Спаси меня грехом

— Молодой человек! — басит Сралля, — Когда проповедник слово несет, все молчат! А ну, покайтесь! Немедленно!

Я сжимаюсь от резкости тона, который не приводит ни к чему хорошему. Если Сралля кричит, наступает конец. Однако Флойд, похоже, не боится. Как он может не бояться его?...

— Может, мне еще в угол забиться и похныкать? — вздыхает парень, и мои брови секундно хмурятся.

Значит, его тоже так наказывают? Командуют стоять на горохе в углу дома?... Или это был юмор? Я запуталась...

Мне бы не хотелось, чтобы с кем-либо так поступали. Неважно, хороший человек или плохой. Никому не желаю зла. Флойду тоже, хотя, очевидно, он тут всех ненавидит. Для чего вообще приходит? Его кто-то заставляет? Или чем-то болеет? Тишианство умеет лечить что угодно с помощью энергии рук и чая из трав. На краю деревни живет знахарка Соломия. Я бы посоветовала ему обратиться к ней, если бы могла говорить. Она, конечно, своеобразная, использует неприятные техники, но ведь итог того стоит: и простуду, и мигрень, и боли в желудке как рукой снимает.

Сралля выдыхает через ноздри и заходит за тумбу. Сдерживает гнев, снисходительно пропускает нахальство и продолжает нести истину. Говорю же: он милосерден.

— Первый муж ударил по земле кулаком от беспомощности! — произносит торжественнее, громче, — И вдруг возник под рукой дрожащей Камень! Он наделил святого Игривинна силой, и Игривинн оторвал часть хаоса...

— Почему у всех мужчин вашей секты имена такие конченные? — хрипло произносит Флойд, задумчиво, и я перестаю даже глотать, — Что, обычные Джон, Мик, Бен не соответствуют ебанутости места?...

Секта?... что это за слово?...

— Пошли вон отсюда! — взрывается Сралля невиданной яростью, и я подпрыгиваю на месте, тут же выпучивая глаза и вешая голову еще ниже, поднимая плечи, это получилось бесконтрольно, я просто перепугалась от внезапности, но половицы скрипят, жестоко предают, отчего проповедник поворачивается, крича с вылетающей слюной уже мне, — И ты, непослушница! Убирайся! Сейчас же!

Я мигом киваю и срываюсь быстрыми шагами от окна, мимо святой тумбы, задыхаясь глухими рывками...

Однако натыкаюсь на массивное тело носом уже через секунду.

На его тело.

Это будто переворачивает мое сердце и заставляет пульс биться в темпе истеричной бабочки. Я растеряно моргаю и наскоро прикрываю рот, дабы не пискнуть от переизбытка эмоций, а затем коченею по вине прикосновений. Руки Флойда дотрагиваются плеч безмерно нежно и бережно. Кожа под одеждой слезает пластами от необъяснимых ощущений. В нос ударяет запах кофе и дерзкой древесины. Это незнакомо, и все же, по неведомой причине, воспринимается чем-то теплым и безопасным. Я никогда не испытывала подобного...

— Не говори с ней таким образом, — цедит парень низменным тоном, аккуратно направляя меня за свою спину, из-за чего почти теряю сознание, — Я контролирую себя, но это разовая акция.

Он... что творит?...

Я слышу шепот общины. Их косые взгляды полны претензий. Нижняя губа заранее трясется от вероятных исходов. Вот только сбоку... кто-то сбоку тянется к моему предплечью. В утешительной форме. Это рука девушки. Изящные пальцы с парой колец... у нас не разрешены украшения... Тем не менее белое платье исправляет положение. Она тоже тишианка, как и мужской силуэт по другую сторону. Они рядом, словно... защита. Опора. Это сбивает с толку.

— Я буду общаться со своей невестой так, как сочту нужным, — фактически выплевывает Сралля, и Флойд, кажется, замирает на долю секунды, — Покиньте церковь. Здесь вам больше не рады.

Он кошмарно зол. И все равно... ко мне не обращается. Неужели угроза Флойда подействовала?...

Нет.

Что же они сделают вечером? Сколько ударов отведут? Как это вынести? Еще и без криков, иначе новое наказание назначат... Разумнее сразу повеситься, чем проходить пытки.

Почему я не ухожу? Зачем затаилась за ним? Мне же велели убраться прочь... За непослушание поплачусь не меньше. Глупая.

— Нехорошо, когда «невеста» выглядит заложницей, — неизменно холодно продолжает парень, хотя в его душе будто что-то опрокинулось, — И я буду приходить сюда столько, сколько пожелаю. Посмеешь препятствовать — привяжу тебя к этой ебаной тумбе и нахуй сожгу все ваше долбанутое поселение, — он совершает шаг вперед под всеобщие вздохи и наклоняет голову к Сралле более сурово, — Уяснил?

Сожжет?...

Он мужчина, ему лучше знать, как поступить... но я не хочу, чтобы мой дом горел... там мама и папа. Мне нужно спасать их уже сейчас?

Я его боюсь. Маты режут уши... у нас запрещены такие слова...

В помещении повисает гнетущее молчание. Оно разбавляется стуком в висках: меня конкретно трясет. Зато те, кто окружают, совершенно непоколебимы. Их не побьют за сей инцидент? Или они легко воспринимают удары? Я начинаю конкретно беспокоиться и за то, какую меру наказания определят им. Можно ли... забрать это себе? Все ведь из-за меня. Спровоцировала конфликт. Если бы не подпрыгнула, ничего бы не произошло. Нарвалась и дорвалась. Других подставила. Сколько же во мне плесени, раз так грешу?

— Уяснил, — внезапно отвечает Сралля натянутым голосом, давясь буквами, — Теперь выйдите. Вы мешаете вести службу.

Полагаю, глаза Флойда были достаточно красноречивыми. Он дал понять, что не шутит...

От этого лишь страшнее.

Его парфюм успокаивает. Все его действия приводят в дрожь. Противоречия. И, к сожалению, одеколон не перекрывает мандраж от поступков.

Я закусываю губу и вздрагиваю, так как ладонь девушки с трепетом легла на мою спину. Незнакомка ведет нас на улицу без спешки. Они втроем вообще не торопятся: покидают церковь с таким хладнокровием, будто ее построили, являются хозяевами святилища. Я стараюсь держаться подальше от Флойда, не имея ни малейшего представления о том, чего ожидать. Если опять заболтает про какой-то «ресторан», сойду с ума окончательно. Сплошная неразбериха.

Солнце согревает заледеневшую от стресса кожу. Собираюсь уйти в сторону домов, однако чудаки тормозят у стен здания и изучают меня, как диковинный объект. Я... должна ли я остаться? Или они наоборот хотят, чтобы исчезла? Что мне делать?... Почему никто не отдает команду? Я бы послушала мужчину и женщину, имен которых не знаю. Наставления Флойда внимать не имею права: он не Тишианец, платье не носит.

— Меня зовут Альма, — девушка первая прерывает короткую заминку, любезно и без давления, что нелогично.

Мне можно поднимать к ней голову: более того, нужно. Она старше, хоть и на чуть-чуть — предполагаю. Потому скромно веду глаза к лицу и встречаюсь с беспредельно очаровательными чертами. Карий пигмент. Тонкие брови. Идеально прямые темные волосы. Добрейшая улыбка. Приветливая... у нас жители хмурые. Радоваться не положено...

— Господи, какая же ты милая и красивая, — любовно бормочет она, приливая ко мне растерянность, — Френсис, да?

Язык еле работает от прошлого потрясения, а тут новое... и все-таки отвечать необходимо. Я мельком дергаю подбородком, пребывая в замешательстве, и шепчу:

— Да...

Флойд тяжело сглотнул.

Его рассердил мой голос?... Простите... Мне жаль.

— Отлично, — посмеивается Альма, словно поставила цель расслабить, — Это — мой парень Морис, — она кивает в сторону мужчины, но я не свожу с нее взгляд, чтобы не нагрешить пуще прежнего, — А это... — смотрит на того, кто неустанно обводит меня глазами с каким-то волнением, — Флойд. С ним ты знакома, ага?

Я молчу, чтобы не гневить главного защитника. Заламываю пальцы, сложенные на животе, и попросту молюсь не ошибиться сегодня снова. Девушка складывает губы в слегка нервную линию. Явно проводит мозговой штурм поиска тем беседы, но Флойд опережает ее увесистым тоном:

— Тебя обижают? Часто кричат? Причиняют... вред? — о последнем ему будто сложно даже думать, не то что произносить.

Я пропихиваю слюну в горле и отступаю вбок на микрошаг, сжимаюсь сильнее. Почему он не принимает, что нам не суждено общаться? Для чего пытается вновь и вновь? Меня напрягает его напористость... он похож на Сраллю в эти моменты: тот тоже порой требует четких пояснений.

— Тебе нельзя говорить с мужчинами? — тут же уточняет Альма с прежней мягкостью.

Разве ей неясно? Она же тишианка... моя голова кипит от бардака. До появления Флойда все было четче. Он нарушает правило за правилом, как и его друзья. Это сродни тому, что ты определенно знаешь о плоскости Земного шара, а тебя убеждают в его округлости.

Я киваю в знак согласия и замечаю, как Флойд запрокидывает затылок. Его кулаки белеют. Опять разозлила?... Простите...

— Поняла, — размеренно проговаривает брюнетка, — Но ты бы хотела с ним пообщаться? Как считаешь?

…

Она — первый человек, спросивший про истинные желания. Хотела бы я? Откуда мне знать... я мнусь, стесняюсь, сомневаюсь и наконец решаюсь через заикание, стеснительно:

— А что... что ему от меня нужно?

На уме однотипные варианты: приборка, приготовление еды, стирка, огород. Может, у него не растет зеленый лук... или картофель. Он уловил, что я способна помочь?

— Ничего такого, — мирно отзывается девушка, пожимая плечами, — Проводить время совместно, — она замечает, как я поежилась, и сочувственно продолжает, — Флойд тебя пугает?

— Очень, — без промедлений бормочу.

И парень закипает: то ли возмущением, то ли искренним изумлением. Словно это последнее, чего он ожидал по отношению к себе.

— Что? Чем?— суетливо вылетает из него, тотально ошарашено, — Кошечка, я же не со злом к тебе...

Кошечка?...

Он доказывает и порывается приблизится, но Морис упирается ладонью в его грудь и подсказывает с недовольством:

— Угомонись, не дави.

Флойд не подчиняется. Игнорирует, допытывается.

— Френсис, я не хотел тебя пугать, — фразы выходят практически через зубы, как если бы он проживал настоящую несправедливость, — И не хочу. Что конкретно тебя... напрягает? — я отворачиваю голову от натиска, отчего Флойд пораженно чеканит, — Черт, Альма, спроси ты! Блядский глухой телефон! Я ненавижу эту игру...

Нас услышат. Он чрезмерно громок. Импульсивен. Меня ночью пороть станут. Я точно расплачусь, если сейчас не уйду: важно успокоиться, смириться, уделить минуты этому, а не постороннему прессингу. Потому прерывисто выдыхаю и нервно шепчу:

— Извините, Альма, пожалуйста, простите. Мне нужно идти.

Девушка молниеносно приобнимает меня сзади и увиливает скорым ходом от парней, пока Флойд, тем временем, снова старается нагнать, и у него бы получилось, если бы не грубый толчок Мориса.

Он ненормальный...

Органы бурлят. Кровь — кипяток. Скоро Сралля придет. Донесет родителям об инциденте. Они примут надлежащие меры. Я не должна была подпрыгивать, не должна была, не должна.

— Он действительно не обидит, — виновато обещает Альма, ее поглаживания придают равновесие, меня никто не гладил так, — Тебе кажется дикостью его поведение... но суть в том, что наши устои жизни различны, понимаешь? То, что адекватно для него, неадекватно для тебя. И все же согласна: Флойд поступает некорректно. Нетерпеливо.

Она не настаивает, а обсуждает. Со мной размышляют вслух?... На равных?...

Слишком много нового за два дня.

Я не умею переваривать со скоростью света. Да и к чему оно? Мне суждено провести жизнь со строгим проповедником. Горько было бы узнать, что у других дела обстоят с точностью наоборот.

Я кусаю губу, с грустью передвигая обувью по иссохшей почве. Бледная. Потрескавшаяся. Бежевая. Сралля как-то предложил покрасить ее в белый, но потом передумал.

— Тебе достанется за ситуацию в церкви? — проницательно шепчет.

Признаться или солгать? Я переживаю, что откровенность приведет к сожжению домов.

— Нет. Тут не бьют. Только ругают иногда.

Не уверена, поверила ли Альма. Так или иначе, она кивает со слабой улыбкой на подходе к жилищу.

— Хорошо. Я приеду завтра, ага? Пообщаемся пару минут после службы.

Нет. Меня не будет там. Бросят в сарае по прошествию всего ритуала. Неделю без еды и людей, в абсолютном одиночестве. Осознать свои грехи. Покаяться. Приблизится к тишине. Стать единой с вечным безмолвием. Как объяснить, что навещать не стоит, не рассказывая причину? Я теряюсь... однако девушка неожиданно обнимает меня и бесшумно произносит:

— До встречи, моя хорошая. Береги себя, прошу.

И она отстраняется, удаляясь к парням той же тропой. Хорошая... беречь себя... ее слова согреют меня в момент наказания. Я благодарна.

***

Стерев пыль, приготовив обед и ужин, помыв полы, я нескончаемо трясусь перед неизбежным. Однако Сралля, почему-то, не появляется. Вечереет. Отец гневается на то, что овощное рагу вышло безвкусным. Тяжесть в горле предвещает слезы: я оттягиваю их до ухода в спальню. Безмерно волновалась, а потому не справилась с женскими обязанностями, за что стыдно до тошноты. Мама тоже корит шепотом, поодаль от папеньки. Конечно, признаю вину. Параллельно ненавижу себя за то, что разочаровала сегодня всех.

Прикрываю дверь и сажусь за стол, что стоит вплотную к постели — комната узкая. Пару минут гляжу на бумагу, которую сама сделала из шелухи кукурузы. Я хочу выразить Альме «спасибо» через действие. И Флойду с Морисом... Им тоже. Невежливо обделять. Они примут подарок в виде оригами? Умею складывать птицу и бабочку... это будет слишком глупо? Засмеют... вдруг только в моем мире такое — нормально? Я не знаю...

Тихонько прикладываю два пальца к подбородку и без звуков жую нижнюю губу. Прикрываю веки. Колеблюсь. Главное, чтобы это не принесло печаль — возможно, их общество не терпит крылья. Но у бабочек и птиц они есть. Правильнее ли смастерить всем одинаковые? Или разные? Что им понравится больше? Надеюсь, я не оттолкну никого данным жестом...

Шатко проглатываю ком в горле и приступаю к занятию, пытаясь не шуршать бумагой. Меняю на сто раз, будучи недовольной результатом. Некрасиво выходит. Они заслуживают хорошей работы. Поэтому пробую и пробую, долго, и... улыбаюсь итогу. Скромно, естественно. Теперь гадаю, нарисовать ли глаза птицам? Не испорчу? Наверное, не стоит...

Стук разрушает иллюзию спокойствия.

Я не дергаюсь. Просто откладываю оригами и опускаю голову, чувствуя, как намокают глаза. Вытираю влагу рукавом белой ночнушки и терзаю зубами внутреннюю сторону щеки до шишек. Недолго потерпеть, пару часов помучиться, и пройдет, они перестанут.

«Кошечка».

«Моя хорошая».

«Береги себя».

Сердце трепещет и трескается. Я ведь зря листы складывала. Завтра приедут, а меня не будет. И ездить перестанут, сочтут, что игнорирую, общаться не хочу. А я хочу... Там, в душе, глубоко. Просто не умею.

Топот отца. Сраллю пускают в дом. Переговариваются сдержанно: исключительно в церкви позволено быть громкими. В иных местах мужчины держат тон средним по шуму. Женщины везде обязаны не быть помехой. До меня доносится, что проповедник передает случившееся в деталях. Требует уединения... и через полминуты моя дверь отворяется, яростный оттенок хрипа пробивает тело дрожью.

— Френсис, встань, — приказывает отец, и я слушаюсь без пререканий.

Мама пренебрежительно мотает головой, смотря с унынием. Ей мерзок мой проступок. Всем мерзок. Кроме Флойда, Альмы и Мориса...

Сралля медленно кивает с поджатыми губами, и родителя мигом выходят из спальни, закрывая дверь. Я тут одна с ним. Никакой Флойд не явится. Так наивно было за ним прятаться... позор.

Сралля подходит намеренно неторопливо, растягивая страх. Оказывается впритык: так, чтобы мой лоб упирался в его грудь. Словно желая донести, что быть в таком же положении с Флойдом — величайшая оплошность. Свет луны освещает правые половины наших тел. Узлы тревоги душат: особенно, когда я внимаю командный шепот.

— На колени.

«Не говори с ней таким образом».

Флойд угрожал за подобное. Разве бы он не наказывал меня? Тогда как бы поступил, если бы я провинилась?

Неважно. Хватит.

Выпускаю кислород с плаксивой дрожью и опускаюсь, часто моргая стеклянными глазами, полными ужаса. Складываю онемевшие ладони на коленях. Теперь прислоняюсь лбом к коленям проповедника. Он кладет руку на мои волосы, чуть придавливая, чтобы поклонилась ниже, и я жмурюсь, никак не споря. Умолять ли о пощаде? Не надо. Могут проучить и за это: болтаю лишнее.

— Как думаешь, Френсис, — приторно произносит, — Сколько ударов ты должна принять?

Я сейчас зареву. Слабая. Жалкая. Противно. Какое число назвать? Что не разозлит его до предела?

— Я... я не знаю, — хлипко шепчу, — Десять?...

— Ах, как ты добра к себе, — с издевкой высмеивает он, — Не меньше двадцати, дорогая. Не меньше.

Сейчас реву точно. Слезы катятся, хотя мы еще не приступили к процессу. И я стискиваю челюсть, беспомощно кивая.

«Кошечка».

«Моя хорошая».

«Береги себя».

— Однако тебе повезло, — внезапно бормочет, отчего глаза расширяются, — Скоро зачатие. Я хочу детей из этого чрева, — он отрывает ступню от пола и надавливает носком на живот, прежде чем поставить ногу обратно, — А это значит, что тебе нельзя испытывать сильный стресс, дабы немощный женский организм не дал сбой, не подвел. Потому... даю отсрочку. Получишь свое на следующий день, как родишь. Целых десять месяцев, Френсис... Благодарна ли ты?

— Я благодарна, — тихо отзываюсь напропалую, — Спасибо Вам. Вы щедры. Спасибо...

Его пальцы спускаются к моему подбородку без предупреждения и больно сжимают, поднимая лицо вверх. Я перестаю дышать, встречаясь с суровым взглядом, нездорово темным. Он скрипит зубами и отсекает:

— Будешь общаться с ним — получишь тридцать, и в тот же час. Это ясно?

Я не общаюсь... я же серьезно молчу... в чем моя вина?

— Ясно, — скомкано соглашаюсь за неимением вариантов, — Простите.

Этого хватает для милости. Он смягчается в мимике и поглаживает мои губы большим пальцем, испуская длительный выдох. Наконец отходит. Отстраняется. Жизнь приливает к закоченевшему от испуга телу. Я полагаю, что моральная пытка завершилась... но Сралля обращает взор на стол. На оригами.

Его брови сводятся, когда он тянется к бумаге и изучает ее с нечитаемыми эмоциями. А потом... рвет. На мелкие-мелкие кусочки, которые очень быстро летят в меня, он швыряет их в лицо .

Птички... я не подарю их...

— Этого тоже быть не должно, — приказывает жестоко и с психом вышагивает из комнаты.

Альма... Флойд... Морис...

Извините, пожалуйста. Я пыталась.

Глава 4

Флойд

Альма спросила, когда мы садились в Мустанг:

— Нужно ли читать нотации или сам сделал выводы?

Я тихо ответил:

— Не нужно.

Потому что лекции правда излишни. Мне стали ясны очевидные цепочки. Я шумлю — Френсис пугается. Я настойчив — Френсис теряется. Я появляюсь на горизонте — Френсис дрожит.

Приплыли, блять.

И еще у нее есть... жених. Но это, в целом, не проблема. Церемония не состоится. Просто, понимаете ли... как свадьба сыграется, если у муженька пробита бошка? Такая нелепая смерть, абсолютно случайная: шел в церковь, споткнулся и ударился об камень. Какой-то грешник, тем временем, проходил мимо. При нем был пистолет, и он опустошил обойму прямо в череп проповедника. Потом сжег тело, оставив лишь расколотые от пуль кости. Вот незадача...

Меня напрягает то, как они могут поступить с девушкой. Альма попыталась развеять тревогу: мол, не бьют их там, только ругают. Однако скоро подруга призналась, что ей слабо в это верится. Я не верю тоже.

Все изложенное приводит к чувству бессилия, а подобное мне испытывать чуждо. Обычно я контролирую реальность. В моих руках находится положение дел. Но не здесь. Не с ней. И это раздражает.

Потому что Френсис откажется даже стоять со мной рядом, если предложу увезти ее оттуда раз и навсегда. Перепугается до побеления и точно вытащить себя не позволит. А выкрасть девушку насильно — не совсем приятный план. Мне-то без разницы, вопрос пустяковый. Но для кошечки такой трюк послужит новой травмой. Я... я почему-то не хочу, чтобы ей было плохо. С первого взгляда не хочу. Бредятина.

Ощущение, словно прошло несколько месяцев, хотя мы знакомы меньше двух дней. Поэтому я решаю выдохнуть и обсудить с самим собой, что буду делать дальше. Угомониться, принять состоявшиеся факты, найти варианты и без суматохи придерживаться сочиненного плана. Звучит неплохо. Возможно, это мой урок, как из мужчины вырасти в мужчину. Вроде бы одно и то же, и все-таки различия есть. Нынешний Флойд не подходит Френсис. Ей нужен кто-то спокойнее, мудрее, чутче, внимательнее... я таким стану. Мне хочется быть достойным... не пойму, почему.

Но гораздо больше хочется, блять, вернуться, разъебать Сралле рожу, приколотить каждого мужлана ублюдка к стене, распять по всем канонам, выпотрошить их собственноручно, как свиней, отрезать хуи, запихать яйца в глотку, отпиздить ногами и под конец сжечь их общину, обеспечив кошечке безопасность.

Старался выражаться мягко. Учусь быть милее. Для Френсис.

Я высадил друзей у небоксреба, где находится их дом, и поехал к себе. Взял кофе по пути. Пока пил, размышлял. Она не знает, что такое рестораны. Вообще ни черта не знает, кроме деревни и молитв булыжнику. Что это за жизнь? Как так можно существовать? Кто они, чтобы запрещать ей дышать свободно? Конченые мрази. У них ничего не удастся. Переверну ту судьбу, на которую они обрекли девушку — потому что, ну, мне плевать на те правила, я религию эту в рот еб...

Спокойнее.

Постепенно, шаг за шагом, встреча за встречей, я покажу Френсис, что ей нужно выбираться из тихого ада. Без давления объясню, в руках каких извергов она находится. И через месяц перевезу кошечку в город. Поселю в своей квартире. Позже куплю отдельный дом. Мы станем... друзьями. Длительных отношений я не желаю. Нет. Точно нет.

Конечно, мне хочется ее целовать. Обнимать тоже... когда уткнулась в грудь, аж сердце затрещало — таким чертовски правильным звуком, будто всю жизнь ходил неполноценным, а от контакта с ней стал чем-то бóльшим. Но я осознаю: не имею права повстречаться недельку и разойтись. Она не привыкла к подобному. Очень жаль. Если бы наши губы хоть раз соприкоснулись, моя одержимость бы спала, интерес исчез. Френсис бесспорно притягивает и очаровывает. Тем не менее она не уникальная. Девушка и девушка. Знобит меня от гриппа, мы уже выяснили.

Так что я встряхиваюсь и ухожу в рабочие моменты до наступления ночи. Отвожу вещи в химчистку. Обзваниваю элитных гостей, с поддельным смехом болтая о вычурных темах. Меня устраивает выбранный род деятельности, но натягивать шаблонную улыбку обходительного красавчика — не лучшая часть процесса. Гораздо сильнее нравится видеть облегчение на лицах плательщиков. Они выдыхают полной грудью, когда их родители-уроды перестают существовать. И я тоже мечтаю однажды почувствовать вкус возмездия. Справедливость. Пожалуй, есть только один человек, убить которого не терпится отчаяннее, чем Сраллю Дика.

Мой отец.

Это стремление сидит внутри намного дольше, нежели жалкие пара дней — хотя, соглашусь, проповедник знатно потрудился и пробудил свирепого зверя, которого обычно держу на цепи. Вот, в чем его главная ошибка: он считает, будто я блефую, не позволю ярости выйти на волю, проще говоря — понтуюсь перед Френсис. Но мое терпение — поистине капризная штучка. Лопается быстро и разносит в щепки всех, кто его испытывал. Я даже не вмешиваюсь — оно отлично справляется само.

Как же будет прекрасно душить его голыми руками и наблюдать нелепые дергания в тупорылом лице.

Господи, я бы даже заплатил, если бы это имело цену. Но Сралля Дик у нас дешевка — за ним не нужно охотиться, выслеживать, подгадывать момент для расправы. Все элементарно: приехал в глухомань, поймал за шкирку и твори что пожелаешь. Как скучно.

Я протираю глаза и заставляю себя концентрироваться на экране ноутбука. Диван нередко служит кроватью — он огромный и мягкий. Сюда поместится человек двенадцать, уже проверял. Когда, эм... экспериментировал в личной жизни. Было увлекательно. Разве что после процесса пришлось выкинуть мебель и купить заново такую же — нет, диван не сломался от активных действий, но стал слишком грязным. И я побрезговал валяться на нем снова даже после химчистки.

Кстати о сексе... два дня прошло без женщин. Мой член конкретно так давит в штанах — замечаю, когда отрываю макбук от низа пресса. Я прикусываю губу, смотря на него с неким раскаянием. Ему тяжело, а владелец проблему не решает. Торчит тут, клавиатурой стучит, хотя мог бы стучать внутри сладкой брюнетки...

Мои брови изгибаются, так как длина неожиданно сбавляет напряжение. Совсем чуть-чуть. Но она, блять, сбавляет!

Я сжимаю челюсть и дергаюсь от злости, потому что эта хрень происходит второй раз. Первый — ночью, в клубе. Красавица сидела на коленях. Чего не хватало? Мне двадцать пять лет. Неужели он уже прекращает работу?

Нет, ты обязан был прослужить как минимум до семидесяти. Давай, вставай, подъем.