Избранное

Юрий Бараташвили

Избранное

Страх пустоты

Катеньке

экзистенциальная повесть

Ум при своём разложении выделяет

истину.

Платонов

Пролог

У нас в школе был мальчик-пророк. Всякий раз угадывал, кого к доске вызовут, кто какую оценку получит… А как-то раз подошёл ко мне, ткнул в меня пальцем и говорит: «Ты умрёшь». Прошло девяносто лет – и я действительно умер.

Другие всё твердили мне: «Не пей столько водки – доведёшь себя до могилы!» Тоже ведь правы были: каждый Божий день квасил – вот и почил на сотом году.

Некоторые ждали, ждали – уж думали, не дождутся. А куда деваться – все в итоге получили своё. Непонятно только, о чём я тут собрался рассказывать, если меня уже нет на свете. Как говорится, умер сам – не мешай другим.

А дело вот в чём: моё последнее предсмертное решение повлияло в итоге на стольких людей и имело такие масштабные последствия, что по значению своему превзошло всю мою долгую и никчёмную жизнь.

I

Молодой человек – назовём его Александр – нервно ходил по комнате из угла в угол, покусывая ногти, то и дело боязливо поглядывая на улицу. Ему казалось, за ним следят. Вон тот чёрный фургон неспроста уже который день стоит возле дома. А вон та странная парочка так и косится битый час прямо на его окна. Разумеется, они знают, что он дома. Почему же наконец не поднимутся и не арестуют? «Что делаешь, делай скорее». К чему эта бесконечная пытка неопределённостью? Или в ней весь смысл?

Он всегда был аполитичен и ни разу не замечен ни в чём, что хоть отдалённо напоминало бы протестную акцию. Когда друзья-либералы один за другим покидали страну и твердили, что ему тоже «пора валить», что здесь будет только хуже – он и не думал спорить, лишь понимающе кивал и искренне желал удачи на новом месте, но всё же сам никуда не дёргался: мол, посмотрим, когда-нибудь, может быть…

Когда ему в сотый раз повторяли знаменитую цитату пастора Нимёллера, он отвечал, что если так рассуждать, то жить надо на другой планете, всегда и везде за кем-то приходят, а у нас, слава Богу, не тридцать седьмой год и совсем уж без причины абы кого не хватают. Невозможно из-за каждого сомнительного ареста бросать всю с таким трудом налаженную жизнь и начинать её заново где-то ещё.

Однако такие уж нынче времена: гребут всех подряд по каким-то притянутым за уши поводам. Фирма, где он работал, производила вроде бы совершенно безобидный контент. А если и нет – он-то тут при чём? Простой технический служащий, уж точно не отвечающий за содержимое продукта. И вот на́ тебе – гендиректора внезапно арестовали по абсурдному, очевидно надуманному обвинению, а вслед за ним полетели все вплоть до курьеров и уборщиц, которые знать не знали, чем занимается компания. Кто-то успел слинять за кордон, кто-то скрывался, но ясно было, к чему всё идёт: рано или поздно посадят всех.

Вот и наш Александр ожидал ареста с минуты на минуту, дрожал от страха, скрипел зубами и лихорадочно соображал, что ещё можно предпринять, куда уехать и где спрятаться. Только что с ним связался лучший друг и коллега – айтишник, которого взяли вчера. И ведь умудрился же как-то позвонить прямо из камеры, с информацией, как говорится, из первых рук:

– Саня, беги, за тобой уже едут!

Не прошло и пяти минут – звонок в дверь. Александр замер, покрылся ледяным потом и боялся даже вдохнуть. Воскресли в памяти жуткие слухи о том, что творится в нынешних застенках. Представил, как его пытают, заставляют сдавать друзей и коллег, а потом сажают в камеру с матёрыми уголовниками. Вспомнил сцену из фильма «Хрусталёв, машину!», где урки насилуют героя в грузовике. Александр – изнеженный, избалованный комфортом москвич, который даже не дрался ни разу – разумеется, не выживет в таких условиях, сломается в первые же дни.

Может, не открывать, сделать вид, что его нет дома? Не станут же они ломать дверь. Но ведь это вопрос времени, рано или поздно его схватят. Ожидание ареста страшней самого ареста – адские муки лишь продлеваются, а наши доблестные органы от лишней беготни становятся ещё злее.

Всё это за секунды пронеслось в голове, прежде чем он решился подойти к двери и глянуть в глазок. Но он никак не ожидал увидеть то, что увидел: там стоял маленький и толстый, лысый и неопрятный мужичок, совершенно ему не знакомый и явно не из полиции. Может, очередной рекламный агент пришёл что-то впаривать в самый подходящий момент? Но ведь он не звонит во все квартиры подряд, а терпеливо ждёт, пока ему откроет Александр – значит, пришёл по адресу. Кто же он такой и чего ему надо? Любопытство превозмогло страх – и Александр открыл.

– Здравствуйте. Вы кто?

– Добрый день, Александр. Вы меня не знаете, но я могу вам помочь.

– В чём именно помочь? И каким же образом?

– Позволите войти? Хуже не будет.

«И то верно, – подумал Александр. – Что бы там ни было, хоть отвлекусь». Он впустил гостя и усадил за стол.

– Как мне вас называть?

– Лучше вам не знать моего имени. Я представляю организацию, которая оказывает особые услуги таким, как вы.

– Таким, как я – это каким же, позвольте узнать?

– Людям, которых неминуемо арестуют в ближайшее время.

– Откуда вы знаете… – едва открыл рот Александр, но гость явно ждал этого вопроса и тут же перебил:

– Наши источники информации не должны вас волновать. Гораздо важнее то, что в ближайшие минуты за вами приедут – и времени на раздумья у вас немного.

– Как же вы собираетесь меня спасти?

– Я поселю вас в особой квартире, где вас никто никогда не найдёт. Даже вы не будете знать, где находитесь, это будет известно только мне. Я буду приносить вам еду и обеспечивать всем необходимым, но вы не сможете выйти оттуда и должны будете сидеть тихо, не подавая признаков жизни.

– И сколько же мне там торчать?

– Как бы то ни было, терять вам нечего. Это явно лучше, чем тюрьма. И там вы будете в безопасности неограниченное время – столько, сколько потребуется.

Александр облегчённо вздохнул. Неужели проблеск надежды? Неужели получится избежать ареста? Он одинок, родители умерли, девушки нет, друзья разъехались или уже сидят – никто не будет искать его, кроме полиции, никто не будет по нему плакать. Ничто не держит его в этой жизни теперь, когда и работы больше нет, и свобода под вопросом.

Сейчас для него важно лишь одно: там, в этой тайной квартире, он сможет хоть какое-то время пожить без удушающего страха. Там его ждёт самое вожделенное и долгожданное – то, чего люди обычно не ценят, пока не потеряют. Как сказал один поэт:

Мильонеру – снится нищета. Оборванцу – золото рекой. Мне – моя последняя мечта, Неосуществимая: покой.

– Сколько же стоят ваши услуги? – спросил он загадочного незнакомца.

Тот молча достал листок бумаги и написал на нём цифры, которые поначалу повергли Александра в шок.

– Вы с ума сошли? Это всё, что у меня есть!

Но у гостя и на это был явно готов ответ:

– Не так уж много за спасение вашей жизни, не правда ли? Выбирая между деньгами и свободой, что бы вы предпочли? Кроме того, вам следует уяснить себе три вещи. Во-первых – долгое время мне придётся кормить и содержать вас, то есть тратить ваши деньги на вас же. Во-вторых – я рискую сам оказаться в тюрьме. Наконец, в-третьих – если вы откажетесь, вас сегодня же арестуют, и все ваши средства так или иначе будут конфискованы. Так кому же вы охотнее передадите свои сбережения – мне или государству?

Выбор был очевиден, и Александр отдал всё и доверил свою жизнь этому странному человеку, который посадил его в свои старенькие «Жигули» и повёз неизвестно куда. Ещё пару дней назад он и сам счёл бы такое решение опрометчивым, если не сказать безрассудным. Но в конце концов, что с ним могли сделать хуже, чем уже сделали?

– Вы должны это выпить. До дна. – Толстяк протянул Александру бутылку с прозрачной жидкостью. Ни вкуса, ни цвета, ни запаха – просто вода.

– Что это?

– Как я уже сказал, вы не должны знать, куда мы едем. Поэтому вы уснёте и проспите всю дорогу.

Александр выпил и моментально отключился. Ни снов, ни видений, ни чувства времени – словно закрыл глаза и через мгновение открыл в другом месте. Вот он уже лежит на кровати, а Толстяк сидит рядом за столом в ожидании его пробуждения.

Огляделся: квартира-студия, маленькая, всего метров двадцать, но так мало мебели, что даже просторно. Слева от входа – туалет, затем небольшая кухня с парой шкафчиков, электрической плиткой и низеньким холодильником. В углу – мусоропровод, прямо в квартире, как бывало в советских коммуналках. Напротив двери – широкое занавешенное окно с батареей под ним, приоткрытая форточка для свежего воздуха. Справа – столик, стульчик и кровать. Всё было предельно простое и дешёвое, однако новое, явно ещё никем не использованное.

– Просыпайтесь, Александр.

– Сколько я проспал?

– Вам сейчас нужно понять главное, – ушёл он от ответа. – Вы должны жить здесь максимально тихо, ничем не выдавая своего присутствия. Никто не знает, что вы здесь. Ваши соседи думают, что квартира пуста. Они должны думать так и дальше – это залог вашей безопасности. В противном случае я не смогу вам помочь. Выдадите себя – и больше меня не увидите. За последствия не отвечаю. Вы не должны включать свет, открывать шторы и выглядывать в окно. В холодильнике еда на неделю, потом я приду и принесу ещё. На этом я вас оставлю. Желаю удачи.

Толстяк осторожно приник ухом к двери, затем быстро и бесшумно, насколько возможно, открыл и закрыл её за собой. Наш герой остался один в тишине и полутьме.

Вопреки предостережению, он тут же подошёл с краю к окну, чуть отодвинул штору и глянул на улицу так, чтобы этого нельзя было заметить снаружи. Увиденное слегка поразило его: бесконечная прямая без единого деревца, только одинаковые маленькие пятиэтажки по обеим сторонам. Даже местный, прожив тут всю жизнь, не отличит родной дом от других, будет идти и считать дома, чтобы найти свой. Ни единой живой души, ни единой машины. И внутри, и снаружи всё было таким серым и унылым, что казалось, цветные фотографии этого места ничем не будут отличаться от чёрно-белых.

Однако здесь он в полной безопасности, ему нечего бояться, никто и ничто его не побеспокоит. Он лёг на ту же кровать, раскинул руки, вдохнул полной грудью. Наконец-то покой, никуда не надо бежать, ни о чём переживать, можно просто расслабиться и отдыхать. Он словно герой фильма «Пианист», спрятанный от нацистов – в этом было даже нечто романтичное. Раньше он счёл бы кошмаром это вынужденное заточение в четырёх стенах на неопределённый срок, но в нынешних обстоятельствах это была мечта, неожиданно свалившаяся ему на голову в тот самый момент, когда казалось, что жизнь кончена.

Он не знал, что ему предстоит провести здесь остаток дней.

II

Сколько было разговоров про интернет-зависимость! Мол, современная молодёжь и пяти минут без гаджетов не протянет. Но ведь это лишь первая, низшая ступень гораздо более сложной проблемы. И для нашего Александра далеко не самая страшная. Он был слишком умён, образован, начитан, чтобы страдать без смартфона. Может, и предпочёл бы сейчас почитать книгу, послушать музыку, посмотреть сериал, но и в своём глубоком внутреннем мире чувствовал себя вполне комфортно. Словно погрузился в далёкое детство, когда интернета почти не было, так что его отсутствием Александра не напугаешь.

Однако что-то же надо делать, чем-то надо себя занять. Первое время он изучал обстановку. Больше всего поражала абсолютная тишина, какой никогда и нигде невозможно найти в городе. Казалось, он слышит стук собственного сердца, а дышит так громко, что могут услышать соседи через стену. До его ушей доходили только те звуки, которые издавал он сам, словно во всех этих бесконечных пятиэтажках жил только он.

Но тем страшнее было нарушить эту всеобъемлющую тишину. Всякий раз, когда он случайно задевал угол кровати, ударял вилкой о тарелку, даже просто чихал или кашлял – казалось, всё кончено и через минуту за ним придут. Смыв унитаза или кипение воды в кастрюле оглушали своим грохотом и заставляли мысленно прощаться с жизнью.

Однако вскоре слух приспособился – вероятно, стал таким чувствительным, что, вернувшись в столицу, он бы моментально оглох. Постепенно перестал бояться мелкого шума, поскольку не слышал такового от соседей. Видимо, звукоизоляция здесь неплохая.

Да и есть ли они – соседи? Чуть отодвинув край шторы, он подолгу глядел исподтишка на улицу и соседние дома, ожидая увидеть хоть малейшие признаки жизни, хоть одного человека или машину. Но бесконечная прямая в обе стороны была совершенно пустынна. Не было даже бродячих животных, птиц, насекомых. Только одинаковые серые домики, в каждом, очевидно, по двадцать таких же серых квартирок. Сам он был на третьем из пяти этажей, вход со двора, так что он не мог даже видеть, заходит ли кто-то или выходит. В двери не было глазка, чтобы он мог хотя бы выглянуть в коридор.

Человек – животное социальное, и следующая ступень проблемы гораздо более значительна: нам необходимо общение. Интернет – лишь одно из средств, суррогатов, если угодно. Во все времена человеку прежде всего был необходим другой человек.

В одном аргентинском детективе герой по-своему наказал маньяка, который убил его любимую девушку и ушёл от правосудия: запер его в клетке у себя на заднем дворе, долгие годы держал там и кормил. Когда всё это дело обнаружил полицейский, маньяк умолял лишь об одном: «Пожалуйста, скажите ему, чтобы он со мной разговаривал!»

Толстяк приходил раз в неделю, и Александр с каждым разом всё больше жаждал задержать его подольше и перекинуться парой слов хоть о чём-нибудь. Однако тот избегал всякого общения, старался оставить еду и скорее уйти, словно опаздывал на важную встречу.

Ночью на улице не было никакого освещения, однако звёзды светили так ярко, как он никогда и нигде не видел. Отсюда возникли его первые мысли о том, где он находится. В отключке он был, очевидно, недолго, не больше пары часов – а значит, далеко увезти его не могли. Но где в Подмосковье или ближайших областях может быть подобное место? Вроде бы теплее, чем в Москве, выше влажность, частые дожди и почти постоянный ветер – сильный, но тёплый. Не может же он быть настолько далеко от дома, чтобы сменился климат?

Однако где в густонаселённой европейской России можно найти столь беспредельную тишину и столь яркое звёздное небо? И почему даже в самую ясную погоду на горизонте в обе стороны не видно ни одного деревца и ни одной другой постройки, кроме этих бесконечных серых пятиэтажек? Место, где он оказался, всё больше притягивало его своей загадочностью. Толстяк на все вопросы лишь отмахивался, не давал даже отдалённого намёка на их географическое положение.

Еда, которую ему приносили, не отличалась изысканностью и разнообразием: картошка, которую приходилось чистить ногтями, макароны, сосиски, хлеб, колбаса, сыр, яйца, различные консервы, чайные пакетики – но всё без заводских упаковок и этикеток, так что невозможно было понять, где куплено. У него был один консервный нож, одна тарелка, одна вилка, одна чашка, одна чайная ложка. Он пил воду из-под крана – по заверениям Толстяка, кристально чистую – и грел её в кастрюле, поскольку не имел даже чайника.

У него была только та одежда, в которой он сюда прибыл, и стирать её приходилось в раковине обычным мылом. Чтобы подольше её не изнашивать, он стал ходить по квартире голым, пока не наступал долгожданный день прихода Толстяка – в остальное время Александра всё равно никто не видел.

В какой-то момент безделье стало накрывать его, накатывать, словно паническая атака, придавливать своей непомерной тяжестью. Он стал ходить туда-сюда по комнате, пока не начинала кружиться голова. Пытался измерить площадь, не имея рулетки, собственным ростом: ложился на пол и мысленно помечал, где начинается и заканчивается его тело, чтобы хоть примерно подсчитать, сколько Александров поместится на полу – выходило что-то около двадцати.

В первые же недели он заметил, что мышцы атрофируются из-за недостатка подвижности. Спал долго и крепко, а просыпался всё равно почему-то разбитым, словно полночи бухал. Встать и добрести до туалета вскоре стало уже не легче, чем пробежать марафонскую дистанцию. От мытья посуды или стирки уставал так, словно отработал смену в шахте.

И тогда он начал делать зарядку, что всегда считал полезным, но, как и большинство людей, ленился. Теперь это было для него ещё и спасительным убийством времени, поэтому тренировался он особенно долго и усердно, многократно повторял одни и те же упражнения, пока не валился без сил.

Онанизмом он занимался по три раза на дню. Желания не было, как и возможности смотреть порно, чтобы хоть как-то себе помочь – достичь кульминации не удавалось иногда по целому часу. Усталость порой была сильнее, чем от зарядки, руки болели так, что вилка казалась тяжелее пудовой гири. Но всё же и это было спасительным убийством времени.

Позже он дошёл до того, в чём постыдился бы признаться, как человек умный и деятельный: играл сам с собой в города, вспоминал стихи, которые когда-либо учил наизусть, и сочинял новые, откровенно дурацкие рифмы с похабными шуточками. В какой-то момент даже пытался сосчитать волосы на голове. Воскрешал в памяти все споры, какие доводилось вести, и мысленно продолжал дискутировать с оппонентами, едва слышно шевеля губами, придумывал всё новые и новые аргументы обеих сторон, отыскивал всё более удачные формулировки.

Понимая, что любой гаджет может выдать его местоположение, он чуть не на коленях умолял Толстяка принести хотя бы игральные карты, чтобы он мог раскладывать пасьянс, а ещё лучше – тетрадь и карандаш, чтобы вспомнить подростковое увлечение сочинением детективных рассказов. Но тот отказывал, даже не объясняя причин.

В конце концов парень докатился до того, что серьёзно, очень серьёзно, слишком серьёзно увлёкся почёсыванием собственного тела. Это появилось как что-то вроде нервного тика, но постепенно выросло в целую концепцию: десять минут он чешет правую руку до локтя, десять – выше локтя, следующие десять – левую ногу до колена и так далее. Мысленно делил тело на участки, которые методично проходил один за другим в строго определённом порядке. Ни один миллиметр кожи не должен был остаться не почёсанным. Вскоре он заметил, что пол усеян белым порошком его эпидермиса, словно мукой. Не имея веника, стал собирать его голыми руками в пустые банки из-под консервов, поражаясь тому, что за пару недель банка целиком заполняется его кожей.

Маникюрные ножнички были одним из немногих приспособлений в его распоряжении, и он тщательно подстригал ногти, чтобы не слишком себя царапать. Однако кожа покрылась красными пятнами и болячками. Александр и в этом нашёл важное дополнение к своей науке: счёсывать болячку нужно аккуратно и правильно, держа руку или ногу неподвижно и строго параллельно полу, чтобы капелька крови застыла ровным кружочком. По утрам он с упоением отколупывал эти красные кругляшки и наблюдал, как на их месте образуются такие же новые. А старые складывал в другую банку, которая наполнялась ещё быстрее, и радовался тому, какие они ровные и одинаковые.

В своё время прочитав «Мёртвые души», он счёл художественным преувеличением то, что Тентетников полдня протирал глаза. И вот он сам тратит целые дни на почёсывание, хотя совсем недавно ни за что не поверил бы, что будет заниматься такой чепухой, да ещё с таким увлечением. Это оказалось настолько эффективным убийством времени, что казалось, он мог написать об этом книгу, защитить диссертацию на тему «Как можно чесаться и как делать это лучше всего».

Однако всё это было лишь отсрочкой. Рано или поздно его неизбежно должно было настигнуть нечто гораздо более значительное и страшное.

III

Я не обладаю талантом Томаса Манна, чтобы сотни страниц описывать бездействие увлекательнее, нежели любое действие. Поэтому сразу выложу все карты на стол и дам немного теории, ибо то, с чем столкнулся в итоге наш герой, гораздо проще объяснить, нежели описать. Хотя и объяснить непросто.

Как влияет на человека вынужденное длительное безделье – тема не исследованная, хотя, может быть, достойная исследования больше, нежели любая другая. Видимо, на такое исследование просто нет запроса. Казалось бы, что же тут особенного? Ну сидит человек безвылазно в одной комнате и ничего не делает, пребывает наедине со своими мыслями день, месяц, год… Что он при этом испытывает и как эта ситуация меняет его – никто толком не знает и, главное, даже не подозревает, что в этом кроется нечто сколько-нибудь значительное.

Может быть, дело в недостатке живых свидетелей, которые прошли бы через это и убедительно поведали о своём опыте. Будем честны: что бы мы знали о холокосте, не будь Анны Франк, Ханны Арендт, Виктора Франкла, а потом, как следствие, «Пианиста» и «Списка Шиндлера»? Было бы столько разговоров об этом? В Руанде в девяносто четвёртом было не лучше, но все об этом забыли, потому что никто не оставил душещипательного художественного описания, кроме разве что Терри Джорджа.

Однако в нашем случае, как бы это ни казалось просто и доступно, пережили подобное лишь очень немногие. И рассказать об этом скорее не захотели, чем не смогли: во-первых, неприятно, а во-вторых, никто не поймёт. Это явление не имеет даже названия, хотя мало что может сравниться с этим опытом по масштабности и значительности влияния на личность.

Как говорит один писатель, Наполеон на Эльбе «целыми днями ходил по берегу, заложив руки за спину, и смотрел на горизонт». И вот спустя почти год таких прогулок по острову он каким-то чудесным образом оттуда сбегает, хотя это казалось невозможным, но сбегает уже другим человеком: зловещий тиран, не моргнув глазом угробивший миллионы ради своих безумных военных авантюр, начинает жалеть людей. Отказывается от террора, который для него дело привычное, а теперь, очевидно, единственное средство удержания власти, о чём твердят ему все вокруг. Кто-то даже услышал от него немыслимое: «Я теперь частное лицо, а для спасения частного лица жертвовать другими жизнями невозможно». И, конечно же, в результате он проигрывает всё что можно и очень скоро оказывается на другом острове, где умирает в жестоких муках.

Тот же писатель считает и Ленина фигурой возвышенной, потому что у него «была длительная болезнь, связанная с изоляцией от внешнего мира – он мог переосмыслить то, что сделал». В отличие, например, от Гитлера, который «так ничего и не понял – Бог не послал ему даже тяжёлой болезни, чтобы был повод призадуматься». И вот Ильич, по свидетельству охранников, воет на луну. И где-то даже произносит: «Мы провалились».

Так что же происходит с человеком, который надолго остаётся наедине со своими мыслями? И почему изоляция на нас, социальных животных, влияет порой сильнее, нежели любое взаимодействие с другими людьми?

Испокон веков люди искали способы расширить своё сознание и постичь истину, лежащую за пределами обычного восприятия. На этом стоят все религии и философские учения. Умнейшие люди давно поняли, что истина – не где-то снаружи, а внутри нас. И как только не истязали себя, чтобы её из себя извлечь!

Гурджиев выделял три пути познания: путь монаха, путь факира и путь йогина – и, в свою очередь, проповедовал четвёртый путь, который даже не требовал отказа от обычной жизни. Глубина его прозрения в том, что истина – гораздо ближе, чем кажется, буквально у нас под ногами. Но даже он не сделал последнего шага.

В одном французском ужастике додумались до того, что истина якобы открывается человеку на пределе физических страданий, и создали целую организацию, которая зверски пытала людей. Наконец одна несчастная девушка на последнем издыхании что-то нашёптывает главной тётке – и та сразу пускает себе пулю в лоб. Вроде дурацкий фильм – а как глубоко копнули! Вероятно, сами не поняли. Ведь в этом же вся суть: человек на самом деле не хочет знать истину, боится её узнать.

Как говорит милая героиня одного рассказа: «Каждый думает, что выбрал бы красную таблетку – но лишь потому, что убеждён: там будет именно то, чего он ожидает». Большинство людей и вовсе уверены, что уже знают истину, и рады открыть её нам, неразумным. Любой идиот уверен, что 99 % людей – дураки и именно он входит в 1 % умных. А если уж истязать себя ради истины – то ради той, которая стоит моих страданий, той, которая откроет глаза моим оппонентам, лишит их малейшей возможности увильнуть от признания своих заблуждений!