдеоном проследили за сменой дозорных.

Торгар повернул голову, и в его глазах, повидавших тысячи смертей, мелькнуло нечто тёплое.

— Пёс — ходячая беда. Команда у него — шакалья свора. Предадут, как только учуют слабину или услышат звон чужой монеты. Посмеют рискнуть — и их черепа украсят наш форштевень, как бы сильно тебе это не претило.

— Он справится, — уверенно парировала Эва, уперев руки в бока. — Даже самых отъявленных негодяев обведёт вокруг пальца. Или ты забыл, как он провернул ту аферу, чтобы раздобыть тебе подарок на день рождения?

Уголок рта Торгара дёрнулся, морща старый шрам.

— Тогда он «раздобыл» мне бочку тухлой сельди вместо обещанного вина.

— Но ведь старался! — рассмеялась она и на мгновение снова стала той девочкой, что пряталась за его спиной. Снова посерьёзнев, она добавила: — Если всё полетит в Бездну, я прикрою вас. Уходите. Не оглядывайтесь. Гарт и Ми'рикат будут ждать вас на палубе.

— Уходить? — он фыркнул. — Ты до сих пор не научилась отдавать приказы, девочка. Мы тонем или горим — я буду здесь. Ты — мой капитан. Пока моё сердце бьётся, твоё тоже будет биться.

— Кстати, я не спросила… — взгляд Эвендель помрачнел, — мы ведь собираемся ударить по кораблю твоих же…

— Моя раса — экипаж «Лиса». Мой Орден — этот корабль. Всё остальное — пыль, — Торгар наклонился, и железные кольца в его бороде звякнули. — На аэрн'тале я готов плевать с самой высокой скалы Торвенгара. А что если тебе придётся выбирать между добычей и Вальдеоном? — спросил он внезапно, и в этом вопросе было всё, о чём они никогда не говорили: «Ты ведь его вытащишь, даже если это будет стоить нам состояния?»

— Его шкура, конечно, дорого стоит, но он сам о себе позаботится, — отмахнулась Эва.

Торгар лишь хрипло хмыкнул:

— Значит, бросишься вытаскивать. Как в тот раз, когда он полез на гарпунщиков с голыми руками.

— Это было десять лет назад, Торгар!

— А ты всё та же, — он ткнул в её лоб грубым пальцем, точь-в-точь как в детстве, когда ловил её с табаком. — Сорвиголова.

Эвендель закатила глаза, но спорить не стала. В его ворчании проступала забота, которую он не умел выражать иначе.

В этот момент дверь каюты с протяжным скрипом отворилась, нехотя уступая напору. В проёме стоял Вальдеон — расслабленный, с ухмылкой, будто только что обыграл самого Императора в кости. Но вся картина переменилась от того, кто заслонял собой весь коридор позади него.

Пламя масляной лампы дрогнуло, сжавшись до синего язычка. Квартирмейстер Пса заполонил каюту, как ядовитый туман. Он был чудовищно огромен, его плечи, казалось, раздвигали сами косяки двери. Шрамы на его теле походили на трещины в высохшей земле. Левый глаз утопал в багровом рубце, татуировки на бритой голове извивались рунами, похожими на следы, оставленные слизнями, а рассечённая губа намертво застыла в оскале, обнажая ряд кривых жёлтых зубов.

— Эва, Дядюшка… — пропел Вальдеон, расставив руки с театральным шиком. — Готовы устроить самый громкий праздник в году? Торгар, твоя хмурая рожа — мёд для глаз. Давно не виделись. Это, к слову, Брут, — он кивнул в сторону громилы.

— Тебе я не дядюшка, — ровно ответил Торгар. Он не добавил ни слова, но взгляд его договорил: «Я помню, как ты полоснул её от груди до плеча».

Улыбка так и застыла на лице Вальдеона.

Эва молчала. Её взгляд прилип к полукровке за спиной пирата. Каждая частица этого существа излучала абсолютную угрозу. Торгар, не меняя выражения лица, сместился на полшага, снова став между ней и опасностью, как делал бессчётное количество раз.

— Говори по делу, Пёс, — пробасил он, и Вальдеон рассмеялся, небрежно поправляя перевязь с кинжалами.

Брут шагнул вперёд. Пол каюты жалобно застонал под его тяжестью. Его единственный глаз, жёлтый и узкий, медленно прополз по Эве, остановившись на шее. Она почувствовала, как по коже побежали ледяные мурашки, а в висках резко и коротко кольнуло. Торгар смерил того взглядом — от бритого черепа до кривых зубов — и отвернулся: видал и хуже.

— План? — просипел Брут.

Вальдеон щёлкнул пальцами прямо перед его неподвижным лицом:

— Всё просто. Вы — громите, тащите и, если понадобится, режете. Слушаете меня и стараетесь не дохнуть. По крайней мере, пока не отдам команду.

Глава 14. Последний приказ

Луна окончательно укрылась за завесой туч, оставив порт во власти зловещей темноты. Лишь силуэты кораблей аэрн'тале угадывались в ночи. Волны бились о сваи с приглушённым плеском. Эва ощущала каждый звук обострённо. Где-то там, в густом тумане, её «Серебряный Лис» оставался невидим и поджидал возвращения капитана, а часть команды уже приступала к работе здесь, на суше. Загримированные полукровки и прудениты готовились ступить на борт галеона, притворяясь внезапно нагрянувшей инспекцией, как вдруг из мрака к Эве выплыл Пёс.

— Жду не дождусь, когда канцелярия аэрнтале наутро начнёт рвать на себе волосы, обсуждая наш визит, — прошептал он. — Надеюсь, этот грабёж станет легендой.

Эва не удостоила его ответом, лишь резким кивком указав на причал. Команды заняли позиции, вливаясь в узор ночи. План работал. Торгар слился с очертаниями скалы, став её частью. Брут же прятался в кустах неподалёку, и ветер доносил от него приторный дух больной плоти — сладковатый и гнилостный, будто внутри у этого полукровки что-то давно и безнадёжно портилось.

Всё началось с идеальной тишины. Команда Пса под видом портовых грузчиков бесшумно скользнула к борту «Стального Горна». Всё шло по плану: не было слышно ни единого крика. На мгновение воздух содрогнулся от сдавленного хрипа — звука перерезанного горла. И снова — ничего. Давящая тишина, нарушаемая только бормотанием волн.

Эва замерла, отсчитывая секунды в такт бешено колотившемуся сердцу. Пять. Десять. Пятнадцать… Слишком долго. Слишком тихо.

Внезапно — одиночный лязг. Откуда-то слева, из переулка. Чутьё взвыло секундой раньше, чем Эва успела осознать звук. Её пальцы судорожно вцепились в рукав Пса.

— Надо уходи...

Земля под ногами вздрогнула.

Из черных пастей переулков хлынул металл. Без единого окрика, без лязга незакреплённого оружия — монолитная стена тусклой стали. Аэрн'тале наступали безмолвно, как прилив. И тут же, ломая их идеальный ритм, клином врубились имперские гвардейцы. Пурпурные плащи, блеск парадных алебард, грохот кованых сапог по мостовой.

Они угодили в ловушку.

Тени у пирса пришли в движение: маскировочные робы пиратов полетели на мокрые доски, обнажая клинки.

— ЗАСАДА! К ОРУЖИЮ!

Рёв Торгара разрезал панику, прежде чем она успела созреть. Он вырвался из тени скалы и бросился вперёд, расчищая путь перед собой. Вальдеон с диким оскалом рванул наперерез стальному строю. Его команда, ведомая Брутом, инстинктивно сомкнулась вокруг капитана, как стая вокруг вожака.

Эва почувствовала, как почва уходит из-под ног. Её отрезали сразу. Три фигуры в пурпуре выросли будто из-под земли. Кортик взметнулся навстречу первому удару сам по себе.

ЛЯЗГ!

Удар был такой силы, что кости запястья хрустнули, а её собственное лезвие отлетело назад, едва не располосовав ей лоб. Воздух у виска со свистом рассёк второй меч — срезанная прядь черных волос упала на землю.

Эва попыталась разорвать дистанцию, но подвернулся какой-то канат. Секундная потеря равновесия — и в неё намертво вцепились чужие руки. Грубые, закованные в сталь, пахнущие маслом и кислым человечьим потом. Одна — в горло, другая — в предплечье, выкручивая сустав. Её подняли с земли одним рывком, лишив опоры. Свет портовых фонарей безумно качнулся и поплыл. Воздух кончался. В ушах загрохотал пульс, заглушая крики и звон стали.

— Эва!

Пёс расталкивал строй, не разбирая дороги, — весь в тёмных брызгах, что ещё не успели впитаться. Сабля выскользнула из ножен с хищным шипением. Клинок, выкованный в горнах Стальных Вершин, был покрыт рунной вязью, хранящей почерк аэрн'тальских мастеров. И резала он доспехи человеческих кузнецов так, будто те были сделаны из пергамента. Сверкнув, лезвие обрушилось на кисть гвардейца, сжимавшую горло Эвы. Руны на клинке коротко вспыхнули — и сталь вошла в сочленение доспеха. Ладонь, всё ещё сжатую в перчатке, отбросило в сторону. Из обрубка в лицо Эве ударил фонтан горячей крови. Гвардеец заорал, но второй удар пришёлся ему в шею — туда, где парадный воротник отходил от шлема, оставляя ровно столько места, сколько нужно для хорошего фехтовальщика. Сабля вошла в неё с чавкающим звуком, и вышла с другой стороны. Тело же, ещё не осознавшее смерти, сделало один нелепый шаг и рухнуло.

Пёс даже не взглянул. Он шагнул вперёд, и сабля в его руке превратилась в смертоносный вихрь. Каждый удар сопровождался коротким, свистящим вздохом стали и глухим хрустом — похоронной песней, которую клинок напевал для каждого, кто осмеливался встать на пути.

— Беги! — он рявкнул, даже не оборачиваясь, одной рукой грубо отшвырнув Эву за спину.

Она впечаталась лопатками в холодный камень стены, выбив из лёгких воздух, и увидела, что сам Вальдеон не отступил ни на пядь, став щитом между ней и наступающим строем.

Новый противник бросился на него, занося тяжёлый двуручный меч. Раздался оглушительный визг, и сноп искр выхватил из полумрака лицо Вальдеона, искажённое оскалом. Клинок одного из гвардейцев полоснул по его боку, но пират не дрогнул. Тёмная кровь хлынула, заливая рубашку и брюки, а он лишь оскалился пуще прежнего, обнажая золотой клык. Гвардеец в золочёных латах с глухим лязгом рухнул на плиты, а Вальдеон развернулся к следующему.

— Назад, твари! — прорычал он, и этот звук мало походил на человеческую речь.

Тяжёлая булава врезалась ему в плечо, и он зарычал от боли. Пират уклонился от второго удара, пропуская топор в миллиметре от лица, в ответ рубанув по незащищённой руке.

Эва, прижавшись спиной к холодному камню, видела, как полыхает его глаз. В нём не осталось ни толики обычной бешеной удали. Только огонь одержимости.

— Вальдеон, хватит! — выкрикнула она, и потянулась, чтобы схватить его за руку.

Но он был уже в движении, врезаясь плечом в воина, сбивая того с ног.

— Надо отходить! — выдохнула она с мольбой.

Когда сабля застряла в рассечённом панцире, Вальдеон не стал тратить время. Правая рука метнулась к лицу ближайшего воина. Раздался звук, от которого у Эвы заныли зубы. Пальцы, подгоняемые безумием, сорвали шлем вместе с кожей и волосами. Когти впились в глазницы — Эва услышала влажный хлопок лопнувших глазных яблок. Гвардеец завыл, захлёбываясь кровью.

Вальдеону будто было мало. Он навалился всем телом на следующего, сбивая его на скользкие от кишок доски. Зубы пирата впились в оголённую шею солдата. Яростный рывок головой — и Пёс вырвал кусок горла вместе с трахеей. Фонтан багровой жижи залил лицо, окрасив подбородок и грудь в сплошной алый.

Он уже не чувствовал, сколько ран на его теле. Бок горел огнём, левая рука висела плетью, но это было неважно. Сплюнув плоть себе под ноги, он зарычал на замерший строй, заставляя закованных в сталь имперцев сделать шаг назад.

Когда перед Вальдеоном осталась лишь тишина и груда тел, больше похожих на мясные лоскуты, Пёс обернулся. Дыхание сбилось, пар вырывался из ноздрей клубами в холодном воздухе. С подбородка, смешиваясь со слюной, тянулась густая алая нить. Его единственный глаз, дикий и невидящий, лихорадочно рыскал по сторонам. И нашёл.

Эва не сдвинулась с места, но тело отпрянуло само. Это был не Вальдеон, с которым можно было спорить, шутливо драться или пить в тавернах. Перед ней стоял Безумный Пёс во всей своей красе — Король Ужаса из брошюр нефелийцев, страшных сказок моряков, и ночных кошмаров всех жрецов Донатрикс.

К горлу подкатила волна тошноты. В нос ударил запах свежей крови и смрад вывернутых внутренностей и испражнений. Эву едва не вывернуло. Смотреть на Вальдеона — на то, с каким чавканьем он сплёвывал чужую плоть, — было невыносимо. Удушающее отвращение на миг сковало лёгкие. Она не могла смотреть на это спокойно.

Но капитан в ней оказался сильнее.

Зажав рот ладонью, Эва судорожно вдохнула через нос, заставляя себя сглотнуть горькую слюну, и силой перевела взгляд на пирс, возвращая разуму холодную чёткость. Нужно было оценивать обстановку, пока их всех здесь не похоронили.

Картина боя складывалась паршиво. Хаос разделился на два фронта. Её ребята взяли на себя людей из императорской гвардии. Там дела шли неплохо. Людские воины, несмотря на весь свой парадный блеск, путались в пурпурных плащах, орали, ломали строй и спотыкались о портовые канаты. С ними они бы разобрались. Команда Эвы умела драться грязно, и человеческая гвардия была им по зубам.

Но на левом фланге, где команда Вальдеона вместе с Торгаром пошли против аэрн'тале, творилось самоубийство. Эва прекрасно понимала, что шансов против северных воинов на суше у них нет.

Хаотичная ярость полукровок бессильно вязла в монолитной дисциплине северных воинов. Те наступали как бездушный механизм. Ни одного лишнего замаха, ни единой бреши в строю. Они методично зачищали сектор, выдавливая пиратов к воде. Ещё пара минут, и этот стальной пресс перемелет Торгара и парней Вальдеона в фарш.

— Их слишком много! — крик Эвы потонул в нарастающем гулком громе. — Торгар, мы не прорвёмся!

Торгар слышал её крик. Видел, как человеческие гвардейцы наседают на капитана, как Вальдеон, израненный и истекающий кровью, закрывает её собой, превращаясь в безумного зверя.

Это была беспросветная задница, и Торгар понимал это лучше других. Хуже всего были те, кто прижимал их к воде. Его собственные сородичи. Аэрн'тале. Те, с кем он был одной крови, теперь без тени эмоций втаптывали его друзей в портовую грязь. Глядя на их идеальные шеренги, Торгар ощутил, как внутри закипает злость.

Он смотрел на этот безупречный строй и понимал: он не такой, как они. Не бездушный солдат. Его с самого детства — жестоко и через боль — учили подавлять внутреннюю ярость. Вдалбливали, что истинный аэрн'тале обязан быть холодным, как лёд Стальных Вершин. Он обещал себе никогда не будить то, что спрятано на самом дне его естества.

Но дисциплина была бесполезна против этой стальной стены. Им нужна была не тактика. Им нужен был первобытный, неостановимый ужас.

И Торгар отпустил весь контроль, дав волю ярости, что веками питала их народ до того, как они заковали себя в латы и законы.

Мускулы на спине и плечах вздулись, и с сухим треском лопнула ткань рубахи. Кожа мгновенно покраснела и от тела повалил густой пар, будто внутри Торгара тлела сама память о первородном огне. Зрачки заволокло белесой пеленой. Даже чужая кровь, засохшая на его огромных ручищах, мгновенно потемнела, отливая в свете факелов тусклым багрянцем.

— Торгар… — успела выдохнуть Эва, но имя утонуло в другом звуке.

Рёв, вырвавшийся из груди аэрн'тале, не имел ничего общего с человеческим голосом. Это был грохот скального оползня, смешанный с хриплым рёвом медведя. От одной лишь звуковой волны дрогнули факелы в руках гвардейцев, а у Эвы пронзительно и больно зазвенело в ушах.

Раккар-Тор.

Благословение богини Ирагаст, выжженное в крови древних воинов. Или их вечное, несмываемое проклятие.

Имперские гвардейцы, вышколенные до тупой отваги, лишь на миг замешкались. Для людей этот преобразившийся исполин оставался просто очередной мишенью — огромной, бешеной, но смертной. С боевым кличем, сорвавшимся на визг, они на ходу сомкнули тяжелые щиты и ринулись вперёд.

Но воины аэрн'тале… они замерли.

Их хваленый железный строй и безупречная дисциплина в одно мгновение дали глубокую трещину. Глаза ветеранов, видевшие сотни смертей, округлились. Наступавшие шеренги единым судорожным движением отшатнулись назад, в священном трепете перед святыней. Перед безумным божеством ярости, которое внезапно сошло в этот мир грязи, портовой гнили и чужого дерьма.

Они слышали саги, распеваемые старейшинами у священных костров. Знали истинную цену этой силе — и ту страшную цену, которую платит тот, чьё тело она выжигает изнутри. Самые молодые воины аэрнтале, не осознавая, что делают, коснулись ладонями груди напротив сердца. Этому жесту их не учили на плацах — его помнила сама их кровь и сама кость.

Седоусый командир, чьё лицо было картой старых сражений, побледнел. Его челюсть задрожала, и он хрипло проскрипел на гортанном древнем наречии:

— Рагнар кхольд… Кровь древних горит…

И его отряд, подчиняясь древнейшим охотничьим инстинктам, не сговариваясь сменил тактику. Яростный натиск мгновенно превратился в окружение — так аэрн'тале водят по кругу разъярённых скальных виверн. Один неверный шаг, одна упущенная секунда — и ты превратишься в кучу рваного мяса.

Но Торгар уже не принадлежал этому миру. Меч в его ручищах взвыл, рассекая влажный воздух, и руны на стали вспыхнули ядовито-синим пламенем.

— А-А-А-РГХ!

Первый бросившийся к нему гвардеец успел поднять ростовой щит. Бессмысленно. Удар Торгара сверху вниз не встретил сопротивления: кованая людская сталь сложилась и лопнула, как тонкое олово, а кости руки под ней превратились в кашу. Следующий человек замахнулся алебардой, но Торгар был быстрее. Его тяжелый клинок вошел в плечо гвардейца и по диагонали прорубил его до самого бедра. Тело с протяжным треском распалось на две части прямо на ходу. Скользкие внутренности с глухим шлепком вывалились на холодные камни.

Фонтаны крови ударили в Торгара, коснулись пышущей жаром кожи — и с шипением закипели, испуская пар. Кулак вогнал доспех третьего воина прямо в грудную клетку. Четвёртый, ползший по кровавой жиже, запутался в собственных кишках, волочившихся по земле.

Торгар кружился, как вихрь, а его меч оставлял за собой кровавый шлейф. Его собственная кожа лопалась под страшным давлением раздувшихся мускулов, но эти раны лишь распаляли его ярость. Глаза ничего не видели. Ни друзей, ни порта, ни черного неба. Только мишени. Движение. Плоть, которую нужно разорвать. Сердца, что должны навсегда замолчать.

Имперский офицер бросился на него с копьём. Торгар не уклонялся. Его рука на лету поймала древко, и оно сломалось о его колено с сухим треском, а обломок обратным движением вошёл гвардейцу в щель под шлемом. Пальцы Торгара вцепились в золочёный металл забрала, и он смял его, как тонкую фольгу, вместе с тем, что было внутри. Кости хрустели под сапогами как щебень. Тонкие плёнки внутренностей налипали на лезвие его меча, и он счищал их о броню следующей жертвы.

И Торгар пел.

Низкий, гортанный рокот вырывался из его горла, уходящий корнями в те времена, когда предки аэрн'тале высекали свои руны не на стали, а на самой плоти. Через этот рвущий связки рев в мир смертных снисходила сама Мать Крови и Ярости. Древняя богиня возвращалась к своим детям, чтобы явить миру свой страшный, первобытный голос. Она никогда не говорила через слабых. Её шепот и волю могли принять лишь единицы — лучшие из воинов, чьи тела могли выдержать её священное безумие и не рассыпаться прахом.

И в ответ на этот утробный гимн руны на его мече переродились. Синее сияние погасло, уступив место тусклому багровому свечению, словно внутри клинка заворочался тлеющий уголь, жаждущий выжечь эту ночь дотла.

— Подкрепл… — начал выкрикивать гвардеец, но его голос превратился в хриплый бульк, когда Торгар, низко опустив плечо, врезался в их строй. Пятеро слетели с ног, как разбросанные камни. Его кулак нашёл лицо одного и вдавил в каменные плиты.

— Остановите это чудовище! — визжали люди, в панике разбегаясь. — Почему ваши стоят?! Косматые ублюдки!

«Чудовище»?

Для аэрн'тале, державших строй в двадцати шагах от побоища, человеческое слово было кощунством. Они не видели чудовища. Они видели Кровь Предков, закипевшую в одном-единственном сосуде. Видели легенду о Раккар-Торе — о том, во что превращается их народ, если ярость полностью пересилит разум. Зрелище леденило душу и опаляло её одновременно. Первозданная мощь в её самом чистом и ужасающем виде.

Меч рассёк гвардейца от ключицы до бедра, и две половинки, ещё на миг связанные лоскутом кожи, рухнули врозь, обнажив дымящуюся груду внутренностей.

И вдруг — тишина.

Торгар замер. Его могучая грудь вздымалась, как кузнечные мехи, выталкивая клубы раскалённого пара. С его подбородка, с клыков, с ободранных кончиков пальцев срывалась крупными каплями кровь. Вокруг него лежала чудовищная куча из обрывков алого сукна, раскуроченных доспехов и того, что несколько минут назад было людьми.

И за этим кольцом абсолютной смерти стояли его сородичи. Воины аэрн'тале, синхронно опустившие оружие. В их глазах не было ни капли страха или жалости. Только суровая, ритуальная решимость. Они знали, что делать, пусть в их времена это встречалось всё реже. Древняя кость помнила ритуал усмирения. Воины замерли и задышали в унисон — один медленный, едва слышный вдох на весь отряд. Шеренга за шеренгой, они заставляли сердца замедлять ход. Укрощали саму кровь, погружаясь в мертвенный покой.

Их раса была слишком чутка к звукам. Мир для них вибрировал, и каждого смертного они могли узнать по особенному, неповторимому стуку крови в жилах. Но сейчас Торгар, ослепший от присутствия Ирагаст, искал в этом стуке лишь новые мишени. Бешеный пульс людских гвардейцев обрёк их на смерть, став для безумного великана зовом. Теперь его сородичи усмиряли себя сами, превращаясь в безмолвные тени. Ни единого лишнего удара, ни одного живого эха, которое могло бы выдать их присутствие и направить ярость Матерей Крови на своих.