Избранное

– Вот именно поэтому ты должен взяться за этот материал! – настаивала Алёна.

Для неё это была своего рода психотерапия, ею самой разработанная: снова и снова тыкайся мордой в своё горе – и в конце концов станешь относиться к нему с иронией.

– Правду сказал то ли Маркс, то ли Гегель: история повторяется дважды – в виде трагедии и в виде фарса. Наш ребёнок погиб от реального взрыва реального снаряда. Это – трагедия. А вот это, – он ткнул пальцем в монитор, где был открыт предлагаемый Алёной материал, – какой-то выживший из ума маразматик, если он правда считает, что на его дом упал немецкий снаряд. Какой, к чёрту, немецкий снаряд – на Байкале? Какие, к чёрту, немцы – в Сибири?

– Мне больше некому это поручить. И писать больше не о чем. В конце концов, я твой начальник и приказываю тебе!

– А не пошла бы ты…

Алёна и Виталик давно жили как соседи. В этой толстой сорокалетней тётушке не осталось ровным счётом ничего от прекрасной девушки, которую он когда-то полюбил. Однако руки не доходили наконец оформить развод. Когда-то лишь в последний момент, лишь ради ребёнка руки дошли наконец оформить брак – вдвойне бессмысленно теперь лишний раз поднимать задницу с дивана, чтобы документально зафиксировать то, что и так давно очевидно.

Он не боялся, что она уволит его, даже втайне мечтал об этом: появится стимул наконец зашевелиться и найти что-то более достойное. Алёна же, в свою очередь, понимала, что он ей нужнее, чем она ему: без Виталика издание мигом развалится, ибо давно уже держится лишь на его статьях. Журналистов его уровня в области днём с огнём не сыскать, а ежели кто и сыщется – едва ли пойдёт сюда вкалывать за нищенскую зарплату.

– Ладно, – смирилась она. – К этому старику ты ещё поедешь, попомни моё слово. А пока попробуй раскрутить шахматистку. Надежды мало, многие уже пытались, её папаша к ней никого не пускает. Включи своё неповторимое обаяние, – сказала она с ноткой сарказма в голосе.

– Что за шахматистка?

– Помнишь шестилетнюю девочку, которая обыграла Гаспаряна?

Алёна закрыла файл, который так и назывался «Полоумный дед», и открыла другой – под названием «Шахматистка».

В то время это было сенсацией: никому не известная сибирская девочка побеждает действующего на тот момент чемпиона мира по шахматам. Однако больше она никак себя не проявила, и вскоре о ней забыли. Так и не вспомнили бы, но недавно Гаспарян скончался. Первый канал торжественно объявил, что тот ушёл непобеждённым. Тут-то в сети и подняли историю пятнадцатилетней давности: мол, поглядите на вашего непобеждённого, которого разделывает под орех шестилетняя девчушка. Поначалу многие думали, что это выдумки либералов – лишь бы очернить известного своим патриотизмом гроссмейстера. Но у кого-то нашлась в архивах старая запись той передачи на VHS-кассете. Оцифровали, выложили в интернет – и видео, несмотря на кошмарное качество, стало вирусным.

Виталик ехал на своей «копейке» в посёлок Молодёжный, где жила та самая девочка, которой был уже двадцать один. Остановившись на заправке, открыл ноутбук и снова включил то самое видео. Очаровательная девчушка, на вид ещё меньше своих лет, худенькая, бледненькая, прелестные ямочки на нежных розоватых щёчках, длинные золотисто-каштановые пряди и такого же цвета большущие глаза. Явно боится своего соперника, пробует сосредоточиться на доске, но едва может усидеть на месте, вертит головой в разные стороны, то и дело отвлекается то на камеры, то на Гаспаряна, то на сидящих в зале родителей. Огромный, толстый, красный, носатый, бородатый, словно Карабас-Барабас, гроссмейстер сидит напротив и насмешливо глядит на девочку, лениво переставляя фигуры.

Виталик не разбирался в шахматах. Да и девочка не производила впечатления ребёнка с какими-то сверхспособностями. На его дилетантский взгляд казалось, что единственной причиной неожиданного для всех исхода игры была самоуверенность Гаспаряна: мол, я такой великий, непобедимый – а тут девчонка сопливая. Расслабился – и прозевал хитроумную комбинацию. Может ли такое быть? Но именно так это выглядело в записи: чемпион сам был в шоке, потрясённо уставился на доску, не понимая, как такое могло произойти – но и девочка тоже явно не ожидала, что победит, и столь же потрясённо глядела в зал, радостно подпрыгивая на стуле, изумлённо посмеиваясь и хлопая в ладоши. Это была нормальная реакция нормального шестилетнего ребёнка, без каких-либо признаков аутизма, как можно было бы подумать.

И теперь в их захолустье съезжались репортёры со всей страны, чтобы взять у неё интервью. Всем вдруг стало интересно, кто она такая, как теперь выглядит и что из себя представляет, почему не имела успеха в шахматах и имела ли в чём-то другом. У Виталика была фора, поскольку он жил поблизости и чисто физически успевал добраться до неё раньше столичных коллег. Однако он был не первым, и все предшественники потерпели неудачу. «В любом случае это лучше, чем сумасбродный старик со своим липовым снарядом», – подумал он и продолжил путь.

Лето выдалось на редкость жаркое для тех краёв. Солнце пекло, как в пустыне, небо слепило синевой без единого облачка, ни один листочек не трепыхался от столь желанного ветерка. Было ещё утро, когда он доехал до Молодёжного. Каких-то полчаса в раскалённой машине по пробкам, словно в жарко натопленной бане – и рубашка насквозь мокрая, хоть выжимай, будто пробыл в дороге весь день. Съехал на грунтовку в поисках нужного дома – и дорожная пыль заволокла всё кругом, закрыла обзор и облепила лицо, вызывая приступ кашля.

Когда пыльный туман рассеялся, он увидел на обочине ветхую старушонку в платочке, которая сидела на раскладном стульчике и торговала пирожками. Они лежали перед ней в жестяном ведре и источали божественный аромат.

– Здрасте, бабуля! – поприветствовал её Виталик. – Позвольте спросить…

– Пирожок купи, потом спрашивай, – перебила его старушка.

– Так и быть. – Виталик вспомнил, что проснулся с лёгкого бодуна и до сих пор не завтракал. – С чем пирожки-то?

– Да с чем хошь: с мясом, с картошкой, с капустой, с повидлом.

– Парочку с мясом. Скажите, пожалуйста, где живёт Даша Буренина?

Бабушка покачала головой.

– Не Даша, а Дария, через «и». У нас все её только так зовут. А живёт во-он там.

Она указала пальцем на двухэтажный дом вдалеке на другой стороне дороги. Виталик расплатился за пирожки, поблагодарил старушку за информацию и пошёл в указанном направлении.

Большой и некогда красивый, но теперь староватый и слегка заброшенный дом, кое-где со следами недоделанного ремонта, был огорожен высоким глухим забором. Заглянув в щель, Виталик с удивлением заметил, что на втором этаже на окнах стоят решётки, а на первом – нет. Здоровенная овчарка выскочила из будки и залаяла на него, как только он подошёл к воротам.

Он было собрался позвонить, но тут из дома вышел священник в полном облачении, высокий, худощавый, с аккуратно подстриженной рыжеватой бородкой.

– Здравствуйте. Вы ко мне? – спросил батюшка.

– Доброе утро. Вы, наверное, отец Валерий?

– А Вы, наверное, очередной журналист? – сразу догадался священник, однако без малейшего раздражения в голосе.

– Вы позволите мне увидеться с Дарией? – Он особенно чётко произнёс «и». – Я лишь задам ей пару вопросов.

Батюшка тяжело вздохнул, хотя и с улыбкой на лице.

– Поймите меня, пожалуйста, – сказал он, – дело не в какой-то нашей злонамеренности. Мы ни от кого не прячемся и ничего не скрываем.

– Почему же Вы тогда никого не пускаете к дочери?

– Дело в том, что Дария тяжело больна. Она просто не может сейчас отвечать на Ваши вопросы.

– Не может физически? – всерьёз озаботился Виталик.

– Не то чтобы физически… – замешкался отец Валерий. – Простите, я опаздываю на службу. Мне очень неловко, что Вы зря ехали сюда, но я не могу сейчас пустить Вас в дом. Не обижайтесь на моё негостеприимство. Поверьте, тому есть объективные причины.

– Что поделаешь, это моя работа. – Виталик протянул ему визитку. – Если вдруг что-то изменится, если Ваша дочь поправится и сможет говорить – пожалуйста, свяжитесь со мной.

– Непременно, – ответил священник с интонацией, не вызывающей сомнений в его абсолютной искренности и доброжелательности. – А сейчас прошу меня простить, – в очередной раз извинился он, взял визитку и быстрым шагом направился к новенькому храму, который виднелся на горизонте.

Виталик сообразил, что мог бы его подвезти, но было поздно. От жары голова туго работала. Он думал лишь о том, что сейчас снова поднимет пыль колёсами своей раскалённой «копейки», затем снова полчаса будет ехать в этой парилке по пробкам, молясь о капельке дождя или хотя бы дуновении ветерка, и в итоге вернётся к бывшей, которая снова начнёт впаривать ему старика со снарядом, они будут ругаться до вечера, а потом он придёт домой, напьётся и забудется.

Он достал пирожок, собираясь наконец позавтракать – но тут заметил девушку на втором этаже. Она стояла у окна и смотрела на него сквозь решётку. Она была далеко, но сомнений не было: это та самая девочка с видео!

Даже спустя столько лет её невозможно было с кем-либо спутать: тот же маленький носик, тонкие губки полосочкой и розоватые щёчки с ямочками, та же худоба и бледность, на фоне которой особенно ярко горели те же большущие карие глаза, тот же взгляд испуганного мышонка, как будто напротив по-прежнему сидит большой и грозный Гаспарян. Не было лишь каштановых прядей, но неожиданно короткая стрижка под мальчика удачно подчёркивала её маленькую голову и длинную шею.

Дария улыбнулась ему и скрылась в глубине комнаты – а он так и застыл с пирожком в руке, в одночасье осознав, что никогда уже не сможет забыть её и вернуться к прежней жизни.

2. Принцесса

– Я напишу о ней, но чуть позже, мне нужно время, – отчитался он Алёне и поехал домой. Но по дороге так глубоко погрузился в свои думы, что сам не заметил, как проехал мимо собственного дома и уже битый час бесцельно кружит по городу, не замечая жары.

«Ну уж нет, я ещё не настолько стар, чтобы западать на молоденьких», – думал Виталик, да ничего поделать с собой не мог: лишь мельком увидев вдалеке улыбку Дарии, он не в силах был выбросить эту девушку из головы и непрерывно думал о ней и только о ней.

Наверное, все переходные возрасты чем-то схожи – и в сорок лет серьёзный мужик вдруг снова становится подростком. Впрочем, в амурных делах люди любого возраста бывают примерно одинаково нелепы. Престарелый профессор может запросто влюбиться в юную студентку – и будет вести себя глупее всякого её сверстника.

Примерно так рассуждал его внутренний прожжённый циник. «Что за детский сад? Ты же не вчера родился и давно знаешь, что нет ничего сексуальнее загадочности и недоступности – но в сорок лет так легко попасться на эту удочку? Нет, это несерьёзно, ты же о ней ни хрена не знаешь! Какая она на самом деле? Что за человек? Что из себя представляет? Какой у неё характер? Остаётся лишь фантазировать – и за неимением фактов влюбляться в собственные фантазии. Простор для этого дела как никогда широк, а воображение у журналиста отменное. Ну не ребячество ли?»

В конце концов, не так уж она и красива. Слишком бледная и костлявая. Он никогда не любил худышек, хотя Алёну с годами как-то уж чересчур разнесло. Короткие стрижки у девушек тоже никогда не нравились. И вообще, он всегда предпочитал блондинок или рыженьких, а эта серая мышка – ни то ни сё. Имя Даша совсем не в его вкусе, сразу в памяти всплывает студенческая шутка: «Если Света не светит, Катя не катит, Люба не любит, а Вера не верит – всегда на помощь приходит Даша». Впрочем, Дария через «и» – в этом есть что-то изысканное. Такого он ещё не слышал, небось матушка в святцах нарыла.

Но постепенно к нему пришло осознание одной простой истины: он давно смирился с тем, что жизнь кончена. После гибели сына все те, кого он считал своими друзьями и близкими, формально отзвонились или даже отписались в WhatsApp с соболезнованиями, а потом благополучно о нём забыли. Мало того что не проявили деятельного сочувствия и соучастия, когда это было особенно необходимо – но даже рады были, пользуясь случаем, выкинуть его из профессии, стоило лишь раз дать слабину из-за давящей скорби.

После этого ему уже ничего в жизни не хотелось и было на всё плевать. Он лишь боялся признаться сам себе, что уже не живёт, а доживает как-нибудь оставшиеся дни. Ненавидит свою бывшую, но не разводится и не ищет другую – потому что плевать. Ненавидит свою работу, но не уходит и не ищет новую – потому что плевать. Нет смысла дёргаться, что-то менять, нет смысла вообще ни в чём – потому что всё давно кончено. Не будет больше новых радостей и горестей, новых влюблённостей и расставаний, новых женщин и детей, новой работы и увлечений – да и не надо, потому что уже и не хочется, потому что ничто уже не влечёт и не трогает, не будит интереса и не дёргает за душу. «Просто оставьте меня все в покое».

И вдруг снова, как будто впервые в жизни, как будто ему снова семнадцать – он хочет чего-то, его что-то мучает, терзает, какая-то малознакомая и среднепривлекательная девчонка вновь будит в нём давно забытые желания: любить и страдать, наслаждаться и мучиться, к чему-то стремиться и достигать чего-то. И вот он, словно помешанный старшеклассник, прячется за деревом и наблюдает издали за тем самым окном, чтобы хоть на секунду, мельком её снова увидеть – и готов отдать пару лет жизни за эту секунду.

Но внутренний циник упрямо сопротивляется: «Стыдно себя так вести в твоём-то возрасте! А если кто-то заметит, что ты тут стоишь – что о тебе подумают? Какие слухи о тебе пойдут в этом крошечном городке? Втюрился в молоденькую, как пацан! Видел её лишь мгновение, издали, сквозь окно и решётку, одна улыбка – и сразу башку снесло! В окна тайком подглядывает, старый извращенец! Зачем тебе это? К чему это приведёт? Чего ты добьёшься? Только выставишь себя на посмешище! Чем ты можешь привлечь молоденькую красотку, если сам ты не молод и не красив, не высок и не строен, к тому же пьяница и нищеброд? Сорокалетний женатый алкаш – и дочь священника! Курам на смех. У неё ж наверняка железобетонные нравственные принципы: до свадьбы не касаться, с женатыми не водиться. И длинная очередь претендентов на её невинность – куда более юных, привлекательных и высокоморальных».

Никакого рационального объяснения своим чувствам Виталик найти не мог. Мало ли кругом хорошеньких барышень? Мало ли недоступных и загадочных? Она ведь совсем не его тип, совершенно ему не подходит, и шансы овладеть ею равны отрицательному числу. Почему вдруг именно она и именно сегодня? Что в ней такого особенного, что одна лишь её улыбка так взбаламутила в нём всё то, что казалось давно умершим? Может, просто гормоны от жары разыгрались? Кризис среднего возраста подкатил? Или чисто профессиональное любопытство – загадка, которую трудно разгадать? Журналистский азарт – работа, которую трудно выполнить?

Так и стоя уже который час за деревом, он позвонил своему приятелю Игорьку, который служил в их издании фактчекером. Игорёк этот славился умением про кого угодно найти какую угодно информацию. Как он это делает – никто не знал, но он не раз поражал всех своими шпионскими талантами, что иногда весьма помогало в работе и давало их провинциальной газетёнке неожиданную фору перед столичными гигантами. Виталик попросил его как можно скорее нарыть всё что можно на Дарию, а сам продолжил наблюдать.

Был уже вечер, жара утихла, и с Байкала повеяло наконец прохладным ветерком. Отец Валерий вернулся со службы, и в доме всё зашевелилось. Девушка периодически мелькала в окне, и Виталик жадно ловил каждую секунду, когда мог её разглядеть. Она не выходила из дома и, судя по всему, даже из своей комнаты. Он не видел, чтобы к ней кто-то заходил. Весь день она сидела одна в небольшой каморке с зарешёченным окном, словно в тюремной камере.

«А может, во мне проснулся рыцарь, джентльмен?» – подумалось вдруг Виталику. В самом деле, тут что-то не так. Бедную девушку держат в заточении явно против её воли. Это ненормально, неправильно. Наверняка тут замешаны религиозные предрассудки. Отец Валерий – на первый взгляд, сама кротость и вежливость. Кажется, врежешь ему по носу – а он лишь улыбнётся и рассыплется в извинениях, что нечаянно напоролся на твой кулак. Но журналисту ли с двадцатилетним стажем не знать людей? За этой добродушной личиной вполне может скрываться монстр, домашний тиран, искренне верящий, что спасает дочь от геенны огненной, оберегая от похотливых парней, развратных подружек и прочего вселенского зла.

Виталик и сам когда-то считал себя верующим. Но после того, как жизнь его ребёнка так глупо оборвалась – в мирное время, в дачном Подмосковье, из-за железки, пролежавшей в земле восемьдесят долбаных лет, после того, как он собственными руками собирал своего сына по кускам – он перестал верить в какой-либо разум, управляющий всем этим нелепым хаосом, и не ждал ничего хорошего от религии и религиозных людей, словно они его обманули и тем самым частично виноваты в случившемся.

Священник сказал, что его дочь больна. Но Виталик знал, что такая бледная и худенькая она с малых лет, в остальном же Дария выглядела совершенно здоровой девушкой, которой надо гулять с подружками, ходить на танцы, купаться в Байкале и бегать на свидания с мальчиками, а не торчать в четырёх стенах. Впрочем, и несчастной она почему-то не выглядела. Казалось, ей вполне неплохо наедине с собой, она осознанно выбрала уединение, ни в чьём обществе не нуждается и прекрасно себя чувствует в своём добровольном затворничестве. Вот до чего доводит сила родительского внушения, религиозный гипноз, которым затуманил её разум папаша-поп!

Так вот в чём всё дело! Вот что так привлекло Виталика! Древняя как мир фантазия всех мужчин о спасении сказочной принцессы! Он нашёл идеальную кандидатуру на эту роль: страждущая в неволе красавица, томящаяся под замком в доме злодея-тирана! Её мнимая болезнь – враньё, отговорка во избежание лишних вопросов. И пусть небритый алкаш с пивным пузом не очень тянет на принца, а ржавая «копейка» – на белого коня – девушку нужно немедленно, во что бы то ни стало вызволить из плена, увезти из этой затхлой тюремной камеры, в которую заточил её этот религиозный фанатик!

Уже темнело, в доме включили свет, и он наконец увидел Дарию внизу, на первом этаже без решёток. Она поужинала с родителями, а потом они явно стали о чём-то спорить, хотя вроде бы мирно, без истерик и драк. Кажется, её заставляли принять лекарство, которое она не хотела принимать, и вернуться в комнату, в которую она не хотела возвращаться. Подозрения Виталика подтверждались.

Снаружи не было ни души, и в надежде расслышать хоть слово он подкрался ближе, опасаясь лишь пса, который тут же вылез из будки и угрожающе зарычал. Наконец до его уха донёсся нежный, высокий, совсем детский голосок Дарии, обращённый к отцу:

– Мне бы выйти подышать на минуту! Дай хоть мусор вынесу!

И тут многочасовое стояние за деревом наконец оправдало себя: девушка вышла за ворота с мусорным пакетом и даже перешла безлюдную улицу, чтобы бросить его в бак. Виталика она в темноте не заметила, зато он наконец смог её как следует разглядеть, о чём ещё минуту назад только мечтал.

Она была выше, чем он думал, почти с него ростом, но всем своим видом походила на ребёнка, который пытается казаться взрослым: задорную искорку во взгляде прятала за строгим монашеским взором, летящую девичью походку – за важной учительской поступью, ровную спину будто нарочно сутулила, а зоркие глаза щурила. Словно рождена была играть и веселиться, но по какому-то внешнему принуждению выдавливала из себя серьёзную зрелую женщину. Она явно не готова была ко встрече с посторонним: ёжик на голове несуразно торчал, серое платьице было великовато, видимо снято с матушки, слегка помято и испачкано, на босоножке сломан замок. Однако в глазах Виталика всё это лишь органично дополняло образ нищей страдалицы, который он себе нарисовал.

Грозный тюремщик наблюдал из окна, но в доме горел яркий свет, а на улице хоть глаз выколи. На обратном пути на какую-то секунду она вышла из поля зрения отца – и Виталик решился.

– Дария! – позвал он из темноты.

Девушка вздрогнула и обернулась. Посмотрела пристально, чуть исподлобья. Ни капли страха перед незнакомым мужчиной не было в её взгляде. Она будто хотела с ним пококетничать – но правила обязывали быть подчёркнуто холодной. Виталик, всегда смелый и раскованный в общении с девушками, впервые в жизни покрылся ледяным потом и замер, боясь подойти ближе.

– Ты кто? – сразу заговорила она на «ты», что немного придало ему смелости.

– Я хочу помочь тебе. Мне кажется, тебя держат в этом доме, как в тюрьме, против твоей воли, – перешёл он в активное наступление.

Дария едва заметно улыбнулась с какой-то хитринкой в глазах: мол, много ли ты понимаешь, тоже мне защитник нашёлся. Виталик почувствовал себя полным идиотом: сейчас она пошлёт его к чёрту, вернётся в дом – и на этом всё кончится.

– А ты, значит, сказочный принц, который явился меня спасти? – вдруг словно прочла она его мысли. При этом в голосе её не было ни тени сарказма.

– Почему бы и нет? – вмиг осмелел Виталик от таких речей.

Дария оглянулась кругом и заметила его машину. Широко улыбнулась, будто из вежливости сдерживала смех.

– И ты приехал за мной… на этом?

– Чем богаты.

Тут она не выдержала и рассмеялась, хотя и почти беззвучно, чтобы не услышали в доме.

– Хочешь прямо сейчас меня увезти? – невзирая на смех, спросила она вполне серьёзно, без малейшей иронии.

– Залезай, – смело ответил он, кивнув головой на «копейку».

– Ладно, поехали, – произнесла она так просто, будто незнакомые мужчины каждый день предлагают ей с ними уехать. И прямо так, в чём была, украдкой, чтобы не заметил отец, засеменила к машине.

Часто ли наши самые дерзкие, нереальные фантазии так скоро и в такой точности воплощаются в жизнь? Немудрено, что в тот самый момент, когда Виталик завёл мотор и машина с Дарией на переднем сиденье тронулась, он окончательно и бесповоротно потерял голову.

3. Вероника

Всю дорогу до Иркутска она ехала молча и глядя в окно с таким любопытством, будто впервые оказалась за пределами дома. А он едва дышал от избытка чувств и боялся даже взглянуть на неё, не веря, что всё это происходит в реальности, а не снится ему. Он понимал, что, в сущности, похитил девушку и отец будет её искать, поэтому опасался везти её к себе домой. Тем более что там была Алёна. Хотя той давно было плевать, с кем он приедет и приедет ли вообще, ему всё же не хотелось попадаться ей на глаза с Дарией. Или, скорее, попадаться Дарии на глаза с Алёной.

Была уже почти ночь, когда они приехали в гостиницу «Ангара». Сняли двухместный номер на самом верхнем этаже этой громадины. Оттуда открывался прекрасный вид на ночной Иркутск, и девушка восторженно уставилась в окно. Невзирая на её поразительную, безбашенную решимость, Виталик ни на что особо не надеялся этой ночью – всё же дочь священника, первый день знакомства. Да и не для того она была нужна ему. Чтобы избежать малейшего напряжения, недопонимания между ними, он поспешил её успокоить:

– Не бойся меня, я не стану к тебе приставать.

– Мужчина, говорящий девушке «я не стану к тебе приставать» – всё равно что подсудимый, говорящий присяжным «я невиновен».

Все его чувства в тот момент были настолько гипертрофированы, что он едва сдержался, чтобы не расхохотаться на всю гостиницу. Однако Дария внезапно погрустнела и снова уставилась в окно.

– Я не боюсь тебя, – сказала она. – Всё это совершенно не важно.

– Почему? – не понял Виталик.

– Потому что я скоро умру.

Он подошёл к ней и вгляделся в её глаза, чтобы понять, всерьёз ли она это сказала. Вроде бы такими вещами не шутят, но он уже понял, что от этой девушки можно ожидать чего угодно. Однако в глазах её он заметил слёзы. Тут же вспомнил слова отца Валерия: «Моя дочь тяжело больна» – и внутри сразу что-то оборвалось.

– У меня раковая опухоль в матке. Думаешь, почему у меня такие короткие волосы? Куда делись мои дивные золотисто-каштановые пряди? Всё эта проклятая химия. Мне осталось не больше месяца.

У него в голове тут же всё сложилось. Вот почему она так легко согласилась уехать с первым встречным: решила оторваться напоследок, пуститься во все тяжкие. Может, умрёт быстрее, но зато проживёт последние дни в своё удовольствие, нагуляется напоследок, накатается, пусть и в ржавой колымаге, но зато с каким-никаким влюблённым в неё мужчиной – вместо того, чтобы сидеть в четырёх стенах на уколах и таблетках под жалостливые взгляды родителей и тихо страдать, словно уже умерла, погребена и всеми забыта. Не лучше ли прожить меньше, но зато полной жизнью? Не важнее ли качество жизни её количества?