Сказания Бореалис. Синее Пламя

— Воду, — спокойно ответил старик.

— Да, староста говорил, что вода с гор питает их поля. Но как это связано с вами?

— Когда первые поселенцы пришли в эти места, здесь не было ни леса, ни пастбищ. Только камень и холод. Они пытались колоть горы и продавать камень, но земля не кормила их. Тогда Созвучные спустились к ним. Сами мы страдали от долгих спусков, от нехватки пищи. И среди нас нашлись те, кто изменил гору. Они пробили в скале русло, и река сошла вниз. С тех пор равнина цветёт, а горы остались нетронутыми.

— И эта вода… она волшебная?

Тахир рассмеялся, его глаза заблестели.

— «Волшебство» — смешное слово, дитя. Нет никакого волшебства. Вода лишь несёт на себе малую Искру Люмины. Её хватило, чтобы леса стали гуще, урожаи богаче, овцы — жирнее.

Мира замолчала. Она вспомнила вкус местной воды. Её не смешивали ни с травами, ни с мёдом. Но она была сладкой и плотной, будто не просто вода, а сытный бульон. От неё легко становилось в теле, будто сила сама наполняла её жилы.

На следующий день Тахир привёл Миру к источнику. Вода стекала прямо из скалы и журчала тонкой прозрачной лентой. У подножья была небольшая каменная чаша, в ней бурлили пузырьки, словно дыхание самой горы.

— Ты уже пила эту воду. Но пробовала ли ты услышать её?

— Услышать? — переспросила Мира.

— Да. Люмина течёт в каждой капле. Если закрыть глаза и дотронуться, можно почувствовать её движение. Но запомни: нельзя заставлять реку петь твою мелодию. Нужно настроиться так, чтобы твоя Искра звучала вместе с ней.

Мира опустилась на колени. Она осторожно коснулась воды кончиками пальцев. Холод кольнул кожу. Она зажмурила глаза и попыталась сосредоточиться. Сначала слышала лишь плеск и собственное дыхание. Потом — сердцебиение. Оно сбивалось, ускорялось.

«Ничего не выходит…» — с досадой подумала она.

— Ты пытаешься командовать, — тихо сказал Тахир. — А тебе нужно слушать. Война научила тебя кричать. Здесь ты должна научиться молчать.

Слова старика больно отозвались в памяти. Она вспомнила крики, кровь, голоса, которые подталкивали её убивать. В груди всё сжалось. Но она сделала глубокий вдох и снова прикоснулась к воде. Постепенно шум стих. Остался только ровный ток, словно далекая мелодия.

Мира почувствовала лёгкое дрожание — не в воде, а внутри себя. Оно было тихим, почти неуловимым, но от этого ещё более реальным.

Она открыла глаза и увидела, что капли на её пальцах мерцают лёгким голубым светом. Через миг свечение исчезло.

— Вот так, — улыбнулся Тахир. — Ты услышала Песнь. Только мгновение, но это начало.

Мира сжала ладонь, будто боялась потерять это ощущение.

— Это было… будто сама я текла вместе с водой.

— И это правильные слова, дитя, — сказал мастер. — В гармонии нет «я» и «она». Есть только мелодия.

Но чем же были заняты остальные ученики всё это время?

Работа в обители была распределена между небольшими группами. Одни становились посыльными и спускались в деревню привратников за продуктами. Иногда они приносили не только мешки с зерном и мясом, но и особые заказы: пергамент, чернила, уголь. Другие трудились на кухне — в отдельной пристройке к большому залу. Были и те, кто день за днём долбил камень, расширяя новые комнаты и ходы.

Не было разделения на мужчин и женщин, молодых и старых. Каждый трудился в меру сил. Мире это казалось странным: слишком уж правильно и гармонично. Здесь никто не спорил из-за обязанностей, и все помогали друг другу. Но при этом она чувствовала невидимую грань. Ученики не считали её чужой, но и не принимали как равную.

Однажды Мира заметила, как несколько учеников суетились на кухне. Она подошла помочь — порезать хлеб, подать воду. Её поблагодарили, но мягко попросили уйти.

— Это не твоя работа, — коротко ответили и закрыли дверь.

Главное, что удивляло девушку: никто из них не пользовался Силой. Она знала, что среди камнетёсов были те, кто одним движением мог расколоть валун, а среди поваров — те, кто мог зажечь огонь без кремня. Но в работе они вели себя как простые люди.

— Почему вы не используете Песнь? — спросила она однажды у молодой девушки с русыми волосами, которую звали Идра. Та только пожала плечами:

— Таков устав.

Мира перечитала этот устав позже в своей комнате. Это был тонкий свиток с древними словами, написанный рукой первого поколения Созвучных. Правила были коротки, но весомы: «Не убей. Помоги ближнему. Используй Силу во благо. Храни баланс».

Зарая заставила Миру выучить их наизусть. Нарушение устава каралось изгнанием, а в особо тяжёлых случаях — смертью.

Чем дольше Мира жила среди них, тем сильнее чувствовала разницу. Для неё Сила всегда была оружием: вспышка гнева, защита, крик. Для них же она была не инструментом, а священной песнью, которую нельзя тратить на мелочи. Поэтому хлеб пекли руками, камни кололи долотом, воду таскали вёдрами. В этом было что-то унизительное для графской дочери, привыкшей к удобству. Но для Созвучных именно так выражалась гармония.

— Но если вы выгоните провинившегося, он же может назло рассказать о вас? — спросила Мира.

— Конечно, может, — спокойно ответила Зарая. — Бывали такие случаи. Но ты сама видела дорогу сюда: узкая, суровая, сквозь бури и снег. Доходили одиночки или маленькие отряды разведчиков. Никогда — армия. Они подходили к деревне привратников, а дальше их уже останавливали. Да, иногда проливалась кровь. Но жители деревни всегда выполняли свою часть союза.

— А если какой-нибудь лорд или граф всё-таки решит отправить сюда армию?

— Они не пройдут, — уверенно произнесла женщина. — Даже если вся деревня падёт, мы дадим отпор.

Зарая замолчала на мгновение, затем посмотрела прямо в глаза Мире.

— Не обманывай себя, девочка. Мы говорим о мире и гармонии, но знаем: мир нельзя хранить только молитвами. Мастера учат нас защищаться. На случай, если зло всё же постучится к нам в двери.

Мира нахмурилась.

— Но почему я никогда не видела этих тренировок? Почему меня не звали?

Зарая прищурилась.

— Потому что тебе они не нужны. Ты знаешь, каково это — ударить по-настоящему. Ты знаешь вкус страха и крика. Большинство моих учеников никогда не держали оружия с намерением убить. А ты держала. — В её голосе не было осуждения, но звучала тяжесть. — Я должна защитить их от тебя так же, как и от любого врага снаружи.

Мира опустила взгляд. Жёсткие слова Зараи задели её, но где-то в глубине она чувствовала: эта женщина не ненавидела её. Она оберегала остальных — и именно потому не доверяла Мире.

За время своего пребывания в обители Мира успела познакомиться со всеми учениками. Их было немного, и почти у каждого была похожая история: их пытались убить, сдать властям или продать. Так или иначе, все они находили упоминания о прибежище для таких, как они, и приходили сюда. Так в обитель прибыла около десяти лет назад невысокая женщина с бледной кожей и длинными тёмными волосами, собранными в косы. Звали её Леона.

У неё всегда были лёгкие синяки под глазами, будто от постоянной усталости. Она была щуплой, почти хрупкой, но в её лице читался отпечаток тяжёлого прошлого: глаза темнели от воспоминаний, которые она никогда не произносила вслух. И всё же Леона умела улыбаться — мягко, искренне, так, что даже Мира чувствовала: рядом с ней можно расслабиться. Она отличалась добротой и вниманием к окружающим, всегда готова помочь словом или делом.

Как и остальные, Леона была дружелюбна с Мирой и соглашалась поговорить с ней, ответить на вопросы. А вопросов у девушки было немало. Мира всё чаще думала, что мастер Тахир умышленно скрывает от неё многое, особенно касаемо тайного обряда посвящения, который откроет доступ к библиотеке.

Однажды ранним утром Мира нашла Леону во дворе. Та сидела на небольшом коврике с закрытыми глазами. Ученики часто проводили часы в такой позе, объясняя это поиском баланса в душе и в Песни. Мира не понимала, о чём они, а мастер Тахир лишь отшучивался на её вопросы.

Леона, почувствовав чьё-то присутствие, открыла глаза и улыбнулась.

— Зимний воздух особенно полезен по утрам! — сказала она и пригласила Миру сесть рядом.

— Да, ты права. Бодрит. Можно тебя отвлечь?

— Ох, если это важно, конечно!

Они сели напротив друг друга. Мире всё ещё было непривычно видеть вокруг себя столько улыбчивых и открытых людей. Порой это вызывало у неё неловкость.

— Я хотела спросить у тебя о посвящении, — осторожно начала девушка.

— Что именно интересует?

— Я пыталась уточнить у мастера Тахира, но он не хочет рассказывать. Я не знаю почему.

— А ты хочешь его пройти?

— Да, хочу. Мне очень важно узнать, что хранится в библиотеке.

Леона нахмурилась.

— Но зачем? Откуда такая спешка? У тебя вся жизнь впереди.

— Я хочу уйти отсюда, как только пойму, что мне делать.

— Уйти… — женщина грустно вздохнула. — Я надеялась, что ты останешься. Мастер вряд ли позволит тебе пройти ритуал.

— Почему? Что такого в этом ритуале?

— Понимаешь, это очень опасное испытание. Я сама его не проходила…

— Нет? — Мира удивилась. — Я думала, все проходят его. Разве это не часть обучения?

— Что ты. Мы все ученики Песни. Но всегда есть те, кто тянется к большему, к знаниям. А знания могут быть опасны. Ритуал помогает отделить тех, кто способен их принять, от тех, кто нет.

— Так что это за ритуал?

— Я не знаю. Те, кто проходят его, не могут говорить о том, что с ними произошло. Иногда их не бывает месяцами. А бывало, что они возвращались… другими. Будто от человека оставалась лишь оболочка.

Мира поёжилась.

— И что с ними потом?

— Они так и не приходили в себя, — тихо ответила Леона. — Мастера отправляли их вниз, в деревню. А что было дальше… нам не говорят.

На мгновение между ними воцарилась тишина. Леона заметила, как Мира дрожит от холода, и не задумываясь сняла с плеч свою шерстяную накидку, накинула ей на плечи.

— Ты еще не привыкла к прохладе гор, — мягко сказала она. — Не простудись.

Мира удивилась этому простому жесту заботы. Впервые за долгое время она почувствовала, что кто-то относится к ней не как к «носительнице силы», не как к опасности, а просто как к девушке, которой может быть холодно.

Ритуал. Библиотека. Всё было окутано тайнами, секретами, запретами. И именно это доказывало: там хранилось нечто ценное. Возможно, то самое, что могло помочь Мире избавиться от Песни Люмины.

Она часто возвращалась мыслями к тому, что мастер Тахир предлагал ей учиться управлять силой и использовать её во благо. Но обучение так и не начиналось. Практика с водой, прогулки, беседы — всё это казалось лишь подготовкой, затянутой проверкой. Мира чувствовала себя пленницей среди Созвучных: дни проходили впустую, а её собственные «грехи» прошлого будто стояли перед ней стеной. Она убивала, и, вероятно, именно это останавливало мастеров. Возможно, они решили надолго оставить её здесь, чтобы убедиться, что она не опасна.

Но ждать и сидеть сложа руки Мира не собиралась. Она знала: в библиотеке хранятся записи и тайны, которые её отец искал всю жизнь. И если мастера не хотят вести её к знаниям, она сама докопается до истины.

Да и времени у неё не было десятилетия. Внизу, в деревне привратников, её ждал Лето. Стоило только вспомнить его улыбку в ту ночь, когда он поцеловал её руку у очага, или его смех в дороге, когда он пытался шутить даже во время бури, — и сердце Миры сжималось от тоски. Она скучала по нему, тревожилась, как он там, справляется ли без неё. Он всегда был рядом, всегда стоял на её стороне. А теперь — их разделяли горы.

И именно это подталкивало её двигаться быстрее. Она не могла позволить себе застрять в обители на долгие годы, как другие ученики.

— Знаешь, — вывела её из тяжёлых мыслей Леона, — раз уж ты спросила про ритуал, я должна сказать тебе кое-что.

Мира настороженно посмотрела на женщину.

— Твой отец отказался проходить посвящение, — продолжила та. — Ему предлагали, мастер Джансу лично говорил с ним. Но он отверг это. Думаю, тебе стоит знать.

— Мастер… Джансу? — Мира впервые услышала это имя. — Он здесь?

— Да. — Леона кивнула. — Он, наверное, сейчас сидит у себя, занимается своими фигурками, как всегда.

— Фигурками?

— Увидишь, — мягко улыбнулась Леона. — Хочешь, я провожу тебя?

Леона отвела Миру в одну из самых скромных комнат обители. Узкая коморка: низкая кровать, каменный стол, пара стульев, несколько полок. Всё просто, почти аскетично. Мира ожидала увидеть нечто иное — достойное человека, носящего титул мастера. Но здесь не было ни роскоши, ни тайного величия, только тишина.

За столом сидел высокий мужчина. Он держал резец в одной руке и кусок камня в другой. Когда гости вошли, он отложил инструмент и поднялся. Его улыбка показалась слишком светлой для столь сурового лица.

— Леона и юная Мирайн, верно? Чем могу помочь?

Леона поклонилась, Мира поспешила повторить за ней.

— Мастер, — сказала Леона, — Мира хотела задать вам несколько вопросов. Выслушаете её?

— Конечно, — Джансу кивнул. — Ты можешь нас оставить.

Леона поддерживающе коснулась плеча Миры и ушла. Девушка неловко устроилась на стуле напротив.

— Спасибо, — сказала она. — Леона упоминала, что вы мастерите.

— Не зря же зовут мастером! — засмеялся он и показал рукой на полку за спиной. Там выстроились фигурки животных: волки, медведи, птицы. Каменные, но вырезанные с такой точностью, что казались живыми.

— Они как настоящие! — восхитилась Мира.

— А когда-то всё это было обычным камнем, — он взял в пальцы новый кусок, серый, неровный. — Даже самое грубое можно превратить в прекрасное, если вложить труд и немного любви.

— Мастер Джансу, — Мира собралась с духом, — Леона сказала, что мой отец отказался проходить обряд посвящения. Это правда?

— Теодор Олластер… Да, помню. Всё верно, он отказался. Через какое-то время ушёл.

— Говорят, ритуал опасен. Поэтому он не решился?

— Если носитель не готов принять Песнь, не готов к её равновесию, обряд может сломать его. У твоего отца была семья, дети. Он боялся оставить их одних. Это я понимал.

Мира наклонилась вперёд:

— Я хочу понять, действительно ли он был прав. И смогу ли я пройти этот ритуал.

Джансу долго молчал. Его рука снова взяла резец, и он начал медленно снимать крошечные слои камня. Потом взгляд его затуманился. Зрачки расширились, словно он смотрел сквозь Миру куда-то дальше, в темноту. Лицо его обмякло, стало пустым, и голос зазвучал ровно, гулко, без интонаций:

— В обитель приходят потерянные души… Белые листы… Мягкая глина… Их можно лепить. Формировать. Они бегут сюда от страха, от ненависти. Они — жертвы. Их просто научить. Их просто сломать и сложить заново.

Он продолжал точить камень, а руки его будто двигались сами по себе. Тело слегка покачивалось, словно в такт невидимой песне.

— Но ты… — продолжил он, не мигая, — ты не глина. Ты камень. Ты была жертвой, но стала хищником. Ты убивала. Ты выживала. Ты познала вкус крови. Ты вырезала себя сама. С тобой будет тяжелее. С тобой нельзя лепить. С тобой надо высекать. Долго. Больно. Ты уже обработанный материал. Но не нами.

Мире стало холодно. Казалось, воздух вокруг Джансу стал густым и неподвижным. Его лицо в полутьме выглядело чужим, каменным, а глаза — пустыми провалами. Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Внезапно камень в его руках треснул с сухим звуком. Джансу очнулся — моргнул, провёл рукой по лбу, будто стряхивая наваждение. Вернулся его светлый взгляд и мягкая улыбка.

— Вот почему они ждут, — сказал он уже нормальным голосом. — Ждут, пока ты сама решишь измениться. Пока позволишь себя высечь.

Он поднял новый кусок камня и протянул Мире.

— Скажи, во что мне превратить его?

Девушка задержала взгляд на его пальцах — они были в каменной пыли, потрескавшиеся, но крепкие. Она взяла камень, ощутила его холод.

— Решите сами, мастер, — сказала она тихо. — Пусть это будет ваш выбор. Ваш подарок мне.

Джансу улыбнулся и кивнул.

— Хорошо. Пусть так.

Девушка долго думала о том, что ей делать дальше. Раз ритуал был так опасен, что неподготовленных он мог убить, нужно было пока отложить его. Да, Мира всё ещё не знала, из чего он состоит и как можно быть готовым или нет. Однако было очевидно, что её обучение так и не началось. Настоящее обучение. Возможно, в той тайной библиотеке ей удастся найти ответ на вопрос, как если не избавиться, то уменьшить силу Песни в себе, чтобы она не вырывалась как раньше. Но, видимо, для этого придётся понять, как её использовать, как приручить. Мира понимала, что в этом есть и зерно разумности. Если та же собака ведёт себя агрессивно, не слушает приказов, и ты боишься, что она набросится на первого встречного, — её нужно не уничтожить, а усмирить. Сделать так, чтобы она стала послушной. Спокойной. Видимо, здесь следовало поступить аналогично.

На следующий день она спросила мастера Тахира, когда сможет начать своё обучение.

— Рвение к учебе — это похвально. Но ты помнишь, я говорил: от Люмины невозможно избавиться.

— Да, мастер, я понимаю это.

— И ты готова учиться слышать её и направлять?

Мира кивнула. Она чувствовала, что мастер хочет, чтобы она сама всё признала и приняла.

— Я понимаю, что не могу избавиться от Песни, но могу научиться управлять ею. Чтобы она слушалась меня — а не я её.

Тахир улыбнулся, но глаза его оставались серьёзными.

— Ты сделала первый шаг — признала, что пути назад нет. Значит, мы можем начать.

Он положил ладонь ей на плечо, и голос его стал мягче, но не менее твёрдым:

— Ты ещё не до конца понимаешь, чего хочешь. Но в этом и есть путь ученика. Ты должна научиться слушать Песнь, прежде чем сможешь управлять ею. Будь спокойна: твоё обучение начнётся скоро.

Глава 6

Главный зал дворца Вигилиусов сиял золотом. Сквозь высокие витражные окна врывались лучи солнца, рассыпались мириадами красок на мраморных стенах и оживали в орнаментах. Белоснежные полы скрывались под коврами, сотканными лучшими мастерами империи, а с потолков свисали огромные полотнища с гербом Вигилиусов — золотым солнцем, символом вечного света и власти. Свежие цветы благоухали в вазах, расставленных повсюду, и воздух напоминал весну, хотя за окнами уже был поздний осенний день.

Собрался весь цвет знати и богатейших домов. Дамы в тяжёлых украшенных драгоценностями платьях, мужчины в камзолах и мантиях, усыпанных золотыми вышивками. Всё было похоже на парад роскоши и силы, где каждый хотел показать, что он достоин стоять рядом с троном. Никто не смел пропустить это событие: наследник империи возвращался ко двору.

— Флавий Вигилиус, наследник империи Бореалис, Лев Астарии, хранитель трона, сын Великого императора Вигилиуса!

Двери распахнулись, и в зал вошёл он — высокий, статный, словно мраморная статуя. Светлые волосы падали гривой на плечи, на голове — венок из золота, в руках — лишь уверенность и сила. Его золотые доспехи сверкали так, будто каждый луч солнца выбрал их своей обителью.

Флавий шёл по проходу между рядами, улыбаясь тем, кто склонял головы. Женщины замирали, шептали его имя, мужчины в восхищении держались гордо, будто сама его осанка поднимала их выше. Всё внимание принадлежало ему, и он принимал его как то, что было его правом от рождения.

У трона императора он преклонил колено. Флорий, довольный сыном, позволил ему подняться.

— Надеюсь, — произнёс император, — путь твой был лёгким, а пребывание на Островах принесло тебе пользу.

— Так и было, отец! — голос Флавия гремел по залу. — Я был принят с почестями, достойными короны. Ныне царица Делисса, ваша сестра, и её супруг, царь Велизар, передают вам свои наилучшие пожелания и дары.

В зал внесли сундуки — тяжёлые, украшенные, наполненные сокровищами.

Почти год назад Флавий был отправлен в дипломатическую миссию в Островные государства, или попросту Острова. История их отношений с Бореалисом была полна бурь. Почти двадцать лет назад именно Острова поддержали бунт против Вигилиусов, надеясь ослабить империю. Но мятеж провалился. Войска Островов были разбиты, и только заключённый мир удержал их от окончательной гибели.

Говорили разное. Одни утверждали, что Острова защищали свою независимость: император Флорий основал аванпост на острове у их берегов и слишком близко подобрался к их владениям. Другие шептали о святыне, на которую якобы посягнул император, вызвав гнев морских царей. Так или иначе, война осталась в прошлом, и её итогом стала политическая сделка: сестра императора была отдана в жёны наследнику Островов, а взамен те признали аванпост и открыли торговлю.

Но доверие никогда не вернулось. Для многих жителей империи островитяне оставались дикарями, чуждыми обычаями и языком. Лишь немногие богачи ценили их ремесло: работы по дереву и стеклу, тончайшие ткани. И потому поездка Флавия была не только символом мира, но и проверкой союза.

Наследник говорил о заключённых торговых договорах, о том, как островные мастера показали ему секреты стеклоделия и как тепло приняли его. Его речь была уверенной, яркой, словно он сам был героем из сказания, вернувшимся с чужих берегов с дарами для своей земли.

Когда он окончил и поклонился, зал взорвался аплодисментами. Флавий удалился из зала, и, выходя в коридор, заметил знакомый силуэт — высокий, худощавый, чуть сгорбленный.

— Братец! — громко окликнул он. — Почему не встретил меня? Я уже наслышан о твоих подвигах!

Кларис шагнул вперёд и крепко обнял брата. Рядом друг с другом они выглядели так, словно сама судьба нарочно решила показать людям противоположности.

Флавий был воплощением идеала: широкоплечий, статный, с золотой гривой кудрей, что сияла в лучах, проникавших в окна дворца. Его волевой подбородок и прямой нос будто сошли с барельефа, а улыбка могла растопить любое сердце. Он был героем девичьих романов, рыцарем, которому суждено победить чудовищ.

Кларис же — высокий, но слишком худощавый, в тёмной простой одежде без излишеств. Его черты были острыми, почти девичьими, а тонкий шрам, тянувшийся от губы к скуле, придавал лицу жёсткость, но лишал красоты. Кожа чуть бледнее, волосы тёмные и всегда собранные, взгляд спокойный, усталый. Он был тенью — суровой, живой, настоящей. В нём не было блеска брата, зато чувствовалась сила бойца и ум того, кто больше говорил со сталью и солдатами, чем с придворными дамами.

— Рад был слышать от отца, что ты помог подавить бунт. Будь я здесь, я бы пресёк его на корню… — сказал Флавий с оттенком сожаления.

Они пошли дальше по коридору, шаги их отдавались эхом по мраморным плитам.

— Почему ты не встретил меня с остальными? В зале тебя не было, — спросил наследник, бросив на брата лукавый взгляд.

— Ты знаешь, я не люблю этой напыщенности, — спокойно ответил Кларис.

— Мог бы разок и перешагнуть через своё «не люблю» ради родного брата! — Флавий с силой хлопнул его по плечу, и его звонкий смех прокатился по коридору.

Он хотел продолжить, но впереди возникла высокая женская фигура. Её поступь была уверенной и неторопливой, и оба брата сразу узнали её.

— Ваша Светлость! — Флавий изящно склонился в реверансе, словно светская дама.

— Не ерничай, дорогой, — холодно отрезала Клавдия.

Бабка сравнялась с внуками и поочерёдно поцеловала их в щёку. Её ладонь мягко легла на голову Флавия.

— Всё такие же непослушные волосы, как у твоего деда… — улыбнулась она, а внук в ответ почтительно поцеловал ей руку.

— Говорят, твоё возвращение произвело настоящий фурор среди дам двора. Пожалуй, есть повод задуматься, — заметила она.

— Ох, бабушка, не начинай! — раздражённо бросил Кларис.

Его жена умерла год назад, оставив сына и дочь. Для двора он носил маску скорби, но Клавдия видела насквозь. Даже из своего далёкого замка она знала всё о своей семье, и то, что скрывали, и то, о чём шептались лишь ночью.

— Нашей семье нужна свежая кровь. Молодая жена и новые дети укрепят наш род, — сказала она жёстко.

— Думаю, отец и без меня справляется.

— Да уж, и не говори… — холодно ответила Клавдия, прикусив губу.

Флавий, словно почувствовав напряжение, вмешался:

— Что ж, могу поздравить тебя, братец! Теперь ты больше не младший сын. Можешь вернуть свои права на трон, я не стану возражать.

— Не говори глупостей, — резко оборвала его Клавдия. — Наследник тут один.

— А если со мной что-то случится? — Флавий поднял бровь. — Кто взойдёт на трон? Малолетний сын Рьяны?

Кларис замер.

— Рьяна… беременна? — слова едва сорвались с его губ.

— Да, и, по словам нашей уважаемой бабушки, будет сын. А она в таких делах не ошибается, — усмехнулся Флавий. — Так что проклятие отца ложится на нового Вигилиуса.