Разбивая волны

В его голове уже начали вырисовываться первые очертания плана. Ничего сложного. Просто очередная цель.

Он усмехнулся про себя. Таких экземпляров в его коллекции еще точно не было.

Холден раздавил второй окурок, развернулся и ушёл в дом.

Глава 6. Чужой среди своих

Холден никогда не напрягался из-за женщин. Они сами всё делали: подкатывали, строили глазки, искали повод прикоснуться. Ему оставалось только выбрать — как в меню дорогого ресторана, где все блюда уже оплачены. Иногда он даже не утруждался выбором — Лиам просто доставлял очередную красотку на вечеринку, и вопрос закрывался сам собой.

Но со Скайлар Рид этот номер не прошёл.

— Кто она вообще такая? — Холден мерил шагами гостиную, от панорамного окна к дивану и обратно. Потом со стоном рухнул на диван, закинув ноги на журнальный столик.

Лиам валялся в кресле вверх тормашками — рыжие волосы почти подметали пол, телефон в одной руке, пакет чипсов в другой. Сыпал крошками на ковёр.

— Ну, кроме того, что она ботаничка и помешана на учёбе? — Он говорил, не отрываясь от экрана.

Холден ждал. Лиам помогал не из дружбы — ему было скучно. С деньгами проблем не имелось: семья владела крупнейшей сетью автосалонов по всему побережью. Связями — тоже, он знал всех, кто хоть что-то значил от Сан-Диего до Лос-Анджелеса. У него было всё, кроме занятия. Спор с Холденом стал для него чистым развлечением. Как ставки на бегах, только вместо лошадей — живые люди.

— Короче, — Лиам хрустнул чипсиной, — я тут знатно порылся. Она реально серая мышь. Вообще нигде не светится. Инста закрытая — я попытался добавиться с левого аккаунта, она отклонила. Фейсбук — сплошные репосты статей про миграцию китов и какие-то графики температуры воды. Ни тебе горячих селфи в зеркале, ни пьяных сторис из клубов. Даже в Тиндере её нет. Я проверял. По радиусу в сто миль. Ни-ко-го похожего.

— Ты реально проверил Тиндер?

— А ты как думал? — Лиам запустил руку в пакет и выудил горсть крошек. — Я, между прочим, серьёзно подошёл к вопросу. Даже в их факультетский чат влез. Прикинулся парнем, который с детства грезит медузами и кораллами. Меня чуть не спалили — какая-то девица спросила, чем дышит морской ёж. Я ляпнул, что жабрами. Оказалось — ногами. У них, бля, ноги. Они ими ходят и дышат. Как инопланетяне.

— У ежей есть ноги?

— Дохуя. Они ими ещё и жрать умудряются. Короче, забей, неважно. — Лиам отмахнулся и облизал пальцы. — Важно другое.

Холден стоял у окна, спиной к Лиаму. Внизу, в бассейне, дробилось утреннее солнце — блики бежали по воде, по стенам, по потолку, рисовали дрожащие полосы на потолке.

— Вердикт такой: она до ужаса скучная, — продолжал Лиам. — Маршрут один: пляж, библиотека, дом. Как монашка, только вместо креста у неё сачок.

— Сачок?

— Ну я предположил. Откуда мне знать, с чем эти биологи таскаются? Может, у них там ведёрки, пинцеты, лопатки. Снаряжение для копания в грязи. Она ходит на пляж изучать приливные бассейны. Не загорать. Не купаться. А лазить по камням и разглядывать что-то в лужах. Она там каждую среду и пятницу, с семи до восьми утра.

Холден повернулся:

— И что предлагаешь? Я просто приду на пляж и скажу «привет»?

— А что, есть другой план? Прикинься дурачком. Скажи, что гулял, увидел её, узнал. Наплети, что тебе жутко интересна вся их подводная хрень. Вруби режим паиньки. Без байкерской куртки, без «Мазерати», без этого твоего фирменного взгляда «я трахну тебя и забуду». Будь... нормальным. Хотя бы на час.

Лиам поднялся, отряхнул с футболки крошки. Те упали на ковёр.

— Ладно. Свою часть сделки я выполнил, инфа у тебя есть. Дальше давай сам.

— А ты куда?

— У меня свиданка. С той сочной рыжулей из бухгалтерии твоего отца. Она уверена, что я в неё по уши втюрился. А я парень добрый, разочаровывать девушку не спешу. — Он подмигнул.

— Ты козёл.

— Мы оба козлы, Нокс. Кстати, — Лиам остановился у двери, — Джессика тут сказала, что твоя Эйвери словила депрессию. Ты в курсе?

Холден замер. Пальцы, крутившие зажигалку, остановились. На секунду. На две.

— Мы не общаемся сейчас.

— Да я заметил. Выглядит она хреново, так Джес сказала. Худая, бледная. Как будто её выключили из розетки. Ладно, твоё дело. Но Джес просила передать, что ты мудак.

— Передай ей спасибо.

— Всегда пожалуйста. — Лиам уже взялся за ручку двери, но обернулся с той самой ухмылкой, которая не предвещала ничего хорошего. — И самое сладкое напоследок. Чуть не забыл. Я раскопал, с кем сейчас крутит твоя недоступная Скайлар.

Холден обернулся. Медленно.

— С кем?

— Тео Томпсон.

У Холдена дёрнулся желвак. Челюсть сжалась так, что зубы скрипнули.

— Томпсон?

— Он самый. — Лиам ухмыльнулся, довольный произведённым эффектом. — Так что у тебя теперь двойная мотивация, Нокс. И спор выиграть, и старому «другу» нос утереть. Ты же помнишь, что он тогда устроил с Мирандой?

— Он мне не друг.

— Вот и отлично. Значит, лишние угрызения совести тебя не побеспокоят. Чао!

Дверь хлопнула. В гостиной стало тихо. Только блики от бассейна всё ещё дрожали на потолке.

В среду Холден проспал.

Будильник надрывался в шесть — он вырубил его не глядя, швырнул телефон на пол и провалился обратно в сон. Очнулся в девять, когда солнце уже вовсю жарило в окна. Выругался на весь дом — громко, с чувством, — натянул первые попавшиеся джинсы и всё равно поехал на пляж. Из чистого упрямства.

Она уже ушла.

У воды сидели только чайки — жирные, наглые, орущие так, будто это они владели пляжем, — и какой-то мужик в дурацкой панаме, который сосредоточенно водил по песку металлоискателем. Прибор пищал, мужик наклонялся, разгребал песок, находил пробку, ругался и шёл дальше. Холден стоял на камнях, смотрел на всё это и курил. Сплёвывал табачную крошку. Волны лениво накатывали на берег, солнце пекло затылок.

Он чувствовал себя идиотом. Полным. Конченым.

Приехал на пляж в будний день, чтобы «случайно» встретить девчонку, которая даже не знает о его существовании. Которая изучает приливные бассейны и отклоняет запросы на добавление в друзья. Которая встречается с Тео Томпсоном, чёрт бы его побрал.

Гениальный план. Просто охуенный.

Он швырнул окурок в воду, развернулся и пошёл к машине. В пятницу он встанет в пять. И будет ждать её здесь, даже если для этого придётся приковать себя наручниками к чёртовым камням.

В то же утро Эйвери сидела на кухне, обхватив ладонями кружку с остывшим кофе. Пальцы онемели от холода керамики, но она не двигалась. За окном только начинало светать — небо из чёрного становилось серым, потом розовело по краям, как синяк. Она не ложилась. Всю ночь ворочалась, проверяла телефон, считала часы до рассвета. Ждала. Глупо. Безнадёжно. Но ничего не могла с собой поделать.

Он не написал.

Телефон лежал тут же, на столе, экраном вниз. Она уже знала, что там пусто, но всё равно каждые полчаса переворачивала его, проверяла и клала обратно. Ритуал. Бессмысленный, как молитва богу, в которого не веришь.

На кухню спустилась мама — в стареньком халате, сонная, волосы взъерошены после подушки. Она замерла в дверях, увидев дочь, и сон слетел с неё мгновенно.

— Эйви? Ты чего в такую рань вскочила? — Голос был встревоженный, но мягкий. Она уже всё поняла. Матери всегда всё понимают раньше, чем им скажут.

— Не спится.

— Опять? — Кэтрин нахмурилась, подошла ближе. Тапочки тихо прошуршали по плитке. Она села на соседний стул — не напротив, а рядом, плечом к плечу, — и накрыла ладонь Эйвери своей. Пальцы у мамы были тёплые, сухие, пахли кремом с ромашкой. — Милая, ты совсем себя извела. Может, ну его? Сходишь к врачу? Сейчас есть хорошие лёгкие успокоительные, на травах...

— Мам, я не больная и не сумасшедшая. — Эйвери высвободила руку быстрее, чем собиралась. Слишком резко. Мамины пальцы соскользнули и остались лежать на столе. Эйвери заметила это краем глаза, и внутри что-то сжалось, но она не повернулась. Не смогла. — Просто не спится. Перенервничала из-за учёбы. Бывает.

— У тебя глаза красные. Ты плакала?

— Нет. С чего бы?

Она встала, отвернулась к раковине. Включила воду — просто чтобы чем-то занять руки, чтобы мама не видела, как дрожат пальцы. В отражении окна она видела маму: та сидела неподвижно, глядя на неё, и в этом взгляде было столько тревоги — густой, вязкой, материнской, — что у Эйвери защемило в груди. Так щемило в детстве, когда она разбивала коленку и мама дула на ссадину, приговаривая: «Сейчас пройдёт, моя хорошая, сейчас всё пройдёт». Мама всегда тряслась над ними — над обеими, — даже когда повод был пустяковым. Но сейчас у Эйвери была не коленка. Сейчас у неё внутри всё болело — глухо, непрерывно, без видимой раны. И никаким пластырем это было не заклеить.

Она выключила воду. Вытерла руки о полотенце — медленно, тщательно, каждый палец по отдельности, — чтобы оттянуть момент, когда придётся обернуться.

— Я в душ, — сказала она. — Ложись, мам. Не жди меня.

Она вышла из кухни, чувствуя спиной мамин взгляд.

В ванной она закрыла дверь на щеколду, прислонилась к ней лбом и стояла так минуту, две, слушая, как где-то внизу мама всё ещё сидит за столом. Не уходит. Ждёт. Надеется, что дочь вернётся и расскажет всё как есть.

Но рассказать было нельзя. Потому что пришлось бы начать с самого начала — с клуба, со сделки, с того, как она сама придумала правила, а теперь не может по ним жить. Потому что пришлось бы признать: она влюбилась в человека, который не способен любить. И в этом была не его вина. И не её. Просто так вышло.

Эйвери включила душ, села на бортик ванны и закрыла лицо руками. Вода шумела, заглушая всё. И это было единственное, что сейчас помогало.

В пятницу утро выдалось ясным, но ветреным. Холден, матерясь сквозь зубы, с вечера завёл четыре будильника и поднялся затемно. Он вообще не помнил, когда последний раз видел рассвет не из окна клуба, а с той стороны, где солнце встаёт.

На Скриппс-Пирс приехал в шесть сорок. Вылез из машины и сразу понял: с одеждой промахнулся. Ветер с океана резал насквозь, а на нём — тонкая футболка и кеды, из которых торчали голые щиколотки. Холодно, бля.

Спустился по деревянным ступенькам. Пляж встретил его запахом соли и гниющих водорослей — сладковатым, тошнотворным, — и истошными криками чаек. Холден стоял на камнях, переминался с ноги на ногу и чувствовал себя конченым идиотом. Ну и какого чёрта он здесь забыл?

Скайлар пришла без пяти семь. Светлые волосы собраны в хвост, кеды, джинсы закатаны до колен. В руках — блокнот и маленький цифровой фотоаппарат. Она шла вдоль берега, глядя под ноги, перепрыгивая с камня на камень, и что-то бормотала себе под нос. Холдена заметила, но не остановилась — просто скользнула по нему взглядом и пошла дальше.

Он наблюдал, как она присела у одной из лужиц на камнях, заглянула внутрь и улыбнулась. Достала фотоаппарат, сделала несколько снимков. Открыла блокнот и начала писать — быстро, сосредоточенно, кусая кончик ручки.

Холден выдохнул и двинулся к ней. Шагал вдоль кромки воды, стараясь выглядеть непринуждённо. Получалось паршиво. Когда между ними осталось метров десять, Скайлар подняла голову.

— Доброе утро.

Он встал на большой камень, и тот под кроссовком предательски шатнулся. Холден взмахнул руками, едва не улетел лицом в лужу, удержался чудом. Одна нога ушла в воду по щиколотку.

— Осторожнее, — сказала она без тени улыбки. — Здесь скользко. Мох.

— Да я уже заметил.

Он стоял перед ней — промокшая нога, взъерошенные волосы, — и весь его план летел к чёрту.

— Ты, кстати, даже не спросила, как меня зовут, — попытался зайти с козырей, сделав голос пониже.

— А ты до сих пор не представился.

— Холден.

— Скайлар. — Она записала что-то ещё и закрыла блокнот. — Слушай, если ты просто гуляешь, то вон там, за поворотом, открывается нереальный вид на пирс. Правда, очень красиво, честно. А здесь у меня, вообще-то, полевая практика. Я работаю.

Он аж опешил на мгновение. До него не сразу дошло. Его только что послали. Вежливо, но внятно. Так, как будто он был не наследником империи Нокс, а случайным прохожим, который загораживает свет.

— Я тебе мешаю? — бровь дёрнулась вверх сама собой.

— Есть немного. Ты стоишь прямо над душой, и я отвлекаюсь.

— Ну тогда ладно. — Он отступил на шаг, потом ещё на один. — Ещё увидимся.

Она ничего не ответила. Просто открыла блокнот и вернулась к работе.

Холден побрёл вдоль берега. Ветер задувал за шиворот, мокрый кроссовок хлюпал при каждом шаге. Внутри поднималось что-то среднее между бешенством и унижением. «Ты даже не спросила, как меня зовут» — бля, ну что за детский сад? Кто вообще так разговаривает? Идиот.

Он остановился и обернулся. Скайлар стояла на коленях перед очередной лужей и сосредоточенно замеряла что-то линейкой. Даже не посмотрела в его сторону.

Вот же упрямая.

Холден вытащил телефон и набил Лиаму: «Она меня отшила».

Ответ прилетел моментально: «ХАХАХАХАХАХАХАХА».

«Удали это нахрен».

«Ни за что. Я уже скриншот сделал. Распечатаю и в рамочку над кроватью. Буду молиться на него каждое утро».

Холден сунул телефон в карман и прибавил шаг в сторону парковки. Внутри кипело. И злился он не на неё — на себя. Припёрся вообще без подготовки. Думал, чисто лицом посветит, пару пафосных фраз кинет — и она поплывёт. Ага. Эта не поплыла. Даже не покачнулась. Стояла и смотрела на него как на пустое место. Как будто он был не Холденом Ноксом, а ещё одним камнем на берегу.

Он сел в машину, хлопнул дверцей и уставился на океан.

— Хорошо, Скайлар Рид, — пробормотал он, вытирая мокрую штанину. — Раунд за тобой. Посмотрим, что ты запоешь через неделю.

Джессика отыскала Эйвери в дальнем углу кафетерия. Та сидела перед тарелкой с нетронутым цезарем — салат уже заветрился, листья по краям потемнели и скрутились, курица покрылась белёсой плёнкой — и пялилась в телефон. Холден не подавал признаков жизни пятый день. Полный игнор.

— Привет, подруга. — Джессика плюхнулась напротив, со стуком поставив поднос на стол. На нём — двойной эспрессо, круассан и горка салата, который выглядел ненамного лучше, чем у Эйвери. — Ну и вид у тебя. Реально зомби ходячий. Ты спала вообще?

— Сегодня. — Эйвери не отрывалась от дисплея. — Часа два. Может, полтора. Не помню.

— Охренеть. — Джессика уронила вилку, и та звякнула о край тарелки. — И вся эта драма, я так понимаю, из-за одного конкретного мудака?

Эйвери поджала губы и ничего не ответила. Ответ был слишком очевиден.

Джессика вздохнула, перегнулась через стол и выхватила телефон прямо у неё из пальцев.

— Эй, верни!

— Никаких «эй». — Она спрятала телефон в задний карман джинсов и скрестила руки на груди. — Ты сейчас допьёшь кофе, съешь мой круассан и пойдёшь домой, спать. Минимум двенадцать часов. И к телефону не прикасаться. Усекла?

— Джес, ну блин...

— Что «Джес»? — Она подалась вперёд, и голос её стал жёстче. — Ты себя до ручки довела! Из-за кого? Из-за заносчивого козла, которому на тебя плевать с высокой колокольни! Я всё понимаю: гормоны, страсть, уязвлённое эго. Но ты, блин, не овощ на грядке. Ты Эйвери Рид. Красивая, дерзкая, наглая. Где та Эйвери, которая всем на хую вертела?

— Потерялась где-то, — буркнула Эйвери, уставившись в столешницу. На пластике кто-то выцарапал сердце с инициалами. «Д + Л навсегда». Интересно, «навсегда» у них случилось или нет?

— Значит, найдём. — Джессика придвинула к ней круассан — тот скользнул по тарелке, оставляя масляный след. — Ешь давай. И слушай сюда. Я инфу нарыла.

— Что ещё? — Эйвери подняла голову.

— Лиам вчера наклюкался в «Инферно» до состояния «я тебя уважаю» и проболтался. — Джессика понизила голос. — Короче, твой Нокс повадился ни свет ни заря куда-то сваливать из дома. В такую рань, что даже птицы ещё спят. Я сначала подумала — бегать начал. Но потом вспомнила, что ты рассказывала, как он ненавидит всё, что связано с физической активностью, кроме секса и баскетбола.

Эйвери резко выпрямилась.

— Бегать? Холден? Да он от одной мысли о пробежках бледнеет. Его в школе от физкультуры освобождали по справке. У него там что-то с... неважно. Не в этом дело. Ты хочешь сказать, он каждое утро куда-то срывается?

— Именно. — Джессика отпила свой эспрессо и скривилась — остыл. — Причём, по словам Лиама, возвращается злой как чёрт и ни с кем не разговаривает. Даже на него рычит.

Эйвери молчала. В голове щёлкало. Раньше он по утрам спал. Она сама будила его — просто шёпотом: «Нокс, просыпайся, мне на пары». И он мычал в подушку.

— Может, у него новая пассия? — Джессика пожала плечами, но взгляд у неё был цепкий, оценивающий. — Какая-нибудь фитнес-няшка в обтягивающем топе. И у них теперь тайный фетиш на утренний секс на песочке под крики чаек. Романтика, блин.

Эйвери взяла круассан, откусила. Жевала долго, не чувствуя вкуса. В висках застучало. Фитнес-няшка. Утренний секс на песочке. Перед глазами встала картинка — Холден на пляже на рассвете, и рядом не она. Какая-то девица в спортивном топе. Пальцы сжались на круассане, и тот жалобно хрустнул.

— Эй, ты чего? — Джессика прищурилась. — Побледнела вся. Как будто привидение увидела.

— Нормально. — Эйвери заставила себя проглотить кусок. Он встал в горле комом. — Просто... кофе слишком горячий.

Джессика проследила за её взглядом, но ничего не сказала. Только вздохнула и плеснула себе ещё молока из пакетика. Всё она понимала. И Эйвери это знала. Знала, что Джес видит её насквозь — видит, как она сжимает круассан, как у неё дрожат пальцы, как она бледнеет при одной мысли о том, что Холден мог найти кого-то ещё. Кого-то, кому он не скажет: «Не лезь в мою жизнь».

— Спасибо, — сказала Эйвери тихо. — За круассан. И за то, что не читаешь нотации.

— Я читаю нотации, — хмыкнула Джессика. — Просто ты их пока не слышишь. Но ничего. Я терпеливая. Дождусь, когда ты снова станешь собой, и тогда устрою тебе полный разбор полётов.

Эйвери попыталась улыбнуться. Получилось криво, но Джессика сделала вид, что не заметила. Она сунула ей в руку телефон — обратно, — и поднялась с подносом.

— Ладно, мне на пары. А ты доедай и иди домой. И попробуй поспать. Не ради себя — ради меня. А то я на тебя смотрю, и у меня у самой круги под глазами появляются.

Она подмигнула, развернулась и пошла к выходу — прямая, уверенная, с неизменной сигаретой за ухом. Эйвери смотрела ей вслед и чувствовала, как в груди что-то медленно, очень медленно оттаивает. Дружба — вот что у неё было. Настоящая, грубая, без прикрас. И это пока что спасало.

В субботу вечером Тео стоял на крыльце дома Ридов с букетом. С настоящим — живым, пахучим, а не очередным кактусом в горшке. Ромашки. Простые белые ромашки, потому что Скайлар как-то сказала, что их запах напоминает ей детство в Орегоне — луг за старым домом, тёплый ветер, мамины руки, заплетающие ей косички. Он запомнил. Он всё запоминал.

— Ого. — Она открыла дверь и захлопала глазами. — Цветы? Ты решил включить серьёзного парня?

— Я всегда серьёзен. — Тео выпятил грудь и протянул букет, но кончики ушей предательски покраснели.

— Ну да, особенно в футболке с розовым осьминогом.

— Это парадный осьминог. — Он не моргнул глазом. — Для особых случаев. Я надеваю его только на защиты диссертаций и на свидания с тобой.

Она рассмеялась и зарылась носом в прохладные лепестки. От ромашек пахло летом и пылью — той самой пылью орегонских просёлочных дорог. Тео был чертовски милым, когда забывал, что пытается казаться мачо.

Они поехали на север по побережью, к маленькой дикой бухте, которую Тео откопал ещё на первом курсе. Туристы туда не совались — слишком крутой спуск, слишком острые камни, — только местные рыбаки иногда жгли костры на песке и оставляли после себя обгорелые поленья. «Субару» долго трясся по разбитой грунтовке, подпрыгивая на ухабах, прежде чем заглох у края обрыва.

Тео вытащил из багажника плетёную корзину для пикника — самую настоящую, как из старых фильмов.

— Ничего себе. — Скайлар приподняла бровь. — Ты подготовился.

— А ты думала, я шутил про свидание? — Он подмигнул, но корзина перевесила, и он чуть не уронил её в грязь.

Вниз вела узкая, заросшая козья тропинка. Скайлар шла первой, цепляясь за пучки сухой травы, чтобы не поскользнуться на камнях. Ветер с океана трепал волосы, забирался под воротник, и к тому моменту, как они спустились на песок, она уже успела замёрзнуть. Но это была приятная, бодрящая прохлада — такая, от которой кожа покрывается мурашками, а кровь бежит быстрее.

Тео расстелил клетчатый плед — тёплый, с ворсом, — и начал выкладывать на него сокровища: бутерброды в фольге, виноград, два зелёных яблока, термос. Волны с глухим рокотом разбивались о скалы справа от них, и брызги долетали до пледа, оседая на пледе крошечными алмазными каплями. Скайлар обхватила горячую кружку обеими ладонями и сделала глоток. Чай был мятный, сладкий — Тео помнил, что она не пьёт без сахара.

Ей было хорошо. Так хорошо, как не было уже давно — может быть, с самого Орегона.

— Скай, можно я кое-что скажу? — вдруг спросил Тео. Голос прозвучал тихо, и она сразу поняла: он долго репетировал. Может быть, всю дорогу, пока они ехали. Может быть, всю неделю.

— Давай.

— В общем... ты мне нравишься, Рид. Очень. — Он смотрел на горизонт, избегая её взгляда, а пальцы нервно перебирали бахрому пледа. — Я понимаю, что мы с одного потока и если что-то пойдёт не так, будет неловко. Мы будем видеть друг друга каждый день, на каждой лекции, и это будет ад. Но мне плевать. — Он наконец повернулся к ней, и в его глазах было столько надежды вперемешку со страхом, что у неё перехватило дыхание. — Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Не просто как напарник по экскурсиям. Как... ну, ты понимаешь.

Скайлар замерла. Кружка застыла на полпути к губам. Чай перестал греть пальцы. Она видела, как вздымается и опускается его грудь, как быстро он дышит.

— Ты чего молчишь? — Он улыбнулся, но улыбка вышла кривоватой, нервной. — Всё? Переборщил? Напугал? Я же говорил, что не умею это делать. На свиданиях я обычно молчу, а тут меня прорвало...

— Нет. — Она покачала головой и поставила кружку на песок — аккуратно, чтобы не расплескать. — Просто...

Она хотела подобрать правильные слова, взвесить их, расставить по местам, как она привыкла делать всегда и во всём. А потом решила — не надо слов.

— Ты мне тоже нравишься, Тео.

Он выдохнул — шумно, с облегчением, будто всё это время держал воздух в лёгких и только сейчас выпустил. А потом наклонился и поцеловал её. Осторожно, едва касаясь, словно спрашивал разрешения. Скайлар прикрыла глаза и подалась вперёд.

Первый поцелуй вышел немного неуклюжим: его нос столкнулся с её, она тихо фыркнула ему в губы, он улыбнулся в ответ. Но это было неважно. Вкус мятного чая, солёные брызги на губах, его пальцы, запутавшиеся в её волосах, — всё было идеально.

Они отстранились — на сантиметр, не больше. Его лоб всё ещё касался её лба.

— Это было... — начал Тео.

— Да, — закончила она. — Это было.

Волны продолжали разбиваться о скалы. Чай в кружке остыл. А они всё сидели на пледе, соприкасаясь плечами, и молчали. Потому что слова были не нужны.

В среду Холден снова приехал на Скриппс-Пирс. На этот раз не с пустыми руками — сделал крюк через кофейню, взял два стакана: себе чёрный, без сахара, а ей — латте с тройной карамелью. Лиам на днях засёк, как Скайлар заказывала именно это в кафетерии, и Холден, сам не зная зачем, запомнил.

У камней её не было. Пляж стоял пустой — только чайки орали над водой, ветер гнал по песку сухие водоросли, и запах соли лез в ноздри. Он сел на перевёрнутую лодку у кромки песка, поставил стаканы рядом и стал ждать.

Час.

Чайки успокоились. Ветер стих. Солнце поднялось выше и начало припекать затылок.

Ещё час.

Стаканы остыли. Картонный поддон пропитался влагой и начал размокать.

Она не пришла.

Он поднялся, вылил оба стакана в песок — кофе впитался мгновенно, оставив только тёмное пятно и запах карамели, — швырнул их в урну и пошёл к машине. Ветер хлестал по лицу. Песок скрипел на зубах.

Зачем он вообще это делает? Зачем он, Холден Нокс, который никогда ни за кем не бегал, сидит два часа на дурацкой лодке с двумя стаканами остывшего кофе и ждёт девчонку, на которую ему плевать?

Вечером того же дня Скайлар лежала в кровати, обняв подушку, и улыбалась в темноту. В комнате пахло ромашками — букет от Тео стоял на подоконнике в старой стеклянной банке, — и этот запах уносил её обратно в Орегон, в детство, в лето. На тумбочке светился телефон.

«Спокойной ночи, Рид. Ты — лучшее, что со мной случилось».

Она перечитала дважды. Потом ещё раз. Потом перевернулась на спину и прижала телефон к груди, как делают девчонки в глупых романтических фильмах. Она всегда смеялась над этими фильмами. А теперь сама стала их частью.