Сказания Бореалис. Синее Пламя

Глаза Клавдии вспыхнули холодным огнём.

— Тсс, не смей поминать это здесь! Ни словом, ни шёпотом. Особенно в этих стенах.

Кларис провёл ладонью по холодному лбу. Предсказание императора вновь ожило в памяти: «Я умру от руки последнего сына». Когда-то давно мальчишка был уверен, что речь идёт именно о нём. Эта мысль вросла в его душу, и вина за ещё не свершённое преступление преследовала его всю жизнь. Именно из-за неё он отказался от претензий на трон — считал, что так обезопасит и себя, и отца.

— Ты побледнел, брат, — сказал Флавий и приблизился, заглядывая в глаза. — Только вот не пойму: от радости или от страха?

— Глупости, — вмешалась Клавдия. — Рождение ребёнка Вигилиусов — всегда праздник. Чем нас больше, тем мы сильнее. А теперь слушайте оба. Одному пора найти жену, второму — зачать наследника.

Кларис кивнул и погрузился в свои мысли. Они отправились дальше втроём. Вигилиус что-то рассказывал о своём путешествии, шутил. Но младший брат уже не слышал этого. Всё превратилось в гул. В голове звучало только одно — ребёнок. Новый ребёнок, ещё один наследник. И снова в памяти ожила фраза отца: «Я умру от руки последнего сына». Много лет назад мальчик верил, что речь идёт о нём. Тогда это чувство вины въелось в него, пустило корни. Он отказался от трона, лишь бы никогда не оправдать предсказания. Но теперь… теперь «последний сын» может быть другим. Сын Рьяны.

Размышляя об этом, Кларис и не заметил, как уже стоял перед своими покоями один, а Клавдия удалялась по коридору. Нехотя мужчина открыл дверь.

После возвращения из похода он так и не навестил свою супругу, хотя того требовали нормы приличия. И будто в насмешку, она сидела в кресле, словно ждала его всё это время. С письмами в руках, в кружевной накидке. Увидев мужа, она подскочила, повисла на его шее. Недовольно он приобнял её, потом отстранился.

— Слышала о твоей победе! — защебетала Глена. — Не ожидала от тебя другого! Император доволен, да?

Кларис кивнул и уточнил, как она проводит свой досуг. Ему не хотелось ссориться. Мысли всё ещё тянулись к Рьяне и к проклятию отца. Рьяна ведь Тоссер по рождению. Все знают, на что способна эта семейка. Один Рейтран Тоссер чего стоит — Кларис верил, что именно он убил служанку Олластеров. И поднял бунт только ради собственной прихоти. Бедная Рьяна, ей пришлось нести это имя. А сам Кларис не раз видел, как Тоссеры приходили к императору с требованием: замок, должность, земли. Всегда хитрили, всегда отнимали чужое. Недостойный род.

— Скажи, — вдруг резко бросил он, — а ты не из рода Тоссеров?

— Что? — Глена рассмеялась. — Ты же знаешь, я из Айлов. Мы с этими торгашами и рядом не стояли!

Она приобняла мужа, но он остался каменным.

— А ты ведь не знаешь… — её голос стал мягче, почти игривым. — У меня тоже есть новость. Я жду ребёнка.

Клариса словно ударило. Он медленно повернулся, бледный, холодный.

— Что за бред ты несёшь? — прошептал он.

— Всё ждут от нас наследника, вот я и взяла дело в свои руки, — ядовито улыбнулась она. — Не могла же я ждать вечно твоей милости.

— О чём ты говоришь? Мы с тобой не делили постель уже несколько лет!

— В этом-то и дело, дорогой. Пришлось искать радость в постели других. И я её нашла.

Глена всегда злилась. Но когда-то, в первые годы брака, она пыталась понравиться мужу. Яркие наряды, улыбки, тонкие намёки — всё было напрасно. Он был холоден, равнодушен, словно её вовсе не существовало. Тогда её сердце ожесточилось. Она перестала ждать и превратилась в паука, что сидит в углу, плетёт сеть и ждёт момента, чтобы ужалить. И сейчас, увидев, как Клариса перекосило от её слов, она улыбнулась шире — наконец-то смогла причинить ему боль.

— Шлюха… — сорвалось у него.

— Называй как хочешь, — шипела она, почти наслаждаясь его злостью. — Но я рожу тебе ребёнка. И никто не посмеет даже заикнуться о том, что он не твой. Ни ты, ни твой отец — никто не захочет позора.

Кларис почувствовал, как его заливает волна ярости. Словно яд растекался по венам, вытесняя разум. Он схватил Глену за плечи, рывком поднял с кресла. Она закричала, её тело извивалось, ноги колотили воздух, руки отчаянно тянулись к нему. Она билась, как пойманная в сети змея.

— Ты не посмеешь! — визгнула она, захлёбываясь криком. — Ты погубишь себя!

Он уже не слышал слов. Всё утонуло в гуле крови в висках. Он шагнул к окну, её крик вцепился в уши, как когти. Её ногти раздирали его шею и волосы, но он только сильнее сжал её. И рывком поднял над собой.

На миг их взгляды встретились — её глаза, полные ужаса и ненависти, и его — мёртвые, холодные. И он отпустил.

Женское тело сорвалось вниз. Её крик рвал воздух, как разрывают ткань, и становился всё тише, пока не оборвался. Платье взметнулось, раскинувшись в воздухе, словно чёрные крылья, а затем исчезло внизу. Удар о камни был глухим, но в этом звуке слышалось больше, чем в сотне слов — конец, безвозвратность.

Тишина. Блаженная, мёртвая тишина.

Кларис не стал выглядывать. Всё ясно и так. Снизу уже доносились крики стражи и слуг. Он обернулся: кресло, разбросанные письма, распахнутое окно — всё это казалось чужим, ненастоящим.

Он вышел в коридор. Каждый шаг отдавался эхом. Но с каждым шагом пустота внутри росла. Не вина — очищение. Он словно сбросил с себя липкий слой грязи. Она была его позором, его слабостью, его пауком в тёмном углу. Теперь её нет.

Он шёл и думал: «Я свободен». И впервые за долгие годы в душе его воцарился покой. Не радость, не облегчение — покой. Как будто вместе с ней он вытолкнул из себя и собственный грех.

Глава 7

Через несколько дней мастер Тахир отвёл Миру в небольшую комнату внутри скалы. Стены здесь были безупречно гладкими, словно кто-то вытесал их в едином дыхании. Потолок уходил вверх куполом, в центре которого зияла круглая дыра. Из неё падал столб холодного света, и вся комната казалась залитой прозрачным дыханием зимы.

Тахир сел в самом центре круга и жестом пригласил девушку напротив.

— Мы называем это место комнатой тишины. Здесь забывают всё: прошлое, будущее, настоящее. Здесь есть только дыхание.

Мира осторожно опустилась на каменный пол, скрестила ноги. Ей было неловко: от комнаты веяло холодом и пустотой. Она ожидала чего-то необычного, откровения — а старик лишь закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Просто дыши. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Она послушалась. Несколько минут сидела, повторяя его ритм. Но ничего не происходило. Ни озарения, ни искры. Её дыхание было обычным, как в любой другой день. Сначала появилось раздражение: неужели всё это — пустая трата времени? Она украдкой приоткрыла глаза: Тахир по-прежнему сидел спокойно, словно высеченный из камня.

— Мастер, я должна просто дышать? — наконец не выдержала она.

— Да.

— Но зачем? В чём смысл?

— В этом и есть смысл, — его голос звучал так, будто он и сам был частью этой тишины.

Огонёк недовольства распалялся в груди Миры. Она почти выдохнула всё разом, но в этот момент Тахир открыл глаза, взял её ладонь и мягко положил на её же грудь.

— Почувствуй, — сказал он. — Вдох наполняет тебя, выдох уносит. Ты управляешь этим. Ты — хозяйка своего дыхания. Так же и с Песнью: она уже в тебе, но пока ты не научишься слышать себя, ты не услышишь её.

Мужчина убрал руку, а Мира так и продолжала держать свою на груди.

Вдох — грудь поднялась. Выдох — опустилась. Воздух входит и уходит, и это движение подчиняется ей. Она руководит телом, а не оно ею.

Сначала ей казалось, что она повторяет скучное упражнение. Но чем дольше она вглядывалась в свой собственный ритм, тем тише становились посторонние мысли. Мир словно отступал в сторону.

Она закрыла глаза крепче и вдруг ощутила, будто её разум погружается в воду. Сначала лёгкие волны — тёмные, прохладные, осторожно касались кожи. Потом глубже. Глубже. Вокруг — приглушённые звуки: далёкий вой ветра, звонкие капли, падающие где-то в темноте. Снежинка коснулась её щеки и тут же растаяла, оставив холодный след. Вдох — выдох.

Она опускалась всё дальше, и вода становилась плотнее, тяжелее. Тело будто утопало в мягкой, бездонной глубине. Мысли одна за другой растворялись, как песок в реке. Остался только стук сердца. Вдох — выдох. Ритм. Музыка тела.

И вот она уже сама видит перед собой толщу тёмной воды. Она обнимала её, заключала в себя, как мать заключает ребёнка в утробе. Всё вокруг становилось темнее. Но не страшнее. Наоборот — спокойно.

Она чувствовала своё тело иначе. Каждую жилку, каждую мышцу. Руки. Ноги. Они были её — и только её. Но вместе с этим в самой глубине ощущалась пустота. Что-то чужое. Холодное. Тёмное. Оно было там, за завесой, готовое проявиться. Но не сейчас. Ещё не время. Слишком рано.

И Мира поняла: это и есть её Искра Люмины, скрытая в глубине. Она есть — но пока не принадлежит ей.

Хлопок ладоней разорвал тишину. Тахир тихо улыбнулся.

— На сегодня достаточно.

Мира открыла глаза. В купольной дыре потолка уже светились сумерки. Она не поняла, как быстро пролетели часы. Ей казалось, что прошло несколько минут, но тело подсказывало — это было долгое путешествие. Настоящее погружение.

Следующие несколько недель Мира продолжала заниматься дыхательной практикой. Сначала ей казалось это пустой тратой времени, но постепенно всё изменилось. С каждым занятием она всё глубже погружалась внутрь себя. Она училась слышать собственное тело: ритм сердца, мягкое движение лёгких, тяжесть мышц.

Теперь она могла напрячь руку, не двигая остальным телом. Чувствовала, как вес её самой ложится на ноги, как позвоночник держит её в равновесии. Казалось, даже малейший изгиб пальцев был ей подвластен, словно каждая клетка подчинялась её воле.

Но вместе с этим росло и другое ощущение — пустоты. Той самой, что скрывалась глубоко внутри. Она никуда не исчезла. Наоборот, чем внимательнее Мира прислушивалась к себе, тем явственнее становилось её присутствие. Пустота была холодной, неподвижной, словно застывший лёд. Она оставалась закрытой, как тяжёлая шкатулка, спрятанная в глубине её души.

Мира точно знала: там есть что-то. Что-то важное. Может быть, ответ на все её страхи и вопросы. Но шкатулка не открывалась. Каждый её шаг внутрь себя упирался в эту замкнутую тьму.

Иногда ей казалось, что пустота будто наблюдает за ней, ждёт, когда она подойдёт ближе. Но чем ближе она подходила — тем сильнее чувствовала сопротивление. Как будто сама Люмина ещё не признала её готовой.

Прошло время. Мастер заметил, что Мира может всё дольше оставаться в состоянии глубокой тишины. Когда она вернулась из очередного погружения, он спросил:

— Всё ли тебе понятно? Есть ли вопросы?

Мира колебалась, но решилась.

— Есть… Там, внутри, есть что-то. Какая-то часть меня, которую я не могу почувствовать. Она закрыта.

Тахир мягко улыбнулся.

— Это и есть Люмина.

— Но почему она скрыта от меня? — нахмурилась Мира. — Она же не может находиться во мне и быть… вот такой, запертой.

— Всю жизнь ты жила в теле, которое знала. Руки, ноги, дыхание — это всегда было с тобой. Ты умела их чувствовать и пользоваться ими. А Люмина для тебя чужая. Незнакомая. Поэтому ты не понимаешь, как к ней подойти.

— И чтобы начать её использовать, мне нужно её увидеть? Или… — девушка запнулась.

— Но ты же уже видела её, не так ли? — перебил её мастер. — В тот момент, когда убивала с её помощью.

Мира кивнула.

— Это была молния. Яркая, синяя. Будто удар грозы.

— Покажешь мне? — голос старика стал чуть строже.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Но как?

— Ты можешь её представить, верно? Вспомнить. Дать ей форму.

— Да, но… — неуверенно пробормотала девушка.

— Ты уже научилась чувствовать своё тело, управлять им. Но дверь к Люмине останется закрытой, пока ты не подберёшь ключ. Попробуй. Представь, как в твоих руках рождается эта молния. Пусть она будет крошечной, искрой, но это будет начало. Дыши. Сконцентрируйся.

Мира закрыла глаза. Она тянулась к тому образу, но ничего не выходило. Ни на пятый, ни на двадцатый раз. Пустота внутри оставалась глухой, неподвижной. Она начала злиться на свою беспомощность.

— Что ты сейчас чувствуешь? — тихо спросил Тахир. — Твоё лицо изменилось.

— Я злюсь, что у меня ничего не выходит! — резко ответила девушка.

— Вот, — старик кивнул, — именно это и губит многих. Злость открывает путь к Осквернённым. Тот, кто черпает силу в ненависти, становится её рабом.

— Но когда я убивала, — тихо возразила она, — злость дала мне силу. Без неё я бы умерла. Или Лето умер бы. Разве это было злом?

Тахир нахмурился.

— Добро и зло просты. Пламя согревает — добро. Пламя сжигает — зло. И так же с Песнью. Если ты питаешь её гневом — она обратится против тебя. Если же вложишь в неё сострадание, она станет светом. Представь пламя, но не как разрушение, а как тепло. Пламя, рождаемое твоей рукой, чтобы осветить путь страждущим.

Мира закрыла глаза. Она старалась представить мягкий огонь — не молнию, что рвётся наружу, а тихое пламя, что дрожит на ладони. Но в сердце у неё всё равно ворочалось что-то иное: память о крике врага, о бешенстве в крови, о той силе, что подчинялась именно злости.

Она глубоко вдохнула. Пламени не было. Только пустота и это холодное, упругое сопротивление. Как будто сама Люмина ждала чего-то другого.

Мира закрыла глаза. Она снова постаралась представить в голове пламя. Но теперь не яростное, пожирающее, а тёплое и нежное. Как в камине её отца. Когда по вечерам он разводил огонь, а она сидела рядом. Отец читал книгу её братику, а она слушала их голоса и дремала под треск поленьев. Дом. Очаг. Мать. Всё то, что было когда-то потеряно, сейчас ожило внутри неё. Такое родное, милое, хрупкое.

Она погрузилась в себя, дышала медленно. Образ пламени разливался по её телу. Она чувствовала, как тепло осторожно обволакивает её изнутри, смягчает холодную пустоту. Мысли направились глубже, туда, где всегда сидело что-то тёмное, чужое, запертое. Она представила дверь. Взялась за ручку. Дёрнула раз, другой. Закрыто. Там не ждали её.

Тогда она представила пламя на своей ладони — маленькое, слабое, но верное. Оно не обжигало, лишь мягко освещало вокруг. С ним она вновь потянула ручку. Снова — безуспешно. И чем сильнее слабел её огонёк, тем настойчивее в душе поднималась злость. Она почувствовала, как гнев проникает в неё, расползается, словно паук, плетущий сеть. Гнев пытался занять всё, что было внутри, вытеснить тепло.

Мира вспомнила слова Тахира. Вдох — выдох. Она заставила себя успокоиться. Сконцентрироваться на теле. Почувствовать его — каждую жилку, каждый удар сердца. И только тогда, осторожно, почти боясь спугнуть хрупкую искру, она потянула ручку вновь.

Дверь поддалась.

В груди вспыхнуло тепло, и оно разлилось по всему её телу — горячей волной, что наполнила каждую клетку, каждую каплю крови. Кожа горела, но не от боли — от силы. И вместе с этим, прямо на ладони, загорелось что-то яркое.

Когда Мира открыла глаза, она увидела слабый огонёк. Меньше того, что представляла. Но он был настоящим. Яркий, синий, он колыхался, будто жил своей жизнью. И всё же не обжигал.

Девушка улыбнулась. Подняла взгляд на мастера. Тот кивнул.

— Небольшой… но это первый шаг. И этого достаточно. Ты сможешь большее.

Она продолжала смотреть на маленькое синее пламя на своей ладони, и сердце её билось быстрее. Радость переплелась с тревогой. Оно было таким крошечным — но ведь оно открылось, подчинилось ей.

«Если я смогла вызвать это… значит, я смогу и больше. Но вдруг я снова потеряю контроль? Вдруг всё обернётся, как тогда, с лошадью или с солдатом?»

Она глубоко вдохнула, стараясь удержать пламя ровным. Её охватил страх — но не тот, что парализует. Страх ответственности. Это был уже не зверь, что вырывается изнутри. Теперь это было что-то живое, откликнувшееся на её зов.

Мира сжала пальцы, и огонёк растворился, будто его и не было. В груди остался лишь отголосок тепла. Она поняла: Люмина всё это время ждала не ярости, не злости, а её готовности слушать и принимать.

Мира продолжала свои практики. Под присмотром Тахира она проводила часы в комнате тишины. Дыхание стало её якорем, пламя — её спутником. Постепенно некогда крошечный огонёк превратился в устойчивое пламя, которое обволакивало её ладонь целиком, играло языками по коже, но не причиняло боли.

Шли недели. Она потеряла счёт дням и ночам: утро сменялось вечером, а для неё существовало только дыхание, тепло и этот огонь. С каждым разом Мира всё отчётливее ощущала присутствие Люмины в себе. Теперь это была не чужая сила, что вырывается без спроса, а что-то, что отзывается на её волю.

Но её сердце не успокаивалось. Пламени было мало. Ей хотелось большего: молнии, того самого грохота и сияния, что когда-то явились вместе с её гневом. Она хотела понять, как управлять не только теплом, но и бурей. Узнать, как далеко может зайти её Искра.

Мысль о посвящении не отпускала её. Мира поклялась самой себе: она узнает, что скрывает этот ритуал. Узнает — и пройдёт его, что бы ни ждало за порогом. Поэтому она тренировалась до изнеможения, порой так много и часто, что падала без сил. Сознание ускользало, но желание идти дальше не угасало.

Тахир поддерживал её стремление, хотя Мира всё чаще замечала косые взгляды других мастеров. Их настороженность, молчаливые разговоры за её спиной. Лишь мастер Джансу оставался неизменно радушным. Она всё чаще заходила к нему — и только там чувствовала себя принятой. В его улыбке и тихих беседах было что-то настоящее, что-то тёплое. И потому её тянуло к нему всё сильнее.

— Мастер, вы совсем не выходите из своей комнаты, — заметила Мира. — Я хотела бы показать вам, чего добилась. А ведь по правилам мы можем использовать Люмину только в тренировочных залах.

— Кто тебе сказал эту глупость?

— Мастер Тахир, конечно же.

— А, точно, — Джансу усмехнулся. — Это он и мне твердил, когда я был молодым и дерзким. Давай, попробуй!

— Но…

— Я никому не скажу. Комната моя далеко, да и кто-то сейчас тренируется. Никто не заметит.

Мира улыбнулась. Ей так хотелось, чтобы хоть кто-то разделил её радость. Она вскочила, протянула руку вперёд. Сконцентрировалась — и вся ладонь вспыхнула синим пламенем. Оно разлилось по руке, будто плотный огненный покров.

— Вот это да! — Джансу хлопнул в ладоши, но тут же его лицо исказилось. Он схватился за голову, покачнулся и резко зашипел:

— Тише! Погаси!

— Почему?

— Такое эхо они точно услышат! — голос его дрожал.

Мира тут же погасила пламя и снова села рядом. Джансу тяжело дышал, глаза метались. Он заговорил снова — но голос изменился. Он стал ломким, резким, будто скрежет осколков стекла по камню.

— Эхо… эхо… оно трещит! — он выговаривал слова с трудом, каждый звук будто резал уши. — Оно тянется по жилам, по скалам, по горам. Оно ищет. Оно зовёт. Оно зовёт тебя.

Миру пробрал холод. Она вжалась в спинку стула, сердце билось быстрее. Джансу сидел неподвижно, но казалось, будто сама его фигура вот-вот расколется, как каменная статуя, и рассыплется на куски.

Несколько минут он говорил так — монотонно, ломко, будто говорил не он сам, а чужой голос через его рот. Потом всё оборвалось. Мужчина моргнул, как после сна, и посмотрел на Миру совершенно спокойно.

— У каждого свой дар, — заговорил он уже своим обычным тоном. — Кто-то двигает камни, кто-то зовёт дождь. У тебя — пламя. Сначала оно было искрой, а теперь смотри: словно плащ на тебе. И что ты с ним сделаешь? Хочешь просто освещать дорогу?

— Когда я впервые попробовала, мастер Тахир сказал представить пламя. Но до этого у меня вырвалась молния.

— Так представь молнию! Или что хочешь. Снежки, камни, ветер. Всё, что ты вообразишь, может стать формой. Всё — пока веришь в это.

Он положил ладонь на её руку и тихо добавил:

— Только не здесь. Иначе точно набегут.

— Мастер, а какая у вас Люмина? — спросила Мира.

— А ты попробуй догадаться!

— Вы вырезаете фигурки из камня… Может, ваша сила связана именно с ним? Например, разбивать камни?

Джансу усмехнулся и покачал головой.

— Всё куда проще. Моя сила не выходит наружу. Она вся — во мне. Благодаря этому я очень силён, куда сильнее, чем кажусь. Поэтому и работаю с камнем так легко, будто режу масло. — Он поднял в тонких пальцах резец и улыбнулся. — Вот только инструменты не выдерживают. Постоянно ломаются… уже устал посылать за новыми.

Слова мастера застряли в голове у Миры. Впервые она задумалась: её Люмина тоже может принять разное обличие, скрываться внутри или проявляться наружу. И именно поэтому, когда в следующий раз она встретилась с Тахиром, девушка решилась сказать вслух:

— Я хочу попробовать вызвать молнию.

— К чему это? — задумчиво спросил мастер. — У тебя ведь уже хорошо выходит пламя.

— Да, но молния… она появлялась сама собой. Не лучше ли научиться ею владеть, чем бояться?

— И к чему это привело в прошлом? — голос Тахира стал тяжёлым, взгляд недовольным.

Мира заколебалась. Он был прав: молнии уносили жизни. С того и началась её боль, её проклятие. Но теперь… всегда ли нужно прятаться от этого? Не лучше ли самой стать хозяйкой этой силы, чтобы больше никто невинный не пострадал? Или, если придётся, использовать её для защиты. Она знала — мастера осуждают убийство, учат хранить баланс. Именно поэтому тех, кто нарушал его, прозвали осквернёнными.

— Если я научусь управлять молниями, это не значит, что я буду убивать, — упрямо сказала девушка.

— Так ли это? — Тахир нахмурился. — У тебя уже был кровавый опыт.

— Да, знаю, — Мира опустила взгляд, — но я была вынуждена… Вы сами знаете. Я не хочу всё проговаривать снова.

Старик кивнул. Его глаза внимательно изучали ученицу: сжатые кулаки, упрямый подбородок, серьёзный взгляд. Она не отступит. Даже если он запретит.

— Лучше под моим присмотром, чем втайне, — наконец сказал он. — Пойдём.

Они вошли в тренировочную комнату. Гладкие каменные стены, следы старых ударов, в центре деревянные болванчики. Обычно с ними учились владеть посохами, но сегодня им предстояло другое. Тахир лёгким движением руки отодвинул все фигуры, оставив одну посередине.

— С ним и будешь учиться, — сказал он.

Мира встала напротив. Сердце билось чаще. Она протянула руку.

— Делать как раньше?

— Да. Только теперь представь не огонь. Пусть молния вырвется из твоей ладони.

Она закрыла глаза. Сосредоточилась. Внутри зашевелилось что-то дикое: яркий, рвущийся наружу поток. Синяя искра бежала по её венам, ударяла в сердце, скапливалась в ладони. Вспышка — грохот.

Она открыла глаза. На стене дымился чёрный след. Промах.

— Думаешь, всегда будешь колдовать с закрытыми глазами? — старик усмехнулся, встал за её спиной. — Смотри. Представь, что это камень в твоей руке. Прицелься… и брось.

Она вдохнула, прицелилась. Щёлк. Слабая тонкая молния сорвалась с пальцев и попала в болванчика. Девушка ахнула. Тахир одобрительно хлопнул её по плечу.

Мира повторила снова. И снова. Каждая вспышка становилась ярче, мощнее, громче. Синева наполняла комнату, треск рвал воздух. В один миг удар был таким сильным, что истукан потерял половину головы, обуглившись.

Девушка, сияя, повернулась к мастеру. Но улыбка замерла на её лице: в дверях стоял силуэт.

— Мастер Тахир, — голос Зараи прозвучал в дверях, острый, как клинок. Она шагнула внутрь и смерила их тяжёлым взглядом. — Что здесь происходит?

— Мира решила расширить свои способности, — спокойно ответил старик, не отрывая взгляда от ученицы.

— Мастер… но эта техника… Мы не используем её.

— Почему? — Тахир обернулся, и его голос зазвучал тихо, но твёрдо. — Потому что давно уже никто не знал, как её применять? Или потому что не хотел?

Зарая сжала губы, её лицо оставалось каменным.

— Я расскажу об этом остальным.

— Ты — главная сестра. Это твоя обязанность — следить за порядком. Делай, как считаешь нужным.

Она подошла ближе, наклонилась к его уху и едва слышно произнесла:

— Вы же знаете, кто она. Зачем вы обучаете её? Она убьёт нас всех.

— Мира уже знала молнию. Я лишь помог ей назвать её по имени, — отозвался он так же тихо.

Зарая недовольно фыркнула, метнула на девушку взгляд, полный презрения и тревоги, и развернулась, быстро покинув комнату.

Тахир вздохнул.

— Она всегда была слишком правильной, — пробормотал он, словно самому себе. — От этого и её беды.

Он посмотрел на Миру. В её глазах всё ещё плясали отблески синего света.

— Продолжай, — сказал он. — Время ещё есть.

Мира кивнула. Но когда она вновь подняла руку, чтобы вызвать молнию, в голове эхом звенели слова Зараи: «Она убьёт нас всех».