Стальное братство. Дорога на Берлин.

Ночь была короткая, июньская, и на востоке уже светлело. Над лесом стоял туман, и в тумане пахло сыростью, хвоей и болотом, и было очень тихо, потому что даже кузнечиков в лесу почти не слыхать.

Он посмотрел на часы.

Двадцать пять минут.

Он стоял и думал не о задаче — задача была расписана и лежала у него в планшете, — а о том, что за спиной у него на двенадцати километрах стоят шесть районов, из которых через двадцать пять минут выйдет всё, что копилось два месяца.

И что немец в шести километрах впереди сидит в траншеях, отрытых в апреле, и знает про болотоступы столько же, сколько знал про них он сам месяц назад.

В три пятьдесят восемь он спустился к машинам и сел в люк.

— Ковальчук.

— Слушаю.

— Готов?

— Готов, товарищ майор.

Он закрыл люк наполовину и стал ждать.

В четыре ноль пять земля впереди встала.

Он слышал это дважды: в июле сорок третьего, из курской балки, и в ноябре под Гомелем.

Это было третье, и оно не походило на первые два.

Первые полминуты Родин пытался, по привычке, различить в общем гуле отдельные батареи и не различил ничего. Не было отдельных выстрелов. Не было залпов. Был один сплошной звук, ровный, без пауз и без нарастания, и звук этот не менялся ни через минуту, ни через десять.

Земля под гусеницами дрожала непрерывно.

С опушки было видно, как над немецким передним краем поднимается стена — ни столбы, ни кусты, а именно стена, сплошная, серо-бурая, ставшая в первые же минуты выше леса и продолжавшая подниматься.

Через двадцать минут в этой стене стало не разобрать вспышек.

Через сорок она заняла весь запад от края до края, и от неё пошло то, чего Родин раньше не испытывал: горячий воздух. Он шёл с той стороны толчками, тёплый и сухой, и приносил запах горелой взрывчатки и пыли за шесть километров.

Артподготовка шла два часа.

Не сорок восемь минут, как было расписано у соседа-подполковника, а два часа: за сорок восемь минут работал он, а следом, по своему расписанию, работали другие, и авиация, и гвардейские миномёты, и орудия большой мощности, которые били редко, тяжело и слышались отдельно даже в этом гуле.

В шесть ноль пять всё стихло.

Тишина после двух часов такого — это не тишина, а полная глухота, и в ней Родин отчётливо услышал, как в лесу за спиной запела птица.

Потом он услышал винтовочные выстрелы.

Они были далеко и звучали жалко и по-домашнему, и означали они то, что пехота уже в первой траншее.

Конец третьей главы.

Глава 4

Двадцать четвёртого июня батальон простоял в лесу до двух часов дня.

Это были самые длинные восемь часов лета.

Впереди, в шести километрах, шёл бой, и с опушки было видно и слышно, как он идёт; батальон стоял в готовности с четырёх утра, экипажи сидели в машинах с четырёх тридцати, и в четырёх машинах из двенадцати за это время дважды меняли перегревшиеся аккумуляторы, потому что двигатели периодически прогревали, а глушить надолго было нельзя.

Хуже всего было то, что делать оказалось нечего.

Всё было сделано: боекомплект уложен, горючее залито, маршрут выучен, сигналы проверены. Оставалось сидеть.

Родин обошёл батальон в шесть, в восемь и в одиннадцать, и на третьем обходе поймал себя на том, что ко многим экипажам он просто придирается, почем зря.

Он придрался к незакреплённому брезенту на четвёртой машине, к грязным приборам наблюдения на седьмой и к тому, что в третьей роте люди сидят на броне вместо того, чтобы сидеть в машинах.

Про брезент он был прав. Про остальное — нет.

Он ушёл к себе и до полудня больше не выходил.

В десять утра стало ясно, что прорыв идёт не так, как запланировано.

Родин понял это по эфиру, в котором сидел на приёме, и понял по одной детали: артиллерия дважды повторяла работу по первой траншее.

В плане такого не было.

Повторная работа по уже пройденной траншее означает, что её не прошли, а если этого не сделали, после двух часов артподготовки такой силы, то дело плохо.

Дальше пошли доклады, и из них сложилась картина.

Пехота на главном направлении, вдоль дороги, легла.

Она легла перед второй траншеей, на открытом, под фланговым огнём из деревни, которую артподготовка не накрыла: деревня стояла за складкой, по ней работали навесом, а навесом по такому не попадёшь.

К полудню на этом направлении дивизия прошла девятьсот метров.

Девятьсот метров за шесть часов.

Родин слушал это и вспоминал шестое июля сорок третьего года: полтора километра открытого ската, одиннадцать машин, восемь минут — и то, что осталось от его роты к полудню.

Он поймал себя на желании, чтобы их не бросили в это.

Их не бросили.

А на болоте, где идти было нельзя, стрелковый полк в болотоступах к десяти утра прошёл четыре километра и вышел немцу в тыл.

Это была та самая местность, которую немец считал непроходимой и против которой держал охранение.

В двенадцать сорок оттуда доложили, что перерезана дорога.

В час пятнадцать немец начал отходить с главного направления, потому что оставаться там значило остаться в мешке.

Вот тогда пошли по дороге, и вот тогда вызвали Родина.

Приказ пришёл в час пятьдесят.

Батальону надлежало войти в прорыв по маршруту номер один, выйти к реке Добысна и захватить переправу.

До переправы было двадцать два километра.

Родин повторил приказ, сложил карту и в первый раз за войну испытал то, чего до сих пор не испытывал.

Он вёл батальон не в бой.

Он вёл его в дыру, проделанную кем-то другим, и вся его задача состояла в том, чтобы пройти эту дыру быстрее, чем немец успеет её заткнуть.

Такого у него не было ни разу.

За три года он ходил в атаку, оборонялся, контратаковал, стоял в засаде, прикрывал, отходил. Он ни разу не входил в прорыв.

Он сказал командирам рот три вещи, и сказал их за две минуты.

Первое: идём колонной, не разворачиваемся, дистанция сто.

Второе: заслоны не давить. Обходить взводом, остальные не останавливаются.

Третье: если у кого-то встала машина — она остаётся на месте с экипажем, а колонна идёт дальше. Ремонтники подойдут.

— А если её накроют? — спросил командир второй роты.

— Значит, накроют, — ответил Родин. — Мы не можем встать всем батальоном ради одной. Если мы встанем — нас накроют всех.

Он сказал это и потом весь день чувствовал, что сказал правильно и что говорить такое вслух ему не понравилось.

***

Вышли в четырнадцать десять.

Первые восемь километров прошли за сорок минут.

Дорога была разбита артподготовкой и забита тем, что на ней осталось, и это оказалось главным препятствием.

Она была завалена.

Сгоревшие повозки. Битые лошади — их было много, и они лежали в упряжи, и объезжать приходилось по обочине. Брошенные орудия, развёрнутые в сторону, откуда никто уже не шёл. Воронки в шахматном порядке, каждая метра три в поперечнике.

Двигались по краю поля и трижды останавливались, пока сапёры растаскивали.

Ковальчук вёл машину и на четвёртом километре сказал в ТПУ единственную за этот час фразу:

— Товарищ майор. Тут же всё вспахано.

Родин посмотрел через прибор.

Поле по обе стороны дороги было перепахано артиллерией на всю видимую глубину, и на нём не осталось ни травы, ни всходов, ни межи: сплошная развороченная земля с воронками внахлёст.

Он не ответил.

***

Первое препятствие встретили на пятом километре.

Это было противотанковое орудие, оставленное в заслоне у поворота, и оно успело сделать три выстрела, из которых один попал.

Головная машина второй роты встала с разбитым ленивцем.

Родин потратил на этот заслон девятнадцать минут и потратил их по схеме, отработанной за два месяца в лесу: одна машина обозначает, взвод обходит справа по опушке, самоходка работает с места.

Самоходки в тот день не было, и обошлись без неё.

Расчёт снялся и ушёл, бросив орудие с открытым замком.

Родин, проходя мимо, посмотрел на него и отметил про себя две вещи.

Первая: замок унесли, значит, уходили не в панике.

Вторая: у станины лежало восемнадцать нерасстрелянных снарядов, значит, уходили не потому, что кончились.

Значит, у них был приказ на отход и они его выполнили.

Это означало, что впереди будет второй такой же заслон, и третий, и что каждый из них будет стоить двадцать минут.

Он передал это по батальону одной фразой и повторил её дважды.

За двадцать два километра таких заслонов было четыре.

На девятом километре начался немецкий тыл.

Родин узнал его сразу, потому что за три года ни разу в нём не был.

Это была другая земля.

Здесь стояли целые деревни с целыми крышами. Здесь были указатели на перекрёстках — аккуратные, деревянные, со стрелками и готическими буквами, вкопанные основательно, с подсыпкой у столба.

Здесь у дороги лежали штабеля.

Шпалы, ящики, бочки, брёвна — всё сложено под нитку, ровными рядами, с прокладками между ними, и по этой укладке было видно, что тот, кто складывал, рассчитывал пользоваться этим долго.

Родин смотрел на эти штабеля из люка и думал, что человек, который так складывает, не собирается уходить.

А он уже ушёл.

И здесь никого не было.

***

Немецкие тылы уходили быстрее, чем шёл батальон, и то, что не успевало, бросалось на месте, и с четырнадцатого километра эта брошенность пошла сплошняком.

Машины с работающими двигателями. Кухня, из которой ещё шёл пар, — Родин остановился возле неё на минуту и увидел, что котёл полон и что рядом лежит черпак.

Штабной автобус с распахнутыми дверями и с рассыпанными по земле бумагами.

Бумаги эти по всей дороге на протяжении километра, и их несло ветром, и они цеплялись за кусты.

Пилипенко, шедший в хвосте на своей подводе, собрал их потом целый мешок и сдал в бригаду, и через сутки за ним приехали из штаба армии и увезли мешок и его самого на полдня.

Он вернулся довольный.

На семнадцатом километре навстречу вышла колонна.

Она вышла из-за поворота, метрах в четырёхстах, — грузовые машины, повозки, пехота на них и рядом, — и вышла, судя по всему, не зная, что впереди русские, потому что шла в походном порядке, без охранения.

Родин дал команду на открытие огня и через сорок секунд её отменил.

Он отменил её, потому что колонна встала и с головной машины замахали белым.

Это была первая за три года его войны сдача, которую он видел своими глазами.

Он потом полгода не мог решить, что почувствовал в ту минуту.

Он помнил только последовательность: сначала сработала мысль, что это может быть уловка, и он приказал ротам не подходить и держать колонну под прицелом; потом — что надо кого-то послать; потом — что послать некого, потому что никто не знает языка.

Послали Пилипенко, который к тому времени три дня как выучил польский и решил, что немецкий примерно то же самое.

Он справился.

Сдалось сто с чем-то человек, из них восемнадцать раненых. Оружие сложили в кювет по его команде, и он потом объяснял, что команду дал жестом, а жест этот подсмотрел в кино.

Пленных Родин оставил у дороги, выделив двоих из хозвзвода и передав по радио на бригаду.

Он пошёл дальше, потому что до переправы оставалось пять километров, а времени — час двадцать.

Переправу взяли в шестнадцать десять.

Мост через Добысну был деревянный, на сваях, длиной сорок метров, и он был цел, и это было тем везением, за которое потом расплачиваются.

Немецкая команда подрывников работала на нём, когда подошли машины.

Их было четверо. Они успели протянуть шнур и не успели ничего больше, потому что первая машина вышла из-за поворота в двухстах метрах и открыла огонь пулемётом.

Заряды сняли сапёры, шедшие с батальоном на броне.

Родин прошёл по мосту пешком, посмотрел на подвешенные под настилом ящики, посчитал их — восемь — и понял, что если бы они опоздали на четыре минуты, то дивизия встала бы здесь до утра.

Четыре минуты.

Он стоял на мосту и думал о том, что за войну у него набралось уже пять или шесть таких расчётов, и что во всех них разница между тем и этим составляет минуты, и что посчитать это заранее нельзя никогда.

Он посадил на мост охрану и доложил.

На мосту батальон простоял три часа, дожидаясь пехоту.

Родин за эти три часа сделал две вещи.

Первое: осмотрел плацдарм за рекой и назначил позиции на случай, если немец попробует вернуться.

Он не попробовал.

Второе: он в первый раз за сутки поел и в первый раз за сутки заснул — на двадцать минут, сидя в башне, и проснулся оттого, что подошла пехота и стало шумно.

Пехота была та самая, что утром шла по болоту.

Родин смотрел, как они подходят, и первое, что отметил, — они были мокрые до пояса и шли уже двенадцать часов.

Из тысячи ста человек до места вышло восемьсот с чем-то.

Он нашёл их командира — майора лет тридцати. Они поговорили минут десять, и Родин потом считал этот разговор одним из тех, ради которых стоило воевать.

Майор рассказал ему, как это было.

Двенадцать километров болота ночью. Вешки, поставленные накануне разведчиками. Жерди в руках. Разобранные миномёты на плечах, по частям, и боеприпасы в вещмешках, и на четверых один вещмешок с сухарями.

Идти надо было не останавливаясь: остановился — уходишь.

Триста человек до места не дошли.

— Утонули?

— Не все, — сказал майор. — Кто провалился и вытащили — тот назад пошёл, потому что мокрый насквозь и оружие в тине. Кто отстал — тот отстал. Ночью в болоте отстать — это всё.

Он помолчал.

— Двенадцать я потерял точно, — сказал он. — Их вытащить не смогли.

Родин слушал и думал о том, что в донесении за сегодняшний день по этому полку будет написано: скрытно преодолел заболоченный участок и вышел в тыл противнику.

Он это донесение потом читал, и там было написано именно так.

***

Ночью двадцать четвёртого батальон ушёл дальше.

За ночь прошли ещё двадцать восемь километров и к утру двадцать пятого были в сорока трёх от того леса, из которого вышли сутки назад.

Сорок три километра за сутки.

Родин посчитал это на рассвете, стоя на обочине с картой, и посчитал дважды, потому что не поверил.

За весь сорок третий год у него не было ни одних суток, в которые батальон прошёл бы больше двенадцати.

Двадцать пятого пошло то, чего он не видел ни разу и о чём потом рассказывал так, что ему не всегда верили.

Немец перестал держать рубежи.

Это выяснилось не сразу и выяснялось в течение дня, по признакам.

Первый признак: заслоны стали слабее. Вместо орудия с расчётом — пулемёт и десяток пехоты, и снимались они через пять минут, а не через двадцать.

Второй: перестали взрывать мосты.

За двадцать пятое батальон прошёл четыре моста, и все четыре были целы, и это означало, что подрывные команды либо не успевают, либо их уже нет.

Третий, и самый верный: на дорогах появились немцы, идущие пешком.

Они шли группами по три-пять человек, без строя, часто без оружия, в сторону запада, по обочинам, и на подходящую колонну танков они не бросались в стороны — останавливались и поднимали руки.

Их брали и оставляли на дороге, потому что возить их было не на чем и некогда.

К вечеру двадцать пятого Родин передал по батальону распоряжение, которого никогда не думал, что будет отдавать: пленных не собирать, оружие отбирать и указывать направление на восток.

Он объяснил это ротным одной фразой:

— У нас задача идти вперёд. Если мы будем их собирать, мы встанем.

***

За двадцать пятое июня батальон, по его подсчёту, разоружил и отпустил на восток около двухсот человек.

Что с ними было дальше, он не знал.

Двадцать пятого вечером случилось то, что Родин потом называл первой ошибкой этого наступления.

Он потерял связь со второй ротой на два часа.

Рота шла в голове, ушла вперёд на восемь километров, влезла в населённый пункт, в котором оказался немецкий узел связи с охраной, и ввязалась в бой, о котором Родин узнал через сорок минут, а восстановить связь смог через два часа.

Он не потерял ни одной машины.

Он мог потерять всю роту.

Причина была простая и техническая: на такой скорости и на такой местности радиостанции их машин не добивали.

Дальность зависит от рельефа, от леса, от того, работает ли антенна, и на марше в лесистой местности она падала вдвое против расчётной.

Он вывел из этого правило и записал его в тот же вечер.

Головная рота докладывает каждые пятнадцать минут независимо от обстановки. Если доклада нет двадцать минут — колонна останавливается и высылает связного на машине.

Он ввёл это двадцать шестого и держал до конца войны, и за оставшийся год связь у него терялась ещё дважды, и оба раза правило сработало.

Он записал ещё одно, помельче, и оно касалось не связи.

Он записал: «Не позволять голове отрываться. Восемь километров — это уже две отдельные части, а не батальон».

***

Двадцать шестого днём Антипов сказал ему фразу, которую Родин запомнил дословно.

Они стояли у карты на обочине, разбирая маршрут, и Антипов вдруг оторвался, посмотрел на дорогу, по которой шла бригада, и сказал:

— Товарищ майор. Мы за два дня прошли больше, чем за весь сорок второй год.

— Считал?

— Считал.

Он помолчал.

— Я вам в январе говорил, что при среднем темпе выходит четыре года. Вы сказали, что я неправильно считаю. Так вот, я теперь понял, в чём я ошибался.

— В чём?

— Я считал по земле, — произнес Антипов. — А надо было считать по нему. Пока он держит рубеж, мы идём восемьсот метров в сутки. Как только он его не держит, мы идём пятьдесят километров.

Он посмотрел на карту.

— И весь вопрос в том, сколько рубежей он ещё может удержать. Километры тут ни при чём.

Родин посмотрел на него.

— И сколько?

— Не знаю, — ответил Антипов. — Но я вижу, что этот он не удержал.

Он сложил карту.

— Товарищ майор, — произнес он. — Я вам ещё одно скажу, и вы не думайте, что я умничаю.

— Говори.

— Я эти три дня смотрю на дорогу, — Антипов показал рукой. — Тут же всё брошено. Кухни, машины, склады. Такого не бросают, когда отходят по приказу. Такого не бросают вообще, если есть куда отходить.

— И?

— И значит, у него нет второго рубежа, — ответил Антипов. — Он бы за него держался, если бы он был.

Родин потом, читая в сорок шестом году книги об этой операции, нашёл в них то же самое, изложенное другими словами и с цифрами.

Двадцатитрёхлетний лейтенант вывел это на обочине за трое суток, глядя на брошенные кухни.

***

На третьи сутки этого движения Родин впервые понял, что такое отставший тыл, и понял на собственной шкуре.

Двадцать седьмого вечером батальон имел: горючего на сорок километров, снарядов по двенадцать на машину, хлеба ноль и воды сколько набрали в колодцах по дороге.

Кухня стояла в семидесяти километрах позади и не двигалась, потому что лошади такого темпа не выдерживали, а машин ей не полагалось.

Заправщик догнал их ночью и залил половину нормы.

Пилипенко решил это по-своему.

Он исчез двадцать шестого утром и объявился двадцать восьмого вечером, приведя с собой два трофейных грузовика с работающими двигателями, полными баками и кузовами, гружёнными немецким продовольствием: галеты, консервы, сахар, кофе в зёрнах и шесть ящиков сигарет.

Документов на грузовики не было никаких.

Родин посмотрел на это хозяйство, посмотрел на старшину и задал один вопрос:

— Люди при них были?

— Не было, товарищ майор. Стояли на обочине с открытыми дверями, — Пилипенко подумал. — Я их два часа сторожил, чтобы кто другой не забрал.

Грузовики он потом переоформил через бригаду — как именно, Родин не выяснял, и оба они ходили при батальоне до октября, пока один не разбило.

Кофе в зёрнах два месяца лежал в хозчасти.

Потом Пилипенко выменял его на что-то нужное, и Родин узнал об этом уже после войны и узнал, на что: на два комплекта резины для грузовика.

Сигареты раздали.

Их курили неделю и потом ругались, потому что после махорки они казались пустыми, и в конце концов остаток тоже ушёл в обмен.

Ночевали в эти дни где придётся, и Родин к двадцать восьмому числу выучил новую науку — ночёвку в чужом.

Она состояла из трёх правил, и он вывел их за неделю.

Первое: в дом не входить, пока сапёр не посмотрит.

Немец при отходе минировал не всё и не везде, но минировал непредсказуемо, и за первую неделю наступления в бригаде на этом подорвалось четверо, из них двое насмерть, и оба раза в жилых домах.

Второе: спать в машинах или у машин.

Это было неудобно, но Родин это требовал и делал это жестко, потому что после пяти суток без сна человек лезет туда, где мягче, а мягче — в доме.

Третье: часовых ставить как на фронте.

Они шли внутри того, что вчера было немецким тылом, и по лесам вокруг ходило неизвестно сколько людей с оружием, отставших от своих частей.

Ночью двадцать седьмого такая группа вышла на их охранение.

Их было человек двенадцать, они шли на запад по лесной дороге и напоролись на часового, и часовой дал очередь, и они ушли обратно в лес.

Никого не задело ни с той, ни с другой стороны.

Родин поднял батальон по тревоге, простоял в готовности сорок минут и потом лёг обратно, и на другой день сказал ротным, что если бы этих двенадцати было сто и если бы они шли не наугад, то ночью двадцать седьмого батальон мог бы кончиться.

Он ввёл с этого дня боевое охранение на всех ночёвках, включая те, где ночевали три часа.

***

Двадцать восьмого вечером Родин впервые за пять суток разделся.

Он разделся до пояса, вымылся из ведра у колодца в брошенной немецкой усадьбе и просидел потом полчаса на крыльце, не двигаясь.

Он не спал за эти пять суток, по своему счёту, часов девять.

Родин сидел на чужом крыльце, в чужой усадьбе, в сорока километрах от того места, где сутки назад был немецкий тыл, и понимал, что не может собрать мысли ни в какой порядок.

В голове была сплошная мешанина.

Штабеля шпал. Кухня с полным котлом и черпаком рядом. Человек с белым в руках на головной машине колонны. Восемь ящиков под настилом моста. Мокрая до пояса пехота, идущая двенадцатый час.

Двенадцать человек, которых не вытащили.

Он посидел ещё и пошёл спать, и проспал четыре часа, и это был самый длинный сон за неделю.

***

Витька в эти дни попал в свою первую настоящую работу.

До этого он ходил в экипаже с января, но январь, февраль и март их полк, в основном стоял на месте, а февральский бой у Друти он просидел в машине, сделавшей четыре выстрела.

Двадцать восьмого его машина сделала девятнадцать.

Двадцать девятого — сорок один.

Родин подошёл к ней утром тридцатого. Витька сидел на гусенице, привалившись спиной к катку, и руки у него лежали ладонями вверх на коленях — так, как их клал Кузов.

Он сидел так, потому что не мог их сжать.

— Покажи.

Тот показал.

Ладони были стёрты в кровь. Рукавицы он потерял на десятом выстреле и остальные тридцать один досылал голыми руками.

— Почему не сказал?

— Так некогда было.

Родин отправил его к фельдшеру и вечером зашёл посмотреть.

Сёмин сидел рядом с ним и сшивал ему новые рукавицы — из старой шинели, без пальцев, такие же, какими он в ноябре сорок третьего обшил весь батальон.

— Ты бы ему сразу дал, — сказал Родин.

— Я давал, — сказал Сёмин. — Он их сдёрнул. Говорит, в них замок неудобно.

Он откусил нитку.

— Ничего. Один раз сотрёт — больше не сдёрнет.

Он оказался прав.

Витька за оставшийся год не снял их ни разу, и в апреле сорок пятого, под Зееловом, когда его машина за сутки сделала шестьдесят три выстрела, руки у него были целые.

***

Утром двадцать девятого пришёл приказ.

Батальону надлежало выйти на дорогу восточнее Бобруйска и занять оборону фронтом на восток.

Родин прочитал это дважды.

Фронтом на восток.

За три года войны он ни разу не занимал оборону фронтом на восток, и слова эти означали ровно одно: то, что находилось до сих пор впереди, оказалось сзади.

Он развернул карту и посмотрел.

Внутри кольца осталось шесть немецких дивизий.

Конец четвертой главы.

Глава 5

Оборону фронтом на восток батальон занял двадцать девятого июня в одиннадцать утра.

Позиция была такая: дорога, идущая с востока на запад, по обе стороны — поле, за полем справа лес, слева заболоченная низина.

Батальон встал подковой поперёк дороги.

Родин расставил его так, как ставил всегда с сорок третьего года: машины в вырезах по башню, сектора расписаны, ориентиры вынесены и все ниже человеческого роста, запасные позиции в двухстах метрах.