Избранное

Он опустил ружьё и подошёл к ней.

– Я предпочёл бы сновидение.

– Конечно, как и все мы! Каждый думает, что выбрал бы красную таблетку – но лишь потому, что убеждён: там будет именно то, чего он ожидает. Каждый думает, что предпочёл бы горькую правду воодушевляющему вранью – потому что уверен, что знает, какая она, эта горькая правда. Но на самом деле мы этого не знаем и знать не хотим, не готовы принять правду – и поэтому сами не замечаем, как глотаем свои синие таблетки и продолжаем жить в своих иллюзиях.

– Почему ты хочешь вернуться? Тебе было плохо со мной?

– Ты не понимаешь. Думаешь, от хорошей жизни становятся такими, как я? Мне больно, я не приемлю свою сущность – и поэтому каждый день придумываю новую. Не приемлю реальность – и поэтому живу в своих фантазиях.

– Почему же тебе так больно? Что в твоей жизни не так? Твои родители – прекрасные люди, они тебя любят и заботятся о тебе.

– Всё в моей жизни как надо. Что-то не так – у меня в голове. Порой мы сначала чувствуем, что нам плохо – и лишь потом начинаем искать причину этого. Чаще всего находим, хотя не всегда правильно. А я вот не знаю, почему мне плохо, я просто такая. Как рождаются люди без руки или ноги – так у меня чего-то важного не хватает в мозгу. Я словно брожу по жизни в какой-то полутьме – и на ощупь угадываю очертания собственной личности!

Виталик бросил ружьё, сел на пол и закрыл руками лицо. Слёзы брызнули из глаз, и он гневно процедил сквозь зубы:

– Все мы в этой чёртовой полутьме! Я уже сам не понимаю, кто я и что делаю, где я и как сюда попал! Как же всё это получилось-то? Что происходит вообще?!

– Давай я расскажу тебе, что происходит на самом деле.

Она села рядом и нежно, как ребёнка, погладила его по голове.

– На самом деле меня тут нет. Ни твоей жены, ни моего отца, ни деда Артемия. Ни ружья, ни снаряда, ни полиции. Всё это – плод твоего воображения.

Ты увидел меня однажды в окне, влюбился – вот и фантазируешь о том, как увозишь меня из дома и катаешь по всей Сибири. Ты не знаешь, что я за человек – вот и придумываешь себе каждый день новую Дарию. И твой разум нашёл этому рациональное объяснение в виде моей болезни – легче думать, что это я больна, а не ты.

Твой ребёнок погиб от взрыва – и этот кошмар преследует тебя, вторгаясь даже в самые романтичные твои фантазии. Ты боишься, что нечто подобное произойдёт и со мной – вот твои страхи и сотворили деда Артемия с его снарядом.

На самом деле ты сейчас совершенно один, сидишь на полу в больничной палате три на четыре метра. Серые шершавые стены с желтоватыми подтёками, скрипучая кровать с рваным матрасом, узкая форточка с толстой решёткой, покосившийся столик с бумагой и цветными карандашами, ржавая жестяная раковина, в которую постоянно капает вода, лампа без абажура на оголённом проводе.

Прямо сейчас к железной двери твоей палаты подошли двое врачей. Оба в очках и в белых халатах. Они подняли створку и смотрят на тебя через окошко. Один наклоняется к другому и говорит:

– Ну что, коллега, кто он у нас сегодня?

А тот отвечает:

– Сегодня он у нас сказочный принц. Увёз прекрасную принцессу из заточения.

– Ну-ну, занятно, занятно. И что же принцесса?

– А она, не будь дура, просит вернуть её назад.

май – июль 2023

Первое вандемьера

Рите

романтическая повесть в трёх

концертах

Пролог

Музыковед Рудольф Зальцман первым выдвинул эту скандальную теорию: будто самые известные сочинения нашего выдающегося композитора и дирижёра Алексея Степановича Ветлугина, созданные им между 1903-м и 1906-м – на самом деле написал вовсе не он. Якобы он присвоил себе работы другого автора, имени которого Зальцман, однако, не называет. Поскольку Ветлугин был известен консервативными взглядами, не раз выражал симпатии к самодержавию, был противником революции и остаток жизни провёл в Париже, новая власть не могла упустить столь удобную возможность очернить его имя. Поэтому статья Зальцмана повлекла за собой целые тома журнальных публикаций, в которых идея плагиата развивалась и обрастала подробностями. Там можно встретить добрый десяток имён людей, которым приписывалось авторство спорных композиций. Среди них едва ли не все персонажи этой истории.

Основанием для возникновения подобной теории служило то, что сочинения эти на порядок выше всего, что Ветлугин писал раньше и особенно позже. Можно смело сказать, что если бы не они, его имя не заняло бы столь значительного места в истории музыки и произведения его не звучали бы столь часто. При жизни он был гораздо более известен как дирижёр – и по сей день мы бы вряд ли знали, что он вообще писал музыку, если бы не этот разительный перелом, заметный даже для человека, ничего в музыке не смыслящего. В какой-то момент Ветлугин вдруг словно переродился и стал сочинять совсем в другом стиле и на принципиально ином художественном уровне. А потом постепенно откатился назад и в последние годы писал ещё хуже, чем прежде.

В настоящее время доподлинно известно и бесспорно доказано, что эту музыку написал сам Ветлугин. В этом не осталось сомнений. Однако версия плагиата продолжает ходить в народе, поскольку в его биографии, сколь бы тщательно её ни исследовали, так и не нашли оснований для столь резкой перемены стиля и качества композиций. В его жизни, казалось бы, не произошло ничего столь значительного, чем это могло бы быть спровоцировано.

Однако часто наиболее важные события внутренней жизни человека никак не проявляются вовне и не оставляют документальных свидетельств. Как бы ни была сложна и интересна вселенная, личность порой заключает в себе вселенную ещё более сложную и интересную, которая навеки остаётся непознанной. Причины, конечно, были, но, несмотря на их грандиозную значимость для конкретных людей, они не оставили никакого следа в истории. Мои герои не только унесли эту тайну с собой в могилу, но даже между собой никогда не обсуждали этого вслух.

Первый концерт

1

Весна давно была в разгаре, но зима всё никак не хотела уступать ей место. Солнце уже неделю не выглядывало из-за туч, ледяной ветер пронизывал насквозь и выворачивал зонты наизнанку, мокрый снег хлестал в лицо, ноги месили противную слякоть.

Эта привычная для жителей столицы погода угнетающе действовала на Алексея Степановича всякий раз, когда он приезжал туда из своего подмосковного имения. В тот день дурное настроение его подкреплялось ещё и адской болью в спине, которая помешала как следует выспаться в поезде.

Давно знакомый кучер Семён встретил его на перроне Николаевского вокзала и повёз в Дворянское собрание, где через три дня Ветлугин должен был управлять оркестром в Первом концерте Брамса. Солистом заявлен был Владимир Витальевич Шнеер. Они оба в то время были в числе самых известных музыкантов страны. Билеты на их концерты раскупались за несколько месяцев. К тому же они были давние друзья и с удовольствием играли вместе. Брамс давно уже был коронным номером их совместного репертуара, и на то, чтобы освежить его в памяти, отведены были всего две репетиции.

Алексей Степанович предпочитал репетировать сразу же по приезде и лишь потом заселяться в нумер. Поэтому в белоколонном зале его уже должны были ждать наготове оркестр и Шнеер, приезд которого в Петербург ожидался днём ранее.

Однако, приехав на место, Ветлугин с удивлением обнаружил, что музыканты беспорядочно бродят по залу, даже не расчехлив инструменты. Стало быть, случилось нечто непредвиденное и репетиция под вопросом. Но зачем тогда они вообще собрались и почему не расходятся?

Иван Трофимович Кобылянский – концертмейстер альтов и по совместительству главный сплетник оркестра – как обычно, был весел и болтал без умолку. Радостно обняв прибывшего дирижёра, он поспешил объяснить ситуацию:

– Как Вам такое, дорогой Алексей Степанович? Только представьте: Владимир Витальевич неожиданно заболел.

Это было очень непохоже на Шнеера – всегда крайне пунктуального и ответственного.

– И что же теперь, репетиция отменяется? – в недоумении спросил Ветлугин.

– Не могу знать. Нам велено не расходиться и ждать новостей.

– Какие могут быть новости, ежели у нас нет солиста? Без Шнеера концерт однозначно будет перенесён.

– Не скажите. Прошёл слух, что ему вышлют замену.

– И что же, замена приедет прямо сейчас сюда? Или Урусевич рассчитывает, что мы будем репетировать без солиста?

– Не спешите корить Урусевича, он сам в замешательстве. Шнеер телеграфировал всего двадцать минут назад. Небывалый случай!

Алексей Степанович сел в кресло в первом ряду. Поясница ныла смертельно, сюртук был насквозь мокрый, и Ветлугин даже не знал, стоит ли его снять или ехать прямиком в гостиницу.

– Чёрт знает что такое, – выругался он. – Это абсурд. Шнеера заменить невозможно. Быть скандалу.

– Урусевич обещался с минуты на минуту сообщить нам своё решение.

– И что нам теперь, сидеть и ждать?

– Иван Трофимович! – вдруг подошёл к ним виолончелист Касымов. – Вы же всегда всё знаете. Неужели нет никаких подробностей об этой загадочной внезапной болезни Шнеера?

Кобылянский натянул свою обычную лукавую ухмылку.

– Как же, как же, Вы не хуже меня это знаете. Весь Петербург уже обсуждает его болезнь. Она всем хорошо известна, кроме его жены.

– Помилуйте, Иван Трофимович, – возразил Ветлугин. – Я ещё готов поверить в нелепые слухи о его романе с этой смазливой певичкой Рощиной. Но не в то, что из-за какой-то интрижки на стороне он может взять и сорвать концерт.

– Вы недооцениваете силу любви, дорогой Алексей Степанович. Вчера вечером Рощина нежданно-негаданно оказалась вдруг в Петербурге. Он бросил всё и помчался к ней. Видимо, до сих пор не может от неё оторваться.

– Вы её видели? – спросил обоих Касымов. – Она стоит того, чтобы терять из-за неё голову?

– Мне доводилось её встречать, – ответил Кобылянский. – Она, безусловно, красивая женщина…

– Да будь она хоть трижды Клеопатра, – перебил его Ветлугин. – Шнеер добропорядочный христианин. Он обожает свою жену и никогда её не предаст.

– Разве кто-нибудь застрахован от сего недуга? – вмешался Касымов. – Даже самые чёрствые сердца порою не избегают стрел Амура.

– Перестаньте. Всё это сплошное ребячество. Шнеер – взрослый человек, способный управлять своими чувствами. В нём сильно́ сознание христианского долга, и он не допустил бы разрастания в себе губительной страсти. К тому же он мой друг, и случись с ним подобное, я узнал бы об этом первым от него самого. Не далее как месяц назад я видел его в полном здравии.

– Не зарекайтесь, дорогой Алексей Степанович, не зарекайтесь, – хитро подмигнул Кобылянский. – Полюби нас чёрненькими…

Тут к ним подошёл чем-то встревоженный трубач Хлудов.

– Слышали, что творится на Урале?

– Вы про очередной бессмысленный и беспощадный? – спросил Касымов. – Мы ещё не в курсе последних новостей. Чем там дело кончилось, уже известно?

– А чего вы ждали? – ухмыльнулся Иван Трофимович. – Разумеется, подавили.

– Казаки с нагайками?

– Пулемётная очередь, – зашептал Хлудов, будто вокруг кишели шпионы охранки. – Десятки убитых. Сотни раненых.

– Знаю, – устало протянул Ветлугин, вставая и снимая сюртук. – Господа, которые провоцируют рабочих на беспорядки, в последнюю очередь думают об их благе.

– Будь их жизнь легка, кто бы их мог спровоцировать? – возразил Кобылянский.

– Стачками они себе жизнь не облегчат, – стоял на своём Алексей Степанович. – И мы давно знаем, как действуют агитаторы: не столько призывают бастовать, сколько бьют тех, кто отказывается.