Сказания Бореалис. Синее Пламя

— Ваши способности похожи на дары мастера Окрама? — спросила она.

— Вы разгадали меня, миледи. — Корин тихо рассмеялся. — Обычно окружающие без труда поддаются моим «чарам». Вы же распознали их сразу.

В его голосе сквозило жеманство, в улыбке — лесть. Он пользовался своим даром постоянно, даже сейчас, хотя Мира ясно дала понять, что видит Люмину в его жестах.

— Так о чём вы хотели говорить?

— Вы удивили мастеров. Многие встревожены, но на меня вы произвели впечатление весьма положительное.

— Почему?

— Как же… дочь графа Олластера, знатная кровь, ум и сила. Это нельзя игнорировать.

— Так вам интереснее мой род или моя Люмина?

Корин слегка повёл плечом, как актёр на сцене.

— Имя Олластеров ныне вызывает споры. Но вспомните: сколько семей император когда-то разорил, а потом простил? Может быть, и вас ждёт подобное…

— К чему вы клоните?

Они вышли во внутренний двор. Ученики носили воду, другие сидели у источника. Лёгкий снег падал, но таял, не касаясь земли.

— Видите ли, — Корин понизил голос, — моё занятие не все приветствуют. Но оно полезно и нам, и внешнему миру. Через Носителей, покинувших Обитель, мы собираем сведения, заключаем союзы. Краткие, но выгодные контракты.

— Например?

— Не могу раскрывать всего, миледи. Но скажем: повлиять на принятие важного решения — это в нашей власти.

— Значит, вы зарабатываете своими дарами? Нарушаете Баланс?

— Миледи, вы сами сказали, что Баланс — лишь слово. Мы решаем сами, что он значит.

— А вы сами путешествуете? Влияете на других?

— Я — скромный посредник между Обителью и миром, — произнёс он, слегка прищурившись.

Мира смотрела прямо в его глаза. И вдруг… что-то дрогнуло в её сознании. Будто забытые воспоминания начали пробуждаться. Голова заныла. Перед глазами вспыхнули образы: юный Корин, гордый, из знатного дома; его решимость изменить судьбу; стремление доказать мастерам своё право влиять на Империю.

Мгновение — и Мира поняла: это были не её воспоминания. Она видела прошлое Корина.

Сердце заколотилось быстрее. Значит, Люмина открыла ей новый путь? Она могла не только чувствовать эмоции, как Окрам, но и читать прошлое других. И это ощущение было пугающе ясным, слишком реальным, будто она сама прожила эти годы.

— Мастер Корин, — Мира потерла виски, стараясь скрыть волнение. — Какие цели у вас на самом деле?

— Служить Обители, разумеется.

— И многим вы помогли?

— Благодаря моим связям сюда поступают редкие травы, которых нет у привратников и в долинах.

— А я уж подумала, что вы мечтаете вернуть свой титул, — Мира усмехнулась и посмотрела на него свысока.

Он замер. Лишь на миг — и снова надел маску радушия.

— Миледи, не знаю, кто наговорил вам обо мне…

— Семья Корин. Вы ведь из Домена?

Корин вздохнул.

— Когда-то мои предки жили там, да…

— Отсюда и ваше рвение к «внешнему миру». Вы хотите вернуться туда, откуда вас когда-то выдернули.

Мужчина молчал. Сладкая улыбка оставалась на лице, но в глазах мелькнуло что-то жёсткое. Он не ожидал такого поворота — будто кто-то раскрыл Мире все его тайны.

В голове Корина вихрем пронеслись мысли. Кто мог? Те мастера, что помнили его ещё юнцом? Но сейчас они сидели на совете. И никто бы не стал зря упоминать его имя перед этой девчонкой. Нет, Мира знала слишком много. Слишком точно.

Он сжал челюсти, сохраняя маску любезности. А внутри кипело: мастера презирали его, считали пустым, бесполезным. А он презирал их — жалких, запертых, живущих без цели. Убей их всех, и мир не заметит. Но он? Он жаждал влиять на историю. Не быть придатком, а стать её частью.

Снаружи — ни тени эмоций. Лишь затянувшееся молчание, от которого Мира поняла: Корин погрузился в тяжёлые размышления, выискивал выход.

— Я не буду работать на вас, — разорвала тишину девушка. Её голос прозвучал твёрдо, без колебаний. — Не стану служить вашей цели. Думаю, вы справитесь без меня.

— Вы опечалили меня, миледи, — Корин склонил голову, улыбка так и не дрогнула. — Но всё же я рад, что наш разговор состоялся. Быть может, однажды ваше мнение изменится.

Он поклонился и медленно удалился в залы, из которых они вышли.

Мира осталась одна. В сердце её тлело странное ощущение: это был не конец. Они встретятся вновь. Но та встреча будет иной — и доброй её назвать не получится.

Глава 10

Ранним утром Миру разбудил Тахир. Его голос звучал ровно, без эмоций.

— Пора собираться. Сегодня ты покидаешь Обитель.

Он был спокоен, но в этой отстранённости чувствовалось упрямое разочарование. Ни злости, ни тепла — словно черта, подведённая под их отношения. Сказав это, он вышел, и к Мире подошла Леона. В руках у неё была стопка чистой одежды.

— Мастер Тахир велел выдать тебе тёплые вещи. Чтобы твой путь был легче, — сказала она тихо.

— А по нему и не скажешь, что он желает мне лёгкой дороги, — Мира попыталась улыбкой рассмешить подругу.

Леона ответила робкой усмешкой и потупила взгляд.

— Я буду скучать по нашим разговорам, — призналась она, протягивая одежду. — Мне нравились твои истории о войнах и сражениях.

— Скажи честно, теперь ты собираешься пройти посвящение?

Щёки Леоны вспыхнули. Она заламывала руки, беспокойно глядя на Миру.

— Думаешь, у меня не выйдет? Что я не справлюсь? Да?

— Дело не в этом…

— Мастера считают меня слабой, — с горечью сказала она. — Я здесь дольше тебя, и всё равно… ничего.

Мира знала, что это правда. Леона могла снимать боль — но часто её дар оборачивался иначе. Вместо облегчения приходила глухота ощущений, а иной раз боль только усиливалась. Потому её чаще держали с Фиолой, под присмотром.

— Даже если ты пройдёшь посвящение, — Мира взяла её за руки, — это не сделает тебя сильнее. Оно принесёт лишь новые тяготы.

— Но я… я… — голос Леоны дрогнул, послышались всхлипы. — Я бесполезна. У меня ничего не выходит.

— Когда ты убираешь боль, — спросила Мира, вглядываясь в её глаза, — ты ведь боишься сделать хуже? Боишься, что навредишь?

Леона кивнула, слёзы катились по щекам.

— Так, может, в этом и твоя суть?

— Что? — она вскинула голову.

— Делать боль.

Леона резко вырвала руки, будто обожглась. Протёрла ладони о платье, словно смывала грязь.

— Ты знаешь, что нам запрещено причинять боль!

— В этом и проблема. Ты слишком боишься нарушить правило, чтобы увидеть настоящую силу. Ты можешь и убирать боль, и дарить её. Это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя собой.

Женщина застыла. Посмотрела на руки, будто пыталась рассмотреть в них то, о чём говорила Мира. Но затем тряхнула головой, отступила назад.

— Теперь я понимаю, почему Тахир так в тебе разочарован!

Она выбежала из комнаты, оставив за собой пустоту.

Мира лишь кивнула — не Леоне, а самой себе, как будто соглашаясь с невидимым собеседником. Затем оделась. Одежды у неё почти не было: пришла с пустыми руками — и уходила так же. Новый костюм сидел плотно, тёплая ткань грела. Накидка из шерсти была особенно мягкой. Жаль, зима скоро кончится, и она не успеет поносить её как следует.

На улице у ворот ждал Тахир. Он стоял спиной к ней, наблюдая за двором. Ученики занимались обычными делами — носили воду, сидели у источника. Никто не смотрел на Миру, хотя шёпот за спиной выдавал: все знали о её уходе. Просто делали вид, что это обычный день. Может, по приказу мастеров.

— Надеюсь, одежда удобна, — сказал Тахир, не оборачиваясь. — Это наш прощальный подарок.

Тахир шёл впереди, не оборачиваясь. Мира сразу поняла, куда они направляются: к скале и входу в пещеру — туда, где началась её жизнь в Обители.

По пути она ловила взгляды учеников. Никто прямо не смотрел на неё, но вдалеке она заметила глаза Леоны. Та всё же решилась выйти и проводить подругу… но, встретившись с её кивком, отвела взгляд, словно ужаленная.

У входа в пещеру стоял мастер Джансу. Он весело помахал рукой, будто приветствовал старого друга.

— Мастер Джансу хотел бы с тобой поговорить, — сказал Тахир. — А я… прощай.

— Мастер, постойте, — Мира остановила его. — Вы просто уйдёте, ничего не сказав?

Тахир впервые посмотрел ей прямо в глаза. Его лицо оставалось строгим, но в глубине зрачков скрывалось беспокойство.

— Я отпускаю тебя с тяжёлым сердцем, — сказал он. — Не потому, что теряю ученицу. Ты несёшь с собой разрушение. И я ничего не могу с этим сделать. Ты обещала не приносить свою войну сюда… но уже принесла. Другие мастера встревожены. Ты посеяла смятение, с которым я не хочу сталкиваться.

Слова мастера эхом отозвались в голове Миры. Тяжёлые, как камень, они могли бы раздавить — но она оттолкнула их. Не приняла. Не захотела.

Она поклонилась.

— По крайней мере, вы честны со мной.

— Честность порой убивает, — ответил он и, кивнув, ушёл.

Мира смотрела ему вслед, словно надеялась, что он обернётся и скажет ещё что-то — о будущем, о том, каким монстром он её видит. Но он не оглянулся.

У пещеры её ждал Джансу. Он улыбался во весь рот.

— Давненько я не был на свежем воздухе! — сказал он нараспев.

— Вы счастливы, мастер? — Мира прищурилась. — Неужели воздух так действует?

— И это тоже. Я слишком много времени провожу в четырёх стенах… Пыль, знаешь ли, вредна для здоровья. Что ж, добилась своего, верно?

— Да, мастер. В том числе благодаря вам.

— О, что же я такого сделал? — протянул он нарочито удивлённо.

— Вы сказали: идти и добиваться цели самой. А не ждать, пока позволят.

Джансу засмеялся.

— Вряд ли я говорил именно так… Но если ты так услышала — пусть будет. Кстати, я принёс тебе кое-что.

Он развернул свёрток. На ладони лежала маленькая фигурка из камня — птица, тонкая работа: видны были перья, острые когти.

— Птица… — прошептала Мира.

— Скворец! В моей деревне верили: дрозды и скворцы приносят весну и перемены.

— Романтично. Вот только я пришла сюда зимой.

— Дело не в сезоне, девочка. Дело в том, что ты несёшь с собой. Ты взбудоражила это гнездо — собрание старых лодырей. Только и делают, что сидят и командуют.

Мира улыбнулась.

— Не думала, что кто-то в Обители может быть против нынешних порядков.

— А ты думаешь, я по доброй воле заперся в каморке, вырезая камушки?

Она промолчала. И вдруг — образ. Яркий, словно вспышка: молодой Джансу, вызванный на совет мастеров. Ошибка. Ученик, искалеченный обрушившейся породой. Его вина. Его наказание — одиночество, запрет на использование Люмины во всём, кроме безобидных поделок.

Мира тяжело вздохнула. Ей стало жаль его — мужчину, чьи силы заковали в камень, чьи амбиции переломали. Боль и бессилие навалились на неё, словно чужая ноша. Она хотела обнять его, но сдержалась: знала, он не потерпит жалости.

Она прижала фигурку к груди. Каменные глаза скворца сверкнули в свете утра — и Мира вдруг почувствовала, что птица смотрит прямо на неё. В этом взгляде было и молчаливое одобрение, и предупреждение: даже дар может стать клеткой, если позволить другим заковать его в камень.

— Я сохраню её. Пусть во всех путешествиях будет рядом. Спасибо вам.

Джансу довольно похлопал себя по животу, потом вдруг забеспокоился, закрутил головой.

— Ой, тебе же пора! Совсем забыли, не потеряйся! Мне ещё обратно топать, а то мастер Тахир ругаться будет. Ладно, бывай!

Он махнул рукой и быстро направился ко двору, растворяясь среди учеников. Мира поклонилась ему вслед — лёгкий знак уважения чудаку, который, возможно, понимал её больше, чем все остальные мастера вместе взятые.

Она обернулась к Обители. Последний взгляд — на холодные стены, на мрачный проём пещеры. Там, в глубине, остались её испытания, её смерть и возрождение. Сердце кольнула тоска — крошечная крупица, но хватило её, чтобы захотеть уйти прочь, пока она не проросла в новые корни.

Спуск вниз оказался непростым. Чем дальше уходила она от замёрзших высот, тем явственнее чувствовалось дыхание весны. Солнце било ярко, но почти не грело. Снег сходил пятнами, обнажая каменные зубья скал и клочья пожухлой травы. Снизу всё громче поднимался щебет птиц.

Обитель показалась ей отдельным миром — заключённым в снег и лёд, неподвижным, чуждым времени. Внизу же жизнь кипела. Долина раскрывалась перед ней: холмы, как юные тела, вздымались и спадали, меж ними блестели тёмные воды разливов. Всё таяло, оживало, рвалось к цветению.

А Мира несла в груди обломок той холодной тишины. Что-то замёрзшее осталось в сердце — идея, мысль, тень, которая не желала уходить. Она чувствовала: гора выталкивает её, словно невидимая сила гнала вниз. Не приняла её Обитель. Для мастеров она осталась чужой — не той, кто смиренно покорился Балансу, а беглянкой, унесшей с собой их тайны.

Люмина открылась ей иначе. Не как мягкий шёпот гармонии, а как жёсткая воля, требующая ответа. От этого она не чувствовала себя избранной. Скорее проклятой: тень от лошади, убитой когда-то, легла на неё ещё тяжелее. Но теперь рядом с проклятием стояла уверенность. Она знала — справится. Пусть не всё ещё понято, пусть грани Люмины остаются скрытыми, но впереди время, и она выучит их. Эта мысль грела, вместо того чтобы сковывать.

Солнце клонилось к закату, когда перед Мирой распахнулись ворота деревни. Стражники, заметив её, склонили головы и молча пропустили. Ни вопросов, ни преград — лишь почтительная тишина.

Для Миры это было естественно. В долине Носителей давно превратили в легенду, и увидеть живого считалось почти чудом. Так и должно было быть: низкий поклон и путь свободен.

Один из мужчин шагнул вперёд.

— Позвольте, я провожу вас к старосте Крастосу.

В доме старосты Крастоса люди стояли и сидели, обсуждая свои дела вполголоса. Когда он заметил Миру, кивнул и подозвал сопровождавшего её человека; тот отошёл к воротам, а староста обратился к девушке.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — коротко сказал Крастос, глядя прямо в лицо. — Вижу, пребывание у Носителей оставило след.

Мира поклонилась и поблагодарила.

— И что, ты нашла то, что искала? — спросил он прямо.

Вокруг тянулась тишина. Мужчины, женщины, подростки смотрели на них, не вмешиваясь.

— Я не нашла ответа, — ответила Мира.

— Да? — Крастос усмехнулся. — Странно... Как же все знания, чем обладают Носители?

Ей казалось, что он поддразнивает. Он знал чуть больше, чем показывал, поэтому осторожно подходил к расспросам.

— Я не нашла ответа, потому что его нет. Невозможно отказаться от Люмины, — сказала Мира ровно.

Тонкие губы старосты растянулись в подобии усмешки. Он провёл рукой по густой бороде и спросил:

— И что дальше, юная Носительница? Ты ушла от своих — и всё ради чего?

— Чтобы начать войну, — коротко ответила она.

Крастос фыркнул. Вокруг зашелестели голоса: кто-то нервно переглянулся, кто-то стал ближе. Мира слышала приглушённые реплики воинов.

— Против кого? — спросил староста.

— Против императора, — произнесла она.

— Хм. Я думал, будет что-то… более внутреннее. Война с собой, с душой. А тут — сразу на главу земель. Откуда такая уверенность? — Крастос смотрел прямо, без лести.

— Не говорю, что сразу нападу. И не одна. Когда доберусь, буду не одна.

Староста рассмеялся, но не жестоко — скорее, с вызовом.

— Ты просишь моих людей, — сказал он ровно. — Понимаешь, что это значит? Это не сбор шайки на капище. Мои мужчины не пойдут на смерть по первому зову. Они крестьянские руки и воинские сердца — не для чужих авантюр. Что им светит за этим походом, скажи мне ты.

— Я знаю одно, — продолжила Мира, не давая старосте вставить слово. — Вы — потомки воинов с далёкого севера. Ваши деды шли в бой, а вы теперь пашете землю и пасёте скот. Скажите честно: разве им было бы приятно видеть потомков, сидящих в праздности?

В зале зашевелились. Кто-то брюзгливо фыркнул, кто-то переглянулся — слова резонировали. Мира поймала в ответных взглядах не только неудовольствие, но и любопытство.

— Я понимаю вашу роль, — тихо добавила она. — Вы оберегаете покой Носителей и их Обители. Но неужели среди вас не найдётся пара крепких мужчин, которым захочется испробовать себя в бою?

Слова её повисли в воздухе. Многое говорилось без слов: в глазах одних — сомнение, в глазах других — искра интереса. Мира поняла: шанс собрать отряд есть — если только староста не встанет поперёк.

Крастос хмыкнул, сдержанно и без улыбки.

— Представляю, как на это отреагировали бы Носители, — пробормотал он. — Если ты им всё рассказала, то, возможно, они и рады, что ты ушла. Так и я буду не в восторге, когда ты покинешь нашу деревню.

— Вы отказываете? — спросила Мира прямо.

Староста оглянулся на людей и поднял голос, обращаясь ко всем:

— Пусть каждый ответит сам. Кто хочет — пойдёт с этой девушкой. Я не удержу силой тех, кто желает уйти. Но учтите: путь будет тяжёлый и долгий. Это не прогулка по лесу — всё будет куда сложнее.

В зале повисла пауза; затем кто-то из мужчин шагнул вперёд, за ним ещё несколько. Шёпоты сменялись голосами, решимость росла. Наконец Крастос кивнул, принимая молчаливое решение общины.

Мира поблагодарила старосту. Она спросила, смогут ли дать ей кров над головой, пока она не покинула в деревню. - Конечно, можешь не сомневаться! Тебя проводят.

Мира поклонилась и пошла к выходу. Среди толпы, что теснилась позади, она внезапно увидела знакомое лицо — Лето. Высокий, широкоплечий, он уже не был тем юношей, каким её память хранила. Волосы стали короче, щетина жёстко покрывала подбородок, плечи казались шире. Он выглядел взрослее; в нём было что-то от тех, кто рубит лес и таскает брёвна — запах смолы и древесной пыли, следы работы на ладонях.

Он смотрел на неё пристально, но в его взгляде не было радости. Скорее — тревога и какая-то тихая обида, как у человека, которому больно увидеть изменившийся дом. Когда она шагнула к воротам, он незаметно встал боком и двинулся следом, словно тень, не желая привлекать внимания.

На улице сумерки сгущались. Лето подошёл ближе и встал рядом, так близко, что она уловила запах его одежды — пота и хвои.

— Я не так представлял твоё возвращение, — прошептал он низко.

— Привет, — ответила она коротко.

— Честно, — продолжил он, — я думал, что ты не вернёшься вовсе.

Она повернулась к нему и теперь могла рассмотреть лицо друга во всех деталях: тот же разрез глаз, та же линия носа, но взгляд стал глубже, взрослее — и оттого ещё роднее. Не выдержав, Мира бросилась к нему и крепко обняла. Его тело сначала застывало, будто забывшее, как отвечать на такое тепло; потом Лето словно пришёл в себя и обхватил её в ответ. Она почувствовала тяжёлое его дыхание — будто бегун, остановившийся после долгого рывка. Руки были твёрдые, чуть шершавые; он сжал её так, что казалось, мог поломать кости, но в сжатии было больше защиты, чем силы.

— Ты что, совсем медведем стал? — выдавила Мира сквозь улыбку и лёгкий укол в голосе. — Отпусти, а то помру раньше времени.

Он отпустил её не сразу, ещё на секунду задержавшись, как бы проверяя, действительно ли она здесь. В его взгляде мелькнуло что-то мягкое — редкая тёплота, которую он хранил для неё одного.

Лето поспешно разжал объятия, но щеки его всё же залил румянец, пробившийся сквозь щетину.

— Извини… забылся, — неловко пробормотал он. — Я рад, что ты вернулась.

Мира улыбнулась — коротко, но искренне.

— Как ты? Тяжело жилось здесь?

— Нет, — он пожал плечами. — Сначала, конечно, косились. Думали, что я чужак. Но потом привыкли. Теперь даже спрашивают совета — про дрова, про лес. Всё наладилось.

— Где жил? — Мира прищурилась, будто проверяя его.

— Староста выделил мне домик у леса, поодаль. Место есть, тепло. Думаю… тебе лучше остановиться у меня, — голос его прозвучал чуть тише, чем обычно.

— Говоришь, как настоящий хозяин, — засмеялась она. — Ладно, показывай дорогу.

По пути им встречались местные. Мужчины кивали Лето, кто-то хлопал его по плечу, спрашивал про дрова или погоду. Он отвечал спокойно, уверенно — и было видно: его приняли. Он стал «своим» среди них. Мира же ловила на себе иные взгляды. Одни — почтительные, почти благоговейные. Другие — настороженные, сдержанные, словно она несла с собой чужую бурю.

Они подошли к небольшому деревянному дому. У крыльца аккуратно сложены поленья, рядом — простая скамья. Из щели под дверью пробивался тёплый свет.

— Добро пожаловать, — Лето замялся, но открыл дверь и пропустил её вперёд.

В лицо Мире пахнуло смолой и ягодами. «Берлога медведя», — мелькнуло у неё, когда взгляд упал на тёмную шкуру, раскинутую на полу. Вдоль стены тлела печь, и потрескивание дров казалось ей песней уюта. Лето сразу подошёл к ней, проверил огонь, подкинул поленьев.

— Раздевайся, наверняка замёрзла по дороге. Вещи развесим, быстрее высохнут, — сказал он, не поворачивая головы.

— Так сразу? — Мира вскинула брови.

Он обернулся и чуть не поперхнулся собственным дыханием.

— Я… я про верхнюю одежду! — поспешно заговорил Лето, руки его заметно дёрнулись, будто он хотел оправдаться жестом.

Мира звонко рассмеялась.

— А ты всё такой же. Совсем не понимаешь шуток.

Пока Мира снимала промокшую одежду и развешивала её на деревянные крючья и спинки стульев, Лето молча собрал на столе нехитрую еду: каша, горсть орехов и куски мяса. Ужин был скромный, но поданный так, будто он готовился к встрече с гостьей заранее.

Ели молча. Мира впервые за долгое время почувствовала вкус пищи. В Обители каша и отвары были лишь топливом — безвкусными, пустыми, как сама дисциплина. А сейчас каждый кусочек казался пиром. Щуплый кролик был для неё сочным и жирным, орехи — сладкими, почти медовыми. Даже простая каша согревала. Она жадно уплетала еду, пока Лето лишь неторопливо доедал остатки своей порции. Гостей он не ждал — и всё лучшее отдал ей.

После ужина они вдвоём убрали со стола, не произнеся ни слова. В этом молчании не было неловкости — лишь редкое чувство уюта, забытое за годы. Они сели рядом, ступни утонули в густой шкуре у печи. Огонь потрескивал, бросая оранжевые отблески на их лица. Сытость и тепло навалились, веки Миры стали тяжёлыми. Она чуть склонилась к Лето, как когда-то в детстве — на опушке леса, когда солнце клонится к закату и слова не нужны.

— Ты правду говорила тогда, у старосты? — вдруг спросил он. Голос его прозвучал низко и чуть хрипло, словно с трудом вырвался из груди.

— Конечно, — ответила она просто.

Лето на секунду замолчал, и в его взгляде что-то дрогнуло.

— Хм. Ты действительно изменилась.

В памяти всплыл её образ из зала: прямая осанка, уверенные слова, взгляд — твёрдый и холодный. Перед ним была уже не дерзкая девчонка, что бегала за ним по лугам, а женщина — сильная и смелая. Та, за которой он мог бы пойти хоть в огонь, хоть в воду.

И всё же рядом с ним сейчас сидела она — тёплая, живая, дышащая тем же воздухом. Лето чувствовал, как внутри его рвёт на части: спокойствие, что она вернулась, и пламя желания — обнять, прижать, удержать навсегда. Пусть никогда больше не уходит.

Но разве мог он, как какой-нибудь деревенский мужик, схватить её, прижать к себе до боли и жадно впиться в её шею, в плечи? Он жил среди простого люда, рубил дрова, привык к их грубым повадкам, но воспитание и сама его натура не позволяли такой вольности. Он не имел права. Да и захочет ли она вообще взглянуть на него так, как влюблённые женщины смотрят на мужчин? Провести рукой по волосам, улыбнуться той тихой, нежной улыбкой, в которой больше чувств, чем в тысячах слов? Нет. Это было бы слишком. Невозможно.