Разбивая волны

— Ладно, идём.

Ресторан, который выбрал Тео, стоял прямо у воды — небольшой, с деревянными столиками и гирляндами жёлтых лампочек под потолком. Лампочки тихо позвякивали на ветру. От океана тянуло прохладой и солью, где-то внизу шумели волны, и закатное солнце красило небо в розовый и оранжевый.

Официант принёс меню. Скайлар уткнулась в страницы, пытаясь выбрать между пастой с морепродуктами и запечённой рыбой.

— Слушай... — Тео вдруг отложил своё меню. — Я просто дико нервничаю.

Скайлар оторвалась от списка десертов:

— Ты? Нервничаешь? Из-за чего?

— Ну как же. Это ведь первое официальное свидание. И я никогда раньше не дарил девчонкам кактусы. Я вообще не знаю, дарят ли девчонкам кактусы. Может, это было ужасной идеей.

— Мне и не нужны были кактусы, Томпсон. Ты сам это придумал.

— Но ... — Он посмотрел на неё, и улыбка у него была растерянная, но счастливая. — Ты хоть рада?

Она опустила взгляд и улыбнулась:

— Да. Очень. Спасибо.

Сделали заказ. Тео рассказывал про семью: отец — рыбак, мама — учительница в начальной школе, младший брат мечтает стать рок-звездой и пока крушит барабанную установку в отцовском гараже. «Он играет так, будто хочет убить эти барабаны, — смеялся Тео. — Папа говорит, что после его репетиций даже чайки заикаются». Скайлар смеялась — легко, без напряжения, — и думала, что с ним можно просто быть. Не притворяться, не подбирать слова.

Потом он замолчал на полуслове и посмотрел на неё. Долго. Вилка с креветкой замерла в воздухе.

— Что? У меня соус на лице? — Скайлар дотронулась до подбородка салфеткой.

— Нет. — Он покачал головой, и его голос стал тише. — Просто... ты очень красивая, Скай. Я должен был сказать это раньше, но всё не мог подобрать слова.

Она ответила не сразу. Внутри разлилось тепло — такое, будто она выпила горячего чаю с мёдом и оно растеклось по всему телу, до самых кончиков пальцев.

— Ты только что подобрал.

Скайлар несмело потянулась через стол и накрыла его ладонь своей. Тео сжал её пальцы — осторожно, бережно, будто боялся спугнуть.

После ужина они долго гуляли по набережной. Солнце уже ушло, небо стало тёмно-синим, вдоль дорожек один за другим зажглись фонари. Их свет дрожал на воде. Волны с тихим шорохом накатывали на песок. Тео рассказывал про свою футболку с гигантским кальмаром — оказалось, купил её на распродаже за доллар, — и Скайлар смеялась так, что заболели щёки.

Остановились у каменного парапета. Тео повернулся к ней, и в полумраке его лицо стало серьёзным.

— Спасибо тебе, Скай.

— За то, что согласилась пойти на свидание? — Она улыбнулась, но голос дрогнул.

— За всё. За то, что ты есть. За то, что таскаешься со мной на экскурсии, смотришь документалки и слушаешь мои дурацкие истории. Никто никогда не слушал так, как ты.

— Твои истории не дурацкие, Тео. — Она шагнула ближе, и теперь между ними оставалось не больше ладони. — Они... тёплые. Настоящие.

Он улыбнулся. Скайлар планировала просто сказать «спокойной ночи». Но вместо этого привстала на цыпочки и быстро поцеловала его в щёку — в самый уголок губ, почти промахнувшись.

— Спокойной ночи, Тео.

Он замер. Поднял руку и прижал ладонь к тому месту, где только что были её губы.

— Спокойной ночи... Скай.

Она развернулась и пошла к дому — быстро, почти бегом. Щёки горели, сердце колотилось, но ей было всё равно. Тео остался у парапета, смотрел ей вслед и улыбался. Как дурак.

В тот же субботний вечер Лиам Уэббер сидел на лавке в сотне метров от парочки. Притащился на набережную покурить, проветрить голову и свалить из «Инферно» на пару часов. Там нагрянула какая-то тупая техническая проверка, Холден сказал: «Уэббер, исчезни», — и Лиам не спорил. Нокс был не в духе с самой среды — ходил мрачнее тучи, цедил виски и смотрел на всех так, будто прикидывал, кого бы удавить. Так что Лиам с радостью свалил.

Набережная встретила его сонной тишиной, шорохом волн и запахом соли. Он сидел, выпускал дым в тёмное небо и лениво разглядывал редких прохожих.

И тут прямо перед ним развернулось целое грёбаное кино.

Тео он узнал сразу. Томпсона ни с кем не спутаешь: вечно мятая футболка с каким-то морским гадом на груди, лохматая голова, идиотская походка вразвалочку. Когда-то они даже тусовались в одной компании — ровно до тех пор, пока Тео не переспал с девчонкой, на которую положил глаз Холден. История старая, пыльная, но Нокс ничего не забывал. Как слон. Только злой и с доступом к счетам в банке. Тео тогда чудом ноги унёс из кампуса — Нокс обещал ему устроить «личный апокалипсис», но потом забил. Забыл. Или просто нашёл новое развлечение.

Лиам затянулся, прищурился. Девчонка рядом с Тео была ничего: светлые волосы, голубое платье, тихая, хрупкая. Не в его вкусе, но Томпсон, видимо, запал конкретно. В полумраке, издалека, Лиам не сразу разглядел лицо, но что-то в ней показалось знакомым. Поворот головы. Осанка. Чёрт, он где-то видел эти плечи.

Он пригляделся внимательнее, когда она на секунду обернулась к свету фонаря.

Да ладно. ХА!

Неужели та самая Эйвери? Которая устроила охоту на Нокса в первую же неделю, а потом взяла его тёпленьким прямо в «Инферно»? Девчонка с яйцами. Лиам видел её пару раз — в кампусе, у машины, — и сейчас, при этом тусклом свете, сходство было стопроцентным. Или ему просто хотелось его увидеть.

Он смотрел, как «Эйвери» целует Тео в щёку и упорхивает, а Томпсон остаётся стоять с таким лицом, будто ему только что выдали Оскара, Нобелевку и ключи от рая в одном флаконе. Идиот. Ты хоть знаешь, с кем связался?

Уэббер хмыкнул, затушил окурок о подошву кеда и достал телефон. Несколько снимков: Тео у парапета. Тео с идиотской улыбкой. Тео провожает взглядом удаляющуюся фигурку в голубом.

Он спрятал телефон, закурил новую и усмехнулся.

— Ну-ну, Томпсон. Опять лезешь не в свой огород. Сначала тёлка Нокса, теперь новая игрушка Нокса. У тебя что, радар на чужих девушек? Или суицидальные наклонности?

Он поднялся со скамейки и направился в сторону парковки, насвистывая под нос навязчивую мелодию. Звонить Холдену сейчас он не собирался. Субботний вечер — не время для таких новостей. Тут нужно выбрать момент. Идеальный момент. Когда Нокс будет максимально взвинчен. Тогда эта бомба рванёт как надо.

— О-о-о, Нокс, чувак, — пробормотал он себе под нос, доставая ключи от машины. — Ты даже не представляешь, какой подарочек я тебе приготовил.

Глава 5. Тлеющий фитиль

Секс по-прежнему был отличный. С этим Холден не спорил. Когда она приезжала, когда они стаскивали друг с друга одежду, когда он входил в неё — глубоко, сильно, до предела, — всё остальное отрубалось. Мир схлопывался до влажного жара, до её сбитого дыхания, до того, как она выгибалась под ним и впивалась ногтями в его спину. С этим проблем не было.

Проблема была в том, что происходило между.

Эйвери изменилась. Нет, правила она соблюдала — железно. Ни сопливых сообщений, ни «я скучаю», ни долгих взглядов с намёком. Она хорошо запомнила его последнее предупреждение. Но Холден всё равно замечал. Как у неё перехватывает дыхание на вдохе, когда он открывает дверь. Как её взгляд скользит по его лицу — на секунду дольше, чем нужно. Прощупывает. Ищет что-то. То, чего он никогда не давал. То, чего у него, возможно, просто не было.

После секса она больше не вскакивала сразу, не натягивала трусики и не тянулась за телефоном, чтобы вызвать такси. Лежала рядом. Молча. Близко. А потом — это дурацкое касание. Кончиками пальцев по его плечу. Лёгкое, мимолётное. Будто случайное.

Холден не был идиотом. Он знал: ничего случайного в этом нет. Эти пальцы — они его убивали. Не тем, что делали, а тем, что обещали. Она лезла туда, куда он никого не пускал. Не в постель — глубже. Под рёбра. В ту пустоту, которую он сам считал необитаемой. И от этого хотелось отгородиться. Занятостью, расстоянием, чем угодно. Лишь бы она перестала смотреть так, будто ждёт от него чего-то, чего он дать не может.

«Сегодня никак. Проверка в клубе».

«Завтра тоже мимо. Отец прилетает».

«В выходные не получится. Давай на следующей неделе».

Он догадывался, как она читает эти сообщения. После каждого отказа ответ приходил — «Ок». Одна короткая строчка, без знаков, без намёка. Так она отвечала в самом начале. Только теперь ей было не плевать. И он это знал. Он чувствовал это «Ок» как пощёчину. Молчаливую. Без единого упрёка.

Эйвери не писала ничего лишнего, не спрашивала, не давила. Но Холден физически ощущал, как с каждым его «нет» что-то гаснет. Не в ней — между ними. И это ожидание висело над ним, как долг, который рано или поздно придётся отдавать. Или не отдавать — и тогда оно рухнет само.

Как-то вечером он сидел в гостиной, крутил в пальцах стакан с виски и думал о том, что их встречи давно перестали быть просто сексом. Она старалась. Выдумывала эти дурацкие игры с шарфами и льдом, хотела удивить. И секс был — да, отличный. Но потом всё затихало, и она лежала рядом и смотрела. Молчала. Ждала. Будто верила, что он вот-вот скажет ей что-то важное. Что-то, что всё изменит. И от этого взгляда ему становилось тошно. Потому что сказать ему было нечего.

Она привязалась к нему. Это было видно невооружённым глазом. Спасибо, что без истерик и признаний — но глаза орали громче любого «люблю». Она молчала, но он кожей ощущал каждую невысказанную фразу.

Правила были ясны: никаких чувств. Она сама на это подписалась. А теперь…

Телефон на колене пиликнул. «Сегодня?».

Холден глянул на экран. Допил виски одним глотком. Палец завис над клавиатурой.

«Не могу. Давай позже».

Отправил. И сразу же — «Ок». Мгновенно. Как будто она ждала, держа телефон в руке.

Холден отбросил мобильный на диван, экраном вниз. Снова взял стакан, но пить было нечего. Просто сидел в темноте, слушал, как тишина звенит в ушах, и чувствовал, как пустота пентхауса давит со всех сторон.

В горле жгло, но не от виски.

Эйвери сидела на краю кровати и смотрела в телефон. Экран давно погас, но она всё держала его в ладони — ненужный, тяжёлый. Бесполезный кусок стекла и металла, который стал продолжением её нервной системы.

«Не могу. Давай позже».

Четвёртый раз за неделю. Четвёртый. Она не дура. Она умела считать. Он сливался — медленно, методично. После той ночи, когда она впервые заговорила о родителях, а он оборвал её на полуслове, всё начало сыпаться. Не рухнуло — затрещало. Она ещё пыталась делать вид, что ничего не случилось, но Холден уже включил обратный ход. И с каждым его «позже» трещина становилась всё шире.

Эйвери спустилась на кухню. В доме пахло ванилью и горячим тестом — мама пекла своё фирменное печенье, то самое, которое они с сестрой в детстве воровали прямо с противня, обжигая пальцы. Кэтрин в фартуке перекладывала печенье на блюдо — аккуратно, кругляшок к кругляшку, — и на её щеке было пятно муки. Папа, кряхтя, сидел на корточках перед раскрытым шкафчиком под раковиной и ковырялся в трубах. Рядом валялись ключи, плоскогубцы и скомканное полотенце.

— Ну и кто проектировал этот дом? — бубнил он, пытаясь подкрутить что-то разводным ключом. — Я бы этому инженеру руки оторвал. По локоть.

— Ты инженер, дорогой. — Мама даже не обернулась, но Эйвери услышала в её голосе улыбку.

— Я инженер-строитель, Кэти, а не сантехник. Это разные планеты. Я мосты проектирую, а не вот это вот всё.

— Конечно-конечно, милый. Печенье будешь? Оно с шоколадной крошкой.

— С шоколадной? — Папа высунулся из-под раковины, поправил очки и улыбнулся — широко, по-мальчишески. — Тогда я сейчас всё починю. Ради такого дела — хоть водопровод, хоть канализцию.

Мама тихо засмеялась. Чайник на плите закипел и выключился с мягким щелчком. Всё было как всегда. Тепло, уютно, спокойно.

Эйвери стояла в дверях и смотрела на них, чувствуя себя стеклянной. Прозрачной. Пустой. Вот они, её родители. Двадцать пять лет вместе. Всё ещё держатся за руки в машине и смотрят друг на друга так, будто им по-прежнему по двадцать и весь мир — это они вдвоём против всех. А она... она спустила все сбережения на кружевное бельё ради парня, который даже не заметил. Которому она не нужна.

— Эйв? Ты чего там замерла? — Мама наконец обернулась.

— Сок хотела. — Эйвери шагнула к холодильнику, налила себе апельсинового, стараясь не встречаться с мамой взглядом.

Кэтрин ничего не сказала, но Эйвери кожей почувствовала её взгляд — быстрый, цепкий, материнский. Заметила ли она что-то? Тени под глазами? То, как дочь избегает смотреть в глаза? Как плечи ссутулились, будто под невидимой тяжестью? Если и заметила — промолчала. Мама всегда знала, когда не нужно лезть с вопросами.

Эйвери ушла наверх, закрыла дверь в спальню и села на кровать. Стакан с соком поставила на тумбочку, так и не отпив.

На прошлой неделе она попыталась всё исправить. Решила: если секс станет ещё горячее, если она выкинет что-то такое, от чего у него челюсть отвиснет, — он снова включится. Перестанет отмораживаться. Увидит в ней не просто тело, которое приезжает по вызову.

Она купила бельё. Чёрное, кружевное, с такими тонкими бретельками, что их можно было порвать одним пальцем. В магазине на неё смотрели как на сумасшедшую, когда она выложила за этот крошечный комплект все деньги, отложенные за два месяца. Плевать. Она продумала всё до мелочей: полумрак, музыка, она ждёт его в спальне, свет от ночного Сан-Диего падает на кровать...

Он даже не взглянул. Просто сдёрнул — быстро, грубо, — отбросил на пол. Всё закончилось за полчаса. Молча. Механически. Как будто она была не женщиной в дорогом белье, а функцией. Кнопкой, которую нажали, чтобы сбросить напряжение. Разрядка — и свободен.

Потом он встал, налил виски и ушёл на балкон. Дверь оставил приоткрытой, и в спальню потянуло сигаретным дымом. Холодом.

А она осталась лежать. Бельё валялось на полу — чёрный кружевной комок, который ещё час назад казался оружием массового поражения, а теперь выглядел просто тряпкой. Жалкой. Бесполезной.

— Какое же это всё... жалкое зрелище, — прошептала она в потолок тогда.

И сейчас, сидя на кровати с погасшим телефоном в руке, повторила эти слова снова. Тише.

Эйвери не знала, что делать. Джессика говорила: «Забей. Просто забей, и всё». Но как забить, когда ты проверяешь телефон каждые пять минут? Когда любое уведомление отбрасывает тебя в дрожь — а вдруг это он? Когда ты уже готова на всё, лишь бы он просто позвал тебя снова? Просто написал «Приезжай». Просто открыл дверь и посмотрел на тебя.

Она отложила телефон экраном вниз. Потом снова взяла. Проверила.

Ничего.

Тишина. Экран погас. Эйвери смотрела на своё отражение в чёрном стекле — бледное, с тёмными кругами под глазами, — и не узнавала себя. Куда делась та девушка, которая ворвалась в «Инферно» и заставила охранника отойти в сторону одним взглядом? Где та, что сказала Холдену Ноксу в лицо: «Я не принимаю нет“ как окончательный ответ»?

Она всё ещё была где-то там. Где-то глубоко. Но голос её стал тише.

— Идиотка, — прошептала Эйвери и закрыла глаза. — Ты же знала, на что шла.

Знала. Но никто не сказал ей, что будет так больно.

Тем же вечером Скайлар допоздна сидела в библиотеке, переписывала конспекты. Лампа над столом бросала жёлтый круг света. Тео сидел напротив. Перед ним лежал учебник по ихтиологии, но на поля тетради он уже минут десять выводил какую-то загогулину — не то пузатую рыбу с плавниками-крыльями, не то подводную лодку с иллюминаторами. Кончик языка был зажат между зубами — он всегда так делал, когда увлекался.

Наконец он отложил ручку и потянулся, хрустнув шеей.

— Скай, ты в субботу занята?

— В субботу? — Она подняла голову от конспекта, и прядь волос упала на глаза. — Вроде нет. А что?

— Хочу тебя кое-куда свозить. Сюрприз.

— Опять сюрприз? — Она прищурилась и отложила ручку. — После того кактуса, который я почти засушила?

— Твой кактус живее всех живых, Рид. Я лично проверял. Он выпустил новый колючий отросток. Так что доверься мне.

Скайлар покачала головой, но уголки губ сами поползли вверх, и она ничего не могла с этим поделать. С Тео было легко — так легко, как не было ни с кем и никогда. Он не играл в игры, не проверял её чувства на прочность, не заставлял гадать, что у него на уме. Просто был рядом — смешной, уютный, со своими дурацкими рисунками, любовью к морским тварям и вечно сползающим рюкзаком. Рядом с ним она переставала бояться быть собой. Переставала взвешивать каждое слово.

— Ладно, уговорил. Во сколько?

— В девять утра.

— В девять?! — Скайлар театрально уронила голову на учебник. — Томпсон, это не свидание, это пытка. Я в субботу сплю до десяти. У меня ритуал.

— Приключение, Рид. — Он улыбнулся. — Одевайся теплее. Мы едем к океану. Обещаю, ты не пожалеешь. Там будет такое, чего ты ещё не видела.

— Я видела океан. Я на нём выросла.

— Этот — другой. Вот увидишь.

Чуть позже, когда они собирали вещи и Тео помогал ей застегнуть рюкзак, он вдруг замялся. Руки замерли на лямке.

— Скай, можно вопрос? Личный. Про твою сестру.

— Про Эйвери? — Она замерла, не донеся учебник до сумки. Внутри что-то сжалось. — А что?

— С ней всё в порядке? Просто... я видел её у фонтана пару дней назад, одну. Она сидела и смотрела на воду. И знаешь, у неё было такое лицо... — Он запнулся, подбирая слова. — Как будто её кто-то ударил, а она не может дать сдачи.

Скайлар помедлила, глядя на книжные полки. Тишина в библиотеке стала вдруг очень плотной.

— Я сама ничего не знаю, — сказала она тихо. — Мы почти не разговариваем в последнее время. Она приходит за полночь, уходит чуть свет... Кажется, у неё кто-то есть, но она молчит. А я не спрашиваю. Может, зря.

— Это её право — не рассказывать, — мягко сказал Тео, застёгивая свою куртку. — Но если захочешь поговорить о ней или поделиться тревогами — я рядом. И если ей вдруг понадобится какая-то помощь... я тоже в деле.

— Ты же с ней даже толком не знаком. Видел-то всего пару раз.

— Зато я знаком с тобой. — Он улыбнулся. — А ты — её сестра. Значит, она тоже важна.

Скайлар пихнула его плечом — легонько, почти невесомо.

— Ты слишком хороший для этого мира, Томпсон. Тебе кто-нибудь говорил?

— Знаю. — Он вздохнул с притворной печалью. — Это моё проклятие. И моя суперсила.

На следующий вечер Холден стоял на балконе, курил. Локти на перилах, взгляд вниз, где переливался огнями ночной город. Он почти не замечал его. В голове крутились обрывки мыслей — дерьмовые, вязкие, от которых болела голова.

Отец позвонил утром. Холден снял трубку только после третьего гудка — дал себе пару секунд, чтобы приготовиться, хотя знал: не поможет. Голос Лайонела, как всегда, звучал сухо, отрывисто, словно он общался не с собственным сыном, а с кем-то из младших партнёров. Прилетает двадцатого. Нужно обсудить передачу активов.

Холден ответил коротко: «Хорошо». И сбросил.

Секунду смотрел на погасший экран. Потом положил телефон на перила и сжал пальцами холодный металл — до побелевших костяшек, до лёгкой боли. Двадцатое. Ладно. Отчёты он подготовит, бумаги подпишет. Не в этом дело. Дело в том, что отец уже полгода не спрашивал, жив ли он вообще. Просто переводил деньги — исправно, щедро, — и ставил новые задачи. Как будто Холден был не человеком, а рабочим инструментом. Грёбаным айфоном, которому обновляют прошивку.

Он затянулся, выдохнул дым в тёмное небо.

Сзади хлопнула дверь. Лиам. Явился без стука — как всегда, — бросил рюкзак на пол в прихожей, вышел на балкон и рухнул в плетёное кресло, вытянув ноги.

— Чего рожа кислая? — спросил он вместо приветствия, доставая из кармана сигареты. — Батя?

— Он самый.

— Ну и как? Поинтересовался для разнообразия, как твоё драгоценное здоровье?

— Не в его стиле. — Холден криво усмехнулся. — Сразу к делу. Активы, передача.

— Обожаю ваши семейные беседы. — Лиам закурил и откинулся на спинку кресла. — Прямо теплее некуда.

С минуту они молчали, просто слушали, как шумит далеко внизу город и как ветер треплет длинные шторы в проёме балконной двери. Этот звук Холден знал с детства: в особняке шторы всегда полоскало на ветру, и мать вечно просила закрывать окна. Он тряхнул головой, отгоняя ненужное.

— Слушай, Нокс, — Лиам выпустил дым в сторону пальм, — ты с этой... новенькой, которая к тебе в «Инферно» вломилась, до сих пор мутишь? Уже сколько — два месяца, если не больше?

— И что с того? — Холден покосился на него.

— Да ничего. Просто ты раньше дольше двух недель ни с одной не задерживался. Я думал, она тебе на неделю от силы. — Лиам прищурился, и в его глазах мелькнул тот самый опасный огонёк. — А тут — два месяца. Честно говоря, я уж решил, не случилось ли чего. Может, ты заболел. Или она тебя приворожила. Подмешала что-то в виски.

— Мне пока не надоело, — буркнул он, отворачиваясь к панораме.

— А ей?

Холден не ответил. Тишина затянулась.

— Братан, я же вижу — ты сам не свой в последнее время. — Лиам подался вперёд, и голос его стал серьёзнее. — Она смотрит на тебя иначе. И дело не в том, что ты её трахаешь. Она ждёт чего-то ещё. Чего-то, что ты никогда никому не даёшь.

— У нас уговор был. — Холден стиснул челюсть. — Никаких чувств. Она сама его предложила.

— Ну да, ты-то договаривался. — Лиам хмыкнул. — А она, по ходу, этот договор уже мысленно сожгла. И пепел по ветру пустила. Смотрит на тебя и ждёт. А ты что? Сливаешься?

Холден стиснул челюсть. Он и сам это знал. Знал с того самого момента, когда она впервые задержалась в его постели дольше обычного. Когда её пальцы коснулись его волос — и он не отодвинулся.

— Может, тебе просто разнообразия не хватает? — Лиам вдруг оживился, будто вспомнил что-то важное. Он вытащил телефон из кармана и начал листать галерею. — Я тут, кстати, кое-что разузнал. У твоей Эйвери, оказывается, есть сестра.

Холден медленно повернул голову.

— Кто?

— Сестра. Родная. — Лиам уже листал галерею. — Скайлар зовут. Я сам сначала не врубился, думал — обознался. Но нет. Вот, глянь.

Он протянул телефон. На снимке была запечатлена Скайлар. Она сидела на лавке в кампусе, в руках — толстая книга, на лице ни грамма косметики. Светлые растрёпанные волосы. Спокойное, сосредоточенное лицо — никаких улыбок на камеру, никаких попыток понравиться. Она просто читала.

Холден взял телефон, вгляделся. С минуту молчал. Потом перевёл взгляд на Лиама.

— Они что, близнецы? — вырвалось у него.

— Именно. — Лиам ухмыльнулся. — Вот только эта Скайлар у нас тихая. Настоящий домашний ботаник, учится на морской биологии. Шумные тусовки на дух не переносит, в клубах не была ни разу. И главное — таких, как ты, обходит стороной. Девчонки с её потока говорят, она не из тех, кто прыгает в постель к первому встречному. Ждёт какую-то «настоящую, чистую любовь». Прикинь? Любовь до гроба. В наше-то время. — Он картинно прижал руку к сердцу.

Холден хмыкнул, но от телефона взгляд не оторвал. Он слишком привык, что любая девчонка в этом городе хочет его заполучить. А эта, судя по всему, даже не знала, кто он такой. И точно не собиралась падать в обморок при встрече.

— Спорим, тебе она не по зубам? — Лиам прищурился, явно забрасывая удочку.

— Что именно мне не по зубам, Уэббер?

— Влюбить в себя. По-настоящему. Не просто затащить в постель — это ты мастерски делаешь. — Лиам выпустил колечко дыма. — А чтоб втрескалась по уши. С цветами, свиданиями, разговорами под луной. Со всеми этими розовыми соплями. Слабо, Нокс?

Холден затянулся в последний раз и раздавил окурок в пепельнице.

— Это тупой спор, Лиам.

— Безусловно. Именно поэтому ты сейчас согласишься.

Пауза. Телефон всё ещё лежал в руке Холдена, и снимок горел на экране — девчонка с книгой, ничего особенного. Но почему-то он не возвращал его обратно.

— Уговорил, — сказал он наконец.

Лиам расплылся в улыбке — довольной, хищной, предвкушающей.

— Вот это по-нашему. Условия старые? Штука баксов и твоё эго?

— Да.

— Даю тебе месяц, Нокс.

— Мне хватит двух недель.

— Две недели? — Лиам присвистнул. — Самоуверенно.

— Реальность, Уэббер. Просто реальность.

Лиам хлопнул себя по колену и поднялся с кресла.

— Обожаю наши будни. Ладно, я в клуб. Ты как, со мной?

— Нет. Останусь.

Когда дверь за Лиамом закрылась, Холден прикурил новую сигарету. Стоял в темноте, смотрел на город.

Скайлар Рид. Сестра Эйвери.

Он затянулся. Дым растворился в темноте. Где-то внизу просигналила машина, и эхо отлетело от соседних небоскрёбов.

Две недели — более чем достаточно. С такими, как эта Скайлар, всё просто. Тихие, домашние, нецелованные — они ведутся на внимание. На то, что кто-то заметил их в толпе. Пара случайных встреч, один долгий взгляд, и она сама начнёт искать его глазами.