Избранное

Семён повернулся к Александру:

– Пистолет в ваших руках. А убитая – ваша подруга.

Александр схватил Лаврентия за шкирку и потащил к выходу. Все вереницей потянулись за ними. Тщедушный паренёк послушно болтался в его руке, словно игрушечный. Александр притащил его к телу Марии и повернул к ней лицом. Лаврентий закрыл глаза, произнёс тихо и спокойно, как молитву:

– Если я прав – моя жизнь не кончится. Если нет – всё бессмысленно, но я уже этого не узнаю.

Это были его последние слова. Александр выстрелил ему в затылок, и Лаврентий рухнул рядом с Марией лицом вниз.

Тут дверь дома напротив тихонько открылась, и из неё боязливо выглянула милая полненькая брюнетка:

– Чё у вас тут творится? Меня не застрелите?

– В вашем доме тоже все прячутся, как и мы? – спросил Семён.

– Как и во всех этих домах, на всей улице.

– Вы уже посылали кого-то на разведку? – спросил Александр. – Знаете, что это за место? Где мы все находимся?

– А вы разве не в курсе? – удивилась девушка. – Мы на острове.

IX

Наутро была ясная, тёплая, солнечная погода, и наши герои занялись изучением острова.

Он был продолговатой формы, километров пять длиной и не больше километра шириной. Одна длинная, идеально прямая асфальтированная улица, на которой в ряд стояли по полсотни одинаковых домиков с обеих сторон, в каждом по двадцать одинаковых квартирок. За несколько следующих дней обошли все квартиры, шестьдесят из них оказались пусты – таким образом, на острове было 1940 человек.

За домами были только песок и море – солёное и прохладное даже в тёплую погоду. Среди жителей нашёлся географ, который сказал, что остров протянут с севера на юг и находится, судя по всему, где-то на севере Атлантики, в районе Англии.

На северном конце была отвесная скала метров десять высотой. На южном – здание покрупнее с какой-то техникой, проводами и трубами. Нашёлся и инженер, который пояснил, что это опреснительная установка, котельная для нагрева воды и электрический трансформатор. На крышах всех домов стояли солнечные батареи, которые, очевидно, питали весь остров. Больше ничего на острове не было, и ни с одной точки берега на горизонте не было видно никакой другой земли, только бескрайние просторы океана.

В один из дней все жители собрались в северной части острова, у скалы, сбросили с неё тела Марии и Лаврентия и стали обсуждать, как они все оказались здесь и что будут делать дальше.

Оказалось, всех привезли из Москвы примерно в одно время – около года назад. Толстяк был не единственным, кто доставлял еду, их была целая команда. Каждый, видимо, отвечал за пять соседних домов и, соответственно, сотню жителей – значит, всего их было двадцать. И все они исчезли одновременно. Выход Александра из квартиры не мог быть причиной, поскольку в других домах подобное случалось и раньше.

Провели что-то вроде голосования и выбрали главой общины Семёна, проявлявшего явные лидерские качества. Не выпуская из рук вилку, то и дело почёсывая ею бороду, он забрался на вершину скалы, словно на сцену, и сказал:

– Я как-то читал одно произведение…

– «Повелитель мух»? – иронично предположил кто-то.

– Нет, более современное. Там русские аристократы в годы революции основали тайное поселение на острове в глубине тайги, чтобы сохранить, как в ковчеге, осколок императорской России. У нас с вами получается нечто похожее. Мы совершенно изолированы от внешнего мира – от всех его привычных благ и комфорта, но также и от его язв и пороков. Мы все пережили особенный опыт, который делает нас особенными людьми. И здесь, на этом острове, мы сами себе хозяева и сами определяем, какой будет наша жизнь.

Давайте попробуем сделать всё, что в наших силах, чтобы она была хоть в чём-то лучше нашей прежней жизни в мегаполисе. Чтобы никто больше не погиб и смерть этих двоих не оказалась напрасной. Постараемся не истратить впустую этот уникальный исторический шанс, чтобы результат стоил всех наших усилий и страданий.

Сейчас наша главная, первостепенная задача – выжить здесь и не умереть с голоду. Уверен, из двух тысяч представителей столичной интеллигенции найдётся хоть кто-то, кто придумает, как нам прокормиться. У кого есть идеи, самое время их высказать.

– Нужно использовать пустующие квартиры, – предложил кто-то. – Разобрать кровати и прочую мебель. Я мог бы изготовить удочки, чтобы ловить рыбу. В этих местах её должно быть много, она свободно плодится и не привыкла к тому, что люди могут за ней охотиться.

– А я мог бы сделать силки для птиц, – предложил другой. – Чайки хоть изредка должны залетать сюда. Говорят, мясо у них жёсткое и противное на вкус и запах, но выбирать не приходится.

– Остров почти весь на песке, – сказал третий. – Однако здесь, возле обрыва, есть небольшой участок почвы. У меня осталась картошка, и я мог бы попробовать посадить её. Говорят, в одном фильме она даже на Марсе выросла.

– Может, у кого-то есть мысли, как нам отсюда выбраться? – спросил кто-то. – Нет ли среди нас пловцов?

– Не советую, – ответил какой-то парень и приподнял майку. На его животе и спине виднелись ожоги. – Метрах в десяти от берега кишат медузы. Их столько, что не протиснешься.

– Можно было бы сделать лодки, – сказал ещё один. – Но в какую сторону плыть? Мы не знаем, где ближайшая земля. И она может быть в десятках, а то и в сотнях километров. Океан непредсказуемо переменчив, в любую минуту начнётся шторм – и обычная лодка не выдержит.

– Думаю, пока нет смысла кому-то из нас рисковать жизнью, – подытожил Семён. – Для начала попробуем обустроить наш быт на острове. Посмотрим, что из этого выйдет.

– И всё же нам следует как-то привлечь внимание к себе, – возразила одна девушка. – Возьмём простыни из пустующих квартир и сделаем из них огромные буквы SOS. Разместим на крышах трёх соседних домов, прямо на солнечных батареях. Может, кто-то увидит с пролетающего самолёта или даже со спутника.

– Хорошая идея, – согласился Семён. – А ещё предлагаю поставить часовых на четырёх углах острова и караулить проплывающие корабли. Заметите кого-то в океане – разжигайте костры и начинайте размахивать хотя бы той же простынёй. Если нас и не вывезут с острова, пусть хотя бы доставят припасов.

– Я готов! – сразу же вызвался Александр.

– Прекрасно. Северо-восточный край острова – ваш.

Как только разломали кровать в одной из пустующих квартир, Александру выдали простыню, несколько досок и зажигалку, которую кто-то смог прихватить с собой из Москвы. Он как следует выспался и утром следующего дня уже сидел на своём посту.

Океан был на удивление кроток и безмятежен. Солнце скрылось за облаками, чему Александр был только рад, поскольку оно горячо обжигало голову. Дул приятный прохладный ветерок. Волны тихо шелестели под ногами. Кругом царила первозданная тишина и покой. Он уже и забыл про пистолет, который так и торчал у него из-за пояса. Сидел в позе лотоса на песке, завернувшись в простыню, и думал о Марии.

Он не мог определить свои чувства к ней привычными словами, классифицировать как симпатию, страсть или влюблённость. Пережитый опыт навсегда изменил характер всего, что он испытывал. Однако он скучал по ней, желал её возвращения и сожалел о её глупой и нелепой гибели. Ему неприятна была мысль, что где-то тут, совсем рядом, плавает её бездыханное тело, поедаемое рыбами. У неё даже не будет могилы, и ни одной даже самой мелкой её частички не останется нигде, кроме как в его памяти. Разве что те прекрасные картины на стенах…

У него не было с собой еды и воды, но он не чувствовал голода и жажды. Весь день просидел так в одиночестве, почти без движения, непрерывно глядя в бесконечную водную гладь и размышляя обо всём пережитом за последние дни. Почти не смотрел по сторонам, поскольку не надеялся увидеть корабль и совсем этого не хотел.

Однако к вечеру, уже на закате, он вдруг заметил подплывающую к берегу моторную лодку. В ней сидел молодой красавец-богатырь, двухметровый, стройный, мускулистый брюнет.

Это был мой внук – Леонтий Трепалов.

X

Почему из всех 1940 жителей острова я выбрал главным героем именно Александра? Если этот вопрос и возник у читателя, то теперь наконец всё станет ясно: именно Александру была уготована судьбоносная встреча с последним из моих немногочисленных потомков. И, едва завидев его издали, наш герой сразу понял: этот – из наших.

– Полагаю, вы и есть наш демиург? – догадался Александр, как только Леонтий ступил на берег. – Это ведь вы всё организовали? Может, расскажете?

– Долгая история.

– А мы разве куда-то торопимся?

Леонтий затащил лодку на берег, присел рядом с Александром на песок и сказал:

– Уж коль скоро вы первый, кого я тут встретил, вам и первому слушать мою исповедь. Но уж простите, начать мне придётся издалека.

Я как-то прочёл в одной книге, что близнецы, если они действительно одинаковы, никогда не могут быть точно уверены, кто из них кто. Родители хоть раз да перепутают их ещё в том возрасте, когда дети не сознают себя. А ведь достаточно засомневаться лишь раз, чтобы навсегда лишиться уверенности. Конечно, в этом никто не признается, чтобы не прослыть дурными родителями, но в реальности такое случается чаще, чем мы думаем.

У меня был брат-близнец – Савелий. Когда мы уже были школьниками и сами знали, кто из нас кто, родители постоянно нас путали, посторонние люди – тем более. Что уж говорить о тех временах, когда мы ещё ползали. Вот и получается, что никому точно неизвестно, кто из нас Леонтий, а кто – Савелий, даже нам самим. Хотя родители, разумеется, всегда это яростно отрицали.

Но мы с ним никогда не комплексовали по этому поводу. Более того, считали это нашим особым преимуществом: в каждом из нас была двойная сила, возможность жить за двоих. Зачем обоим учить все предметы и сдавать все экзамены, если можно поделить нагрузку поровну и подменять друг друга: брат сдаёт математику за себя и за меня, а я – физику за себя и за него.

Если кому-то из нас удавалось соблазнить девушку, другой обязательно хоть разок подменял его, чтобы тоже её попробовать. А если какая-то из них вдруг залетит – ни один ДНК-тест не определит, кто из нас отец, ведь ДНК у нас идентичны, а значит, ни один суд не заставит платить алименты. Так мы и жили, меняясь всеми нашими девушками, стараясь выжать максимум возможностей из нашего редкого положения, делили поровну все прелести и трудности жизни, щедро дарили друг другу свои сильные стороны и компенсировали слабые.

Было у нас и ещё одно преимущество: сказочно богатый дед, который скопил целое состояние и доживал свой век в огромной пятикомнатной квартире в сталинской высотке. Мы знали, что и квартира, и все его накопления после его смерти перейдут к нам. Поэтому могли особо не рыпаться и не планировать будущее, не думать о профессии, карьере, заработке – мы и так были обеспечены до конца жизни, и нам не нужно было ничего для этого делать. Оставалось лишь дождаться его кончины – не так уж долго, ведь он дышал на ладан, когда мы были ещё детьми.

Но всё оказалось не так-то просто. Склочный старый хрыч, который со всеми разругался, не желал никого видеть и торчал в своих хоромах в гордом одиночестве, был прочен как кремень и не торопился отправляться в мир иной. При том что водку глушил как не в себя. Вот мы с Савелием окончили школу и институт, вот нам уже за тридцатник, вот уже умерли от старости наши родители – а он всё живёт и живёт со своими миллионами, которые лежат без дела на иностранных счетах! А нам приходится батрачить где попало, лишь бы заработать на хлеб! Так и вся жизнь пройдёт, сами состаримся, пока дождёмся!

Когда старику перевалило за девяносто, мы всерьёз начали подумывать о том, чтобы его кокнуть. Савелий вычитал где-то, что нельзя судить человека, если не установлена его личность. А ведь если мы сами не скажем, кто из нас кто, нет никакой возможности это установить. Да и вряд ли до этого дело дойдёт: кому придёт в голову проводить вскрытие такого древнего старца? Кто заподозрит, что он умер не своей смертью? Однако нам так и не хватило смелости. Чем дальше, тем больше нам этого хотелось, но, с другой стороны, всё более абсурдным казалось убивать человека, который и сам со дня на день отдаст концы.

И всё-таки рано или поздно это должно было случиться, и мы дождались: не дожив всего пары месяцев до сотни, дед наконец скопытился. Мы с Савелием в радостном предвкушении готовились принять долгожданное наследство. Даже заранее уволились с работы, ехидно посмеиваясь над коллегами-нищебродами.

Но не тут-то было. После похорон нам позвонил некий нотариус и вызвал к себе в кабинет. Оказалось, дед перед смертью написал завещание, о чём никто даже не подозревал. И его последняя воля была весьма странной: он завещал всё своё состояние победителю в некоей подпольной игре, которая называлась «Одиночная камера». К тексту завещания прилагался телефон, по которому мы могли вписаться в ближайшее соревнование.

Игра проводилась на территории так называемого «Метро-2» – это станции, которые были частично или полностью построены, но по каким-то причинам не использовались. Вход туда закрыт и засекречен, но организаторы каким-то образом его обнаружили и тайком проводили свой необычный конкурс.

Суть его сводилась к следующему: на платформе стояли десять кабинок, в каждую заходил человек и должен был провести там как можно больше времени в полном одиночестве и изоляции от внешнего мира. Участники регулярно получали через окошко еду, но не имели никаких гаджетов. Выйти можно было в любой момент, но все деньги доставались тому, кто выйдет последним. На стене камеры было табло с девятью зелёными лампочками: как только кто-нибудь выходил, цвет менялся на красный.

Можете представить, как мы с Савелием поначалу к этому отнеслись: что ж тут особенного, это ж полная ерунда – просто сидеть там, ни фига не делать и жрать нахаляву, пока другим не надоест! И зачем деду понадобилось так всё усложнять, если деньги всё равно достанутся нам? Теперь я понимаю: последние годы он провёл в одиночестве и, видимо, что-то понял. Надеялся, что мы тоже что-то поймём – и его состояние не разлетится впустую, не будет растрачено на бессмысленное прожигание жизни.

В моей камере было потяжелее, чем в вашей. Она была всего три на три метра, а главное – под землёй и без окон. Там были только кровать, унитаз и мусорное ведро, из которого мусор улетал куда-то под землю. Вот кормили неплохо: каждый раз что-то новое, необычное, изысканное, словно приносили из ресторана. Свет включали и выключали по расписанию. Без него в камере стояла кромешная тьма, хоть глаз выколи. Днём, наоборот, свет был излишне ярким, глаза уставали, а куда от него деваться?

Но главное – в отличие от вас, у меня была возможность в любой момент прекратить эту жесточайшую пытку. Сам не знаю, что удерживало меня от этого шага даже после того, как деньги перестали иметь для меня прежнее значение. То ли банальное упрямство, то ли ответственность перед братом, которому пришлось бы досиживать за нас обоих, то ли перед дедом, который хотел ведь нам что-то сказать таким образом. Но скорее всего – и вы как никто меня поймёте – дело лишь в том, что этот опыт необъяснимо притягивал к себе, каким бы он ни был невыносимо трудным и болезненным.

Есть на эту тему хорошее стихотворение:

День кончился. Лампа над головою Горит, окружённая тьмой. Всё тихо. Нас в камере только двое: Я и рассудок мой.

Примерно так я и чувствовал себя: будто мой рассудок отделяется от меня, живёт своей жизнью, наблюдает надо мной как бы со стороны и негодует: «Да что ж он за дебил-то такой?» А стены вокруг меня словно сжимаются и давят.

Первые лампочки стали красными уже через несколько дней. Самые стойкие продержались месяц. И вот наконец остались двое: я и кто-то ещё. Я мог лишь догадываться, что это мой брат. Если так – мы уже победили, деньги наши, можно выходить! Почему же он не выходит? А если это не он? Я понимал, насколько мучителен этот опыт, и не держал бы на него зла, если бы он сломался одним из первых. Но если и нет – он ведь тоже не уверен, что последняя зелёная лампочка на его табло – это я!

Так прошёл ещё почти год. Вы знаете, в таких условиях время бежит незаметно: оно просто перестаёт иметь значение, как и всё остальное. Однако последняя лампочка так никогда и не стала красной. В какой-то момент она просто погасла. Я даже подумал, что это какая-то поломка. Но тут дверь моей кабинки открылась, в неё вошёл человек и сказал, что я выиграл, потому что мой брат скончался.

Я вышел и заглянул в соседнюю камеру. Он сидел там как живой, просто сидел на кровати и смотрел в стену открытыми, но ничего не выражающими глазами. В какой-то момент он словно отключился: сел вот так и перестал двигаться. Умер от обезвоживания и истощения. Его мышцы одеревенели от долгого пребывания в одном положении, поэтому он даже не упал, а просто застыл, как статуя. Трудно сказать, было ли это самоубийством, хотел ли он вот так умереть или это вышло само собой. По его выражению лица даже неясно было, страдал ли он, пытался ли вырваться из плена, в который повергла его собственная психика, или ему было уже всё равно.

Как бы то ни было, я остался один с дедовским наследством, которое мне уже было не нужно. Организаторов игры скоро накрыла полиция, и они сели в тюрьму. А я видел перед собой лишь одну цель: раз уж мне досталось столько денег, я должен потратить их на то, чтобы как можно больше людей пережили похожий опыт. Думаю, дед мечтал о чём-то подобном, и я не мог найти лучшего применения его накоплениям. Я продал его квартиру и всё до копейки вложил в этот остров.

Я приобрёл его у Министерства обороны. Мы находимся посреди Атлантического океана, около пятисот километров к юго-западу от Британии. Северная половина острова, где мы с вами сейчас сидим, создана природой, южная – искусственная насыпь. В годы холодной войны здесь был секретный аэродром для дозаправки военных самолётов, чтобы они могли в случае необходимости долететь до Америки. Асфальтированная улица – это взлётно-посадочная полоса ещё тех времён.

Однако необходимости, слава Богу, так и не возникло, да и нынешние самолёты способны летать без дозаправки значительно дальше, поэтому остров стал не нужен и ещё в девяностые оказался заброшен. По документам, здесь также проводились ядерные испытания, поэтому корабли и самолёты до сих пор обходят это место стороной. Оно было для меня идеально. Я нанял инженеров, чтобы они построили здесь дома, организовали питание от солнечных батарей, отопление, опреснение океанской воды.

Дальше начался отбор кандидатов. Я искал по соцсетям подходящих людей: молодых, одиноких, образованных. Затем хакеры взламывали ваши гаджеты и подменяли новостную ленту, чтобы вы думали, что государство открыло на вас охоту. Кого-то из ваших друзей или коллег в самом деле арестовывали по ложным доносам, но очень скоро отпускали. На самом деле вам ничего не грозило, но мы сделали всё, чтобы вы в это поверили.

Когда вы выпили снотворное, вам ещё дополнительно вкололи наркоз – вы и не заметили, как провели в отключке больше суток. В тридцати километрах в той стороне, откуда я приплыл, есть ещё один необитаемый остров. Вас доставляли туда на вертолёте, а затем везли сюда на моторной лодке.

Изначально вас было ровно две тысячи, но шестьдесят человек в первый же месяц покончили с собой. Они прыгали с крыши, топились в ванне, плели верёвки из простыней и вешались на крюке от люстры. Один японец меня удивил: видимо, пытался сделать себе харакири консервным ножом. Распорол живот, выпустил кишки, лежит и мучается. Боль адская, а смерть-то и не приходит. Тогда он из своих же кишок сплёл удавку и на ней повесился.

У меня было двадцать помощников – тех самых, которые вас сюда привозили, а потом еженедельно доставляли провизию. Но я был непростительно доверчив и беспечен, предоставив им доступ ко всем моим счетам. Видимо, в какой-то момент они решили сговориться и кинуть меня. Опустошили счета и исчезли со всеми деньгами. А я даже не сразу об этом узнал. Думал, вам по-прежнему регулярно привозят еду.

– Это случилось из-за того, что мы стали выходить из квартир? – спросил Александр.

– О нет, вы здесь ни при чём. Мы даже не знали, что вы покидаете свои каморки. Те камеры на стенах – муляжи. Но мои помощники, вероятно, опасались, что рано или поздно вы всё поймёте и поднимете бунт – в этом случае под ударом оказались бы они. Так что их, наверное, тоже можно понять. Однако в итоге я совершенно один, и у меня нет ни копейки. Я не в состоянии поддерживать ваше пребывание здесь. Вы просто умрёте с голоду. Я не могу взять на себя такую ответственность. Нужно как можно скорее вывезти вас отсюда и вернуть домой.

Уже светало. Леонтий встал и пошёл к домам. А в голове Александра тут же пронеслись все варианты дальнейшего развития событий. Он вдруг осознал, что в эту минуту судьба острова в его руках. От одного его решения зависит, продолжится ли жизнь общины или закончится прямо здесь и сейчас.

В первые месяцы своего заточения он многое отдал бы за возврат к прежней жизни. Но теперь, после всего, что он здесь пережил и перечувствовал – есть ли там место для него? Сможет ли он вернуться и просто жить как раньше, будто ничего не было? И неужели все его муки напрасны? А гибель Марии и Лаврентия, самоубийства шестидесяти человек – неужели всё это было зря?

А если другие не согласятся с ним? Может быть, стоит дать им выбор, позволить самим решать свою судьбу? Но ведь и у него не было выбора, а если бы был – согласился бы он лететь сюда? И разве сожалеет об этом теперь? Нет уж, настоящий выбор делает сейчас он: давать или не давать им соблазн вернуться.

Они останутся здесь и впоследствии будут ему благодарны. Прав был Семён: им выпал уникальный исторический шанс. И они просто обязаны не упустить его, обязаны жить и умереть на этом острове. Из этого должно что-то получиться, потому что, как говорил Лаврентий, иначе всё бессмысленно.

Александр достал пистолет и выстрел Леонтию в затылок. Затем прострелил днище лодки, затащил туда тело, завёл мотор и запустил лодку в свободное плавание. Постоял пару минут, глядя, как она постепенно исчезает за горизонтом, и пошёл домой – в свой единственный дом, ибо другого уже не будет.

Теперь только он знал всю правду об этом острове. И только он знал, куда нужно плыть, чтобы с него выбраться.

Но он никогда и никому об этом не скажет.

Эпилог

У каждого мертвеца есть особый праздник, почти как ваш день рождения. Мы называем его День соответствия. Это когда срок загробной жизни совпадает со сроком земной. Иначе говоря, мёртв ровно столько же, сколько был жив.

У кого-то он, ясное дело, бывает чаще, у кого-то – реже, это уж кому как повезло. Например, мои внуки уже отпраздновали его по два раза. Мне же пришлось ждать особенно долго. Но вот наконец и мой День соответствия наступил.

Да, прошло уже почти сто лет – а те люди всё ещё там. Разумеется, уже не те самые люди, а их дети и внуки, которые вовсе не знают жизни за пределами острова. Их мир, как у героя «Легенды о пианисте», узок и ограничен – и в этом их счастье, которое они едва ли сами осознают.

Не знаю, что их ожидает в дальнейшем. Может быть, они всё-таки вымрут – и следующее поколение станет последним. Может быть, кто-то их обнаружит. Или они сами найдут способ покинуть остров. Может быть, увидев другой мир, они ужаснутся – и предпочтут вернуться в свой. А может, никакого другого мира уже нет – и они последние люди на Земле.

В общем, не знаю, что будет дальше. Если честно, и знать не хочу, потому что я давно мёртв и мне всё равно. А что знаю – того не скажу, потому что вам, живым, этого знать не положено.

26 июля – 1 августа 2026

Полутьма

эксцентрический рассказ

Раздвоение личности – тяжёлое

психическое заболевание, так как

сводит бесчисленное множество

существ, на которые обычно разбит

человек, к жалким двум.

Станислав Ежи Лец

1. Шахматистка

– Я не могу об этом писать. Сама знаешь почему.

Даже здесь, за пять тысяч долбаных километров от Москвы, она нашла повод в очередной раз напомнить о том, о чём и так забыть невозможно. Вот он преуспевающий журналист-международник, золотой выпускник журфака, знает в совершенстве пять языков, пишет репортажи из самых горячих точек планеты и продаёт крупнейшим мировым изданиям. А вот жалкая доля секунды, громкий хлопок, яркая вспышка – и вся жизнь катится к чёрту. И он снова возвращается к тому, с чего начинал – к провинциальному желтоватому интернет-изданию о необычных жителях Иркутской области, которое популярно лишь среди пенсионерок и домохозяек и где он подрабатывал ещё старшеклассником.