Стальное братство. Дорога на Берлин.

Родин сел писать в тот же вечер.

Он писал два часа и исписал четыре страницы, и это были первые четыре страницы за три года, которые он написал как инженер.

Он расписал, что бывает с барабаном молотилки и почему: трещина по сварному шву у ступицы, обрыв бичей, разбитые подшипники. Расписал, что из этого чинится в любой кузнице, а что не чинится нигде. Начертил от руки эскиз узла с размерами и с выносными линиями, и цифры на нём поставил ровно, с малым наклоном, все одной высоты, и подчеркнул каждую снизу тонкой чертой.

В конце приписал: если барабан лопнул по шву у ступицы, варить бесполезно, надо ставить накладку с двух сторон на заклёпках, и указал какие.

Сёмин смотрел на эскиз минуты две.

— Красиво, — сказал он наконец.

— Ты пойми, я его не видел. Может, у вас другой конструкции.

— Наша, — сказал Сёмин уверенно. — Я ж вам говорил. У нас всё орловское.

Листы вложили в письмо, и оно вышло толстое, и Пилипенко потом ворчал, что за такое надо доплачивать.

Ответ пришёл в апреле и пришёл быстро — за два месяца, потому что номер полевой почты на этот раз не менялся.

Жена писала, что письмо в МТС отнесли, что там его читали трое и один переписал себе, и что барабан к севу обещали поставить.

И что почерк у Вани стал совсем хороший, прямо не узнать.

Сёмин прочитал эту строчку три раза и Витьке её не показал.

***

Наступление в Полесье выдохлось к концу января.

Дивизия встала на рубеже, который не могла перешагнуть по одной причине: впереди было болото шириной шесть километров, а за ним река, а мороза не предвиделось.

Батальон вывели во второй эшелон и поставили в деревню Заречье — двадцать шесть дворов, из них четырнадцать жилых.

Три недели они там стояли.

Ремонтировались. Занимались с молодыми. Мылись. Впервые с сорок первого года у Родина было три недели, в которые он мог спать по семь часов.

Он спал по пять, потому что за три недели написал больше бумаг, чем за весь предыдущий год.

Донесения по опыту зимних действий. Заявки. Представления к наградам, которых накопилось сорок два. Три письма родным погибших. Ответ той девочке из Кировской области, Вале Скворцовой, который они писали вчетвером и который Сёмин потом переписывал набело, потому что у него был самый крупный почерк.

И — в первый раз за войну — рапорт.

Он написал его в середине февраля и три дня не отправлял.

Рапорт был о переводе.

Не о повышении, не в академию, не на другой фронт. Он просил направить его в распоряжение управления бронетанковых и механизированных войск для работы по специальности — инженером.

Он написал в рапорте всё как есть: что до войны работал инженером-конструктором на орловском заводе сельскохозяйственного машиностроения; что имеет опыт эксплуатации и ремонта танков Т-34 в полевых условиях за три года; что готов работать в любой должности по технической части.

Он перечитал это три раза и не отправил.

Потом ещё раз перечитал и сжёг в печке.

Он не смог бы объяснить причину коротко.

Длинно она выглядела так: рапорт был написан правильно, желание было настоящее, и всё, что в нём сказано, было правдой. Он действительно хотел строить, а не жечь, и хотел этого с августа, с Орла, с того дня, когда Кузьмич сказал ему про завод и про то, что пускать некому.

Но в батальоне у него было пятьдесят три человека, из которых семерых он знал очень долго по меркам войны, и была тонкая тетрадь на сто девятнадцать строчек, и был Ковальчук, который писал в Чрезвычайную комиссию, и был Витька, которого он в январе подписал в экипаж.

Уйти сейчас означало отдать всё это тому, кто придёт.

Он бы и отдал, если бы не одно: он знал, как это выглядит изнутри — когда приходит новый и хороший, и всё правильно, но всё не так.

Он смотрел, как горит бумага, и думал, что напишет этот рапорт после войны, в тот же день, когда её объявят.

***

В феврале в батальон пришло пополнение — двадцать два человека и четыре машины и Родин впервые за войну увидел в строю то, чего раньше не видел.

Восемь человек из двадцати двух были из освобождённых областей.

Их призвали осенью сорок третьего в Орловской, Брянской и Гомельской областях — прямо в освобождённых деревнях, полевыми военкоматами и они пришли в армию, прожив два года под немцем.

Родин разговаривал с каждым отдельно и разговаривал долго.

Он спрашивал не по анкете. Анкету спрашивали до него.

Он спрашивал, как жили, что ели, кто в семье остался, есть ли куда возвращаться, и один из восьми, парень девятнадцати лет из-под Клинцов, ответил ему так, что Родин потом полдня ходил и думал.

— А я не знаю, товарищ майор, — сказал тот. — Я два года ждал, что придут наши. И вот пришли. А что дальше — я не думал.

— Как это не думал?

— Так. Я думал только до этого места.

Родин поставил его заряжающим во вторую роту.

Тот воевал прилично, был ранен в июне под Бобруйском и вернулся в батальон в сентябре.

Дошёл ли он — Родин потом не помнил, и это было одно из тех мест в его памяти, о которых он жалел отдельно.

***

Двадцать первого февраля батальон подняли по тревоге.

Приказ пришёл в четыре утра: сдать участок, совершить марш, к исходу двадцать четвёртого сосредоточиться в районе Рогачёва.

Сто девяносто километров на север.

Родин развернул карту и посмотрел, куда их ведут.

Рогачёв стоял на Днепре.

Он поводил по карте пальцем — вверх по течению, на север, где река уходила за верхний обрез листа, — и вспомнил, что Днепр он до сих пор видел один раз в жизни, осенью сорок первого, при выходе из окружения, и видел его тогда с восточного берега.

Теперь он подходил к нему с востока во второй раз.

За Днепром лежала вся Белоруссия.

Конец первой главы.