Спаси меня грехом

— Я сразу обозначу вновь, — негромко произношу, развевая буквы по слабому ночному ветру, который ласкает ее золотистые волосы, — Никакого вреда. Беседа на приличном расстоянии. И ты можешь уйти в любую минуту, когда пожелаешь.

Френсис не реагирует. В ней царит послушание — и я бы оценил это от любой другой девушки, но не от данной кошечки. Интересно посмотреть, как она спорит или выдвигает требования. Никому не разрешаю, а ей бы позволил. Ебнулся с концами.

Она мнется еще пару секунд, прежде чем сдержанно пойти к амбару и схватиться хрупкой рукой за вытянутую ручку. Открывает, дыша прерывисто, и... пускает, блять, меня. Как бы приглашает, приклонив голову ниже. Что, совсем ополоумела?

— Френсис, не надо мне прислуживать, хорошо? — стараюсь говорить мягко, изучая идеальный профиль, — Это я тебе должен...

Что, нахуй, выдал мой рот?

Должен ей прислуживать? Как подобное вообще вырвалось? Каким образом сложилось?

Здесь явно отравленный воздух.

Девушка хмурится — первая эмоция, помимо извечного страха. Приподнимает плечи и растеряно мечется глазами по земле. Но, к счастью, заходит первая. Я попадаю внутрь следом и закрываю дверь, петли которой хорошо смазаны, не скрипят. Френсис берет с подобия комода... свечу в железном подсвечнике. Зажигает спичками, и пространство скупо освещается.

Непонятный столб посередине. Ящики вдоль стен — наверняка запасы круп. Есть лестница — ведет на второй этаж, под треугольный потолок. Укромное пустое пространство с круглым окном. Если заходишь в амбар и смотришь вверх, все увидишь. Надеюсь, Сралля застанет нас наедине, и у меня появится оправдание незамедлительного убийства.

— Сможем посидеть там? — ненастойчиво хриплю, — Ты бы хотела?

Ей будто дико все, что говорю. Окей, это гораздо сложнее, чем представлялось.

Я выдыхаю и шагаю к лестнице, чтобы взяться за дерево, проверить надежность конструкции. Она старенькая и легкая. Шатается при тряске. Но одного человека выдержит, перекладины-ступени не гнилые.

— Я привез тебе сладости, — поясняю, смотря на сжавшуюся фигуру в метре от меня, — Было бы здорово примоститься где-то, чтобы ты поела не стоя, понимаешь?

Она умница в том, что пришла. Это огромная победа. А отвечать — уже слишком много для сегодня. Я все осознаю. Однако не получать ни черта, кроме нового и нового испуга — непросто. Я хочу ее обнять и утешить. Блять, я так сильно хочу.

Какое же несуразное желание.

Тем не менее кошечка совершает второй подвиг за ночь: с дрожью идет к лестнице и медленно ставит ногу на первую гладкую палку. Я киваю. Шепчу, переживая разрушить смелость:

— Держу и не смотрю. Заберусь после тебя. Давай свечу.

Она мешкает, но все же протягивает горящий предмет. Затем нежные ладони обхватывают ступень. Френсис аккуратно поднимается, а я туплюсь в землю, как и обещал. Заглядывать под подол платья — низко. Подобным не занимаюсь. У меня есть достаточно уважения к себе, чтобы не быть мерзавцем.

Лестница ничуть не трясется — я контролирую. И девушка скоро оказывается на выступе сверху. Продеваю руку во вторую лямку рюкзака, что свисала до этого, а затем без колебаний следую за ней. Смотрю ввысь, внезапно улавливая: дерево устойчивее, чем предполагал.

Потому что Френсис вцепилась в торчащие боковые палки двумя руками и прижимает их к краю пристроенного пола.

Безумно крепко держит, во всю имеющуюся силу. Милый носик торчит, а глаза отведены в сторону.

Боже, блять, все, финал. Мое гребаное сердце покрывается мурашками и спазмирует.

Она реально переживает, что свалюсь назад.

Заботится.

Могу ли я схватить ее в охапку, когда поднимусь? Прижать к себе, зацеловать щеки и погладить по голове, называя прекрасной кошечкой?

Нет. Стоп. Что за неадекватные порывы? Флойд, очнись, не плыви.

Я сжимаю челюсть и через полминуты ставлю свечу в угол второго этажа. Теперь моя очередь сторониться взглядом. Она дурно влияет на выстроенную непоколебимость. Это неправильно.

Достаю плед из рюкзака. Я правда взял клетчатое покрывало. Мягкое. В красную полоску. Чтобы ей уютнее было. Напомните в следующий раз подумать дважды, прежде чем вести себя, как романтик из фильмов. Подобное не повторится. Не дай Бог привыкнет. Потом разочаровываться больно: я ведь совсем не такой. Черствый и пофигистичный — вот настоящая натура. Это же всем заметно, да?

Молча стелю ткань на пол и играю желваками лица. Пришло время показывать еду. Наверное, я переборщил: прежде всего для самого себя. Никому не дарил даже цветок с клумбы, а тут вниманием решил облить с ног до головы. Но ведь Френсис... она заслуживает всего на свете. В том числе того, чего я дать не смогу.

Поступает отличная идея: найти ей парня. Хорошего. Приставить к его виску дуло пистолета и ясно обозначить, каким трепетным он обязан быть. Приказать не разбивать сердце, заваливать нежностью и носить на руках. Ослушается — кишки вытащу. В эту кошечку влюбится любой, а я позабочусь о нюансах.

Правда, придется смотреть, как он целуется: зазывать разных согласных женщин и наблюдать за сексом. Проводить тщательный отбор, потому что я не допущу, чтобы девушке достался кто-то мерзкий в постельных делах. Ей нужен совершенный мужчина. Им бы мог стать я, если бы не куча противоречий.

Тем более Френсис не в моем вкусе. Я предпочитаю жгучих брюнеток, а не милейших созданий. Она выглядит, как одуванчик: подуешь, и распадется. Мы бы никогда не построили чего-то совместного. Противоположности притягиваются только на страницах учебника по физике. Я учился на менеджмент в университете, однако что-то да понимаю в естественных науках.

Неуверенно раскладываю сладости на пледе, сам не ведая, что творю. Внутри саднит. Требуется пара секунд, чтобы набрать в трясущиеся легкие теплый кислород и повернуться к моему чуду в перьях.

Она стоит поодаль, выпучив глаза.

Будто я сумасшедший. Хоть здесь мы похожи: нас обоих поражает череда моих поступков. Я коротко мотаю головой и сажусь на застеленный пол, тараня взглядом невероятную красоту напротив. Конечно, Френсис ждет приглашения. Возможно, она сомневается, что это точно для нее, и я почти готов съязвить по типу: «Да, конечно, поляна накрыта для Сралли, позови его и свали». Бесит то, что она бы так и сделала.

— Иди сюда, пожалуйста, — мягко произношу, удивляясь, как долго получается быть деликатным, — Это тебе. Ешь все, не стесняйся.

Она прикусывает внутреннюю сторону щеки и путается сильнее, чем когда-либо на моей памяти. В ней нет ни грамма доверия к происходящему. Ни толики принятия. Я буквально ощущаю душой, как ее сердце плачет от неразберихи. От огромного количества незнакомых вещей. Вы можете привести коренного жителя джунглей, который не знает о существовании снега, в Антарктиду, и увидите обоснованные опасения — именно это сейчас творится.

— Френсис, — говорю тише и ласковее, по крайней мере стараюсь, — Никакого вреда, помнишь? В твоем мире такие вещи ненормальны, но в моем мире они повседневны. Просто... попробуй воспринимать это не как инопланетную тарелку, ладно?

Хвала небесам! Кошечка скрипит половицами, шагая к другому концу пледа. Более того: мостится, пусть и на расстоянии в пятьдесят сантиметров. Какая же хорошая девочка. Какая умница. Сколько же в ней ума, раз, несмотря на установки, интерес к новому побеждает?

Я еле сдерживаю пасть, чтобы не кинуться хвалить вслух.

Переставляю свечу поближе и тяну рюкзак. Добавляю действительно шатко, ведь это наиболее волнительная часть:

— Я принес еще кое-что.

Мои пальцы выхватываю со дна небольшой альбом с ручкой. Френсис робко прослеживает движения краем глаза, все так же боясь посмотреть на меня полноценно. Без понятия, о чем она думает. Вариантов масса. Возможно, хочет выпотрошить мышь — ну, вдруг это заведено у сектантов в час ночи, а я отвлекаю. Возможно, хочет узнать, почему пытаюсь поговорить — хотя на это и сам не подберу однозначный ответ.

Мне элементарно жаль юную душу, ничего глобального. Нет, я не хочу заснуть и проснуться с ней, как в том недавнем сне.

— Ты бы могла общаться так, — аккуратно предлагаю и кладу предметы между нами, — Раз тебе нельзя говорить... никто ведь не запрещал писать, да?

Пожалуйста, согласись, пойди на заключительный подвиг сегодня, я о большем молить не посмею.

Это мой единственный способ коммуникации. Других путей не вижу.

А потому чуть ли не рушусь на колени от отважности девушки, когда она забирает предметы и волнительно вертит в пальцах ручку. Ее тело наполняется очередной порцией нервного недоумения. Я не догадываюсь, в чем проблема, пока не застаю уникальную картину: Френсис прикладывает к бумаге колпачок, чтобы застенчиво поводить им по листу, проверяя, останутся ли следы письма.

Она никогда не видела шариковую ручку.

Она не имеет представления, что я ей дал и почему оно так выглядит.

Блять... умеет ли девушка в целом писать? Она знает алфавит? Я не думаю о ней низко, я лишь... серьезно, здесь нечего обсуждать.

— Ты... эм... — мои пальцы запускаются в волосы от стресса, — Видишь синюю часть? Крышечка. Ее нужно открыть.

Френсис заметно смущается и пристыжено следует инструкции. Если опустить веки, будешь уверен, что сидишь в сарае один: настолько кошечка бесшумна. Она тянет за колпачок и тут же напрягается от тихого щелчка. Я чуть сдвигаюсь вперед, дабы видеть хрупкое лицо — ей некомфортно, понимаю, однако мне необходимо следить за скромным спектром эмоций. Разбирать, что вызывает в ней страх, а что облегчение.

И как же становится проще самому. Я аж выдыхаю полной грудью. Она принимается писать: выводит буквы красивым почерком. Значит, не все запущено до непоправимой стадии. Мы имеем основы. Не знаю, что она изложит, но я рад любому слову. Даже если лист будет гласить: «Тебя принесут в жертву в следующее полнолуние». Я поблагодарю ее за развернутое предложение без ошибок.

Через несколько секунд девушка слегка поворачивает альбом. Свет от пламени свечи ложится на чернила, и мои брови моментально вздымаются. В горле застревает комок смеха: я не считаю Френсис уморой, конечно нет. Просто это первые слова, обращенные ко мне. И вот, какими они выходят:

«Что такое инопланетная тарелка?»

Тупой кретин. Я идиот.

Она сжимает края бумаги тонкими пальцами, выжидая ответ с опаской. Будто ей страшно спрашивать что-либо. Явно переборола себя для создания этой строчки. Но что я скажу? Начну монолог про космос и НЛО? Поведаю про мнение уфологов о посудине с зелеными человечками? Это запутает ее до беспредела. Нам бы сначала усвоить определение «шариковая ручка».

— Ты знаешь, что такое сказки? — произношу в надежде, грубо прикусывая нижнюю губу.

Оставить без объяснения тоже нельзя. Я не могу игнорировать любознательность. Наоборот, следует поощрять. Френсис тянет колени плотнее к груди. Длинное платье прикрывает ноги полностью. Ручка снова работает, и я получаю короткое:

«Да».

Спасибо сектантам за то, что хотя бы рассказывали ей на ночь про колобка — пусть и, вероятно, каменного.

— Некоторые люди верят в сказку про круглую машину в небе, — кошечка внимает каждый звук, смотря в альбом, как первоклассник на математику, — Мол, мы не одни, наверху есть кто-то еще, и они летают меж... тех желтых светящихся огоньков, звезд. Я просто пошутил. Неудачно. Прости, пожалуйста.

Не перед кем не извинялся так прямо, кроме нее, так что тоже чувствую себя первооткрывателем неизведанного материка. Мне до сих пор кажется, будто мир схлопнулся и принялся вращаться не так, как заведено — мы, два разных человека, сидим тут и пытаемся найти точки соприкосновения. Это заставляет поправлять волосы чаще из-за нервов: не проявляю такой жест на людях, ведь он демонстрирует неуверенность. И давайте на чистоту: я в любом обществе, кроме друзей, ощущаю себя выше и лучше. От меня сквозит превосходством. Но не с Френсис. Я хуже ее до мелочей — дураку заметно. Потому боюсь, что она уловит эту истину и прекратит идти навстречу.

Почему я боюсь?

Девушка снова лишь моргает, глядя в пол. Она немного спокойнее, чем минутами ранее. Находится на стадии анализа. Я хочу запомнить наши мгновения до крупиц: глухой треск свечи, свет ночного небосвода с круглого окна, запах лета. И самое важное: образ настоящего ангела рядом. Ее осанку, аккуратный профиль, губы цвета клубники после дождя — холодные, но манят спелостью. Оттенок глаз не угадал в первую встречу. Не зеленые. Скорее... аквамарин. У меня — море в ледниках. У нее — вода в горной лагуне, смесь глубокого голубого и листов мяты. Я не знакомился ни с чем более прекрасным. В висках давит, а грудь подавно свернулась и ноет. Испытывать подобное нереально. Мне хочется искоренить это чувство и, вместе с тем, болеть им вновь и вновь.

Я осознаю, что завис, и часто моргаю, отвешивая себе подзатыльник. Слегка суетливо беру шоколад: неловко тяну середину упаковки, открывая сладость. Надеюсь, девушка не сочла меня каким-то отсталым, пока утопал в ее красоте.

— Держи, — прошу, а не приказываю, протягивая плитку, — Если не понравится, не ешь.

Кошечка сводит брови и с осторожностью рискует. Наши пальцы бы коснулись, будь я наглее. Или хитрее. Однако я ни то, ни другое, когда дело касается ее. Так странно быть... абсолютно учтивым.

Френсис подносит шоколад ко рту, чтобы смущенно откусить уголок. Застывает. Потом стеснительно жует. И... мельком загорается наслаждением. Во взгляде сверкнуло удовольствие. Уголки губ на миллисекунду дрогнули, подтянулись. Я не успеваю проконтролировать голос, полный воодушевления:

— Вкусно? Она твоя, как и все, что здесь видишь.

Наивысшей наградой служит короткий кивок. Она кивнула. Получается, расслабилась. Быть может, поблагодарила таким образом. Я не фанат гонок, однако сейчас сравниваю себя с победителем Формулы Один. Особенно, когда девушка кусает второй уголок без настороженности. Чудесная кошечка.

И я предлагаю колу, хватая жестяную банку. Догадываюсь предупредить:

— Сейчас зашипит. Не пугайся, пожалуйста.

Она следит за мной краем глаза: пытливость побеждает страхи. Все же напрягается в плечах, когда по амбару раздается характерный для газировки звук. К счастью, быстро возвращается к малому покою. Я ставлю красную банку на плед, и девушка поправляет фольгу, чтобы отложить плитку. Теперь увлекается напитком в сомнениях: отпивает маленький глоток. Точно не ожидала пузырьков: это легко прослеживается и вызывает мою беззвучную усмешку. На этот раз в лице не читается прилив энтузиазма. Френсис дает кока-коле второй шанс. Тщетно — не понравилось. Держит банку и мешкает. Посматривает на шоколад. Переживает, что расстроит.

Это нормально, что я все сильнее и сильнее желаю ее целовать?

— Давай, я допью, — без напора помогаю, непроизвольно улыбаясь, — Пирожное будешь? Шоколад, естественно, не отнимаю.

Второй слабый кивок. Конечно, Френсис, продолжай кувыркать меня в трепете, я не против, спасибо, что спросила.

Ворчу про себя, распаковывая десерт. Что происходит дальше? Девушка уплетает его с блаженством — едва разбираемая эмоция, и все-таки она есть. Не смею отвлекать, поэтому беседу откладываю. Даю воду без газа, о которой не забыл. К сожалению, кошечка отказывается от следующего лакомства. Пишет на листе:

«Не влезет больше. Спасибо Вам огромное. Это очень вкусно».

— Обращайся ко мне на «ты», — сразу поправляю, и ее ладонь, что скромно вытирала уголки губ, зависает в воздухе, — Мне двадцать пять лет. Тебе... сколько тебе?

Господи, только не говори «семнадцать», я не могу очаровываться, если ты так юна, это неприлично.

Френсис выводит цифры, на которые страшусь взглянуть. Зря. По телу разливается утешение.

«20».

Разница есть, но в рамках разумного. Отныне чуть менее стыдно размышлять о... ну, держании за руки? Да, об этом. Как же извращен мой мозг.

Не мечтай впиться в нее поцелуем, подмять под себя, ласкать часами и слышать стоны твоего имени.

Не будь некультурным к ней, Флойд. Ты вообще решил стать исключительно другом. Вот и относись, как к Альме относишься.

Разговариваю с самим собой. Какая это стадия гриппа? Очевидно, запущенная.

— Хорошо. Я на чуть-чуть старше. Мы с тобой равны, поэтому убери «Вы». Договорились?

Девушка не отвечает. Задумалась и снова запуталась. Я не требую от нее моментальной «здравости». Бардак разгребать придется долго. Мы и так отлично справились для первой попытки. Она справилась.

Да, наше общение бесконечно затихает — между вопросами и ответами создаются весомые паузы. Я бы болтал без умолку, засыпал разными темами, если бы знал, что она перенесет это без паники. Пока двигаюсь осторожно, что верно, ведь кошечка до сих пор не сбежала. Осознает ли Френсис, какую работу проделывает? Я действительно горжусь ей, ведь рассчитывал на гораздо меньшее. На данный момент она не знает, к чему шагает. Я расскажу позже, дабы не перегрузить. Донесу, что не нынешняя жизнь — не жизнь. Протяну руку в нормальное будущее. Помогу адаптироваться и исчезну. Без обсуждений поступлю именно так.

— Ты все еще боишься меня?...

Важный вопрос перебивает вибрация телефона в кармане джинсов. Я смачиваю губы, зная, что должен проверить, все ли в порядке — есть много вещей, которые не решатся самостоятельно, люди зависят от моего решения. Но тут же жалею, что вытащил мобильный.

От кого: Морис.

«Ну что? Уже краснеешь, как школьница, или все еще пытаешься строить вид, что у тебя все под контролем?»

Пошел нахуй.

Мои зубы скрипят, а пальцы сжимают устройство до побеления. Как он живет с такой бурной фантазией? Насочинял черт-те что.

Кому: Морис.

«У меня все под контролем. Не пиши. Занят.».

Я блокирую экран и протираю лицо, поворачиваясь к Френсис обратно — она держит лист, отведя голову. Там написано:

«Не знаю. Я тебя совсем не понимаю. Прости».

— Что конкретно не понимаешь? — без давления вклиниваюсь, обводя ее взглядом, — Спроси, и я отвечу. Ты всегда можешь спрашивать.

Она устала. Ресницы тяжелее, как и движения. Контраст с моей бодростью. Здесь не учел. Ей ведь точно не разрешают спать до обеда. А сейчас уже... почти два. Мы пробыли вместе пятьдесят пять минут? Мне казалось, максимум десять. Завтра ее попрут на службу к обеду, а до того прикажут готовить какой-то завтрак или молиться во имя святого Сралли Дика. Успокаивает лишь то, что я убью его на днях. Недолго осталось.

Она мило пишет новые слова — не знаю, какого хрена я считаю все ее действия милыми, но я правда считаю. И мне так жаль прощаться, пусть и всего на сутки. Не могу представить, каково это — жить в одном доме с кем-то. И словно в той же степени не могу представить, как жить без кошечки — я имею в виду полностью потерять, никогда не пересекаться. Поэтому мне бы хотелось устроить девушку поблизости, чтобы ни о чем не переживать. Я ненавижу то, что буду находиться в неведении, касательно нее, когда уеду.

Френсис показывает лист, отчего в горле сушит.

«Почему ты не приказываешь людям? Так тебе было бы проще получить результат. Зачем ты даешь мне выбор? Это неудобно».

Ну, вообще-то, я приказываю людям... всем, кроме тебя, мой котенок. Я надеюсь, что она ни за что не застанет ту мою часть, которую ей не стоит лицезреть. И, пожалуй, нужно будет заткнуть парочку ртов, дабы они не разболтали лишнее. Научиться закрывать дверь квартиры и не подпускать к девушке кого-то, кроме Мориса и Альмы. Не имею планов посадить ее в золотую клетку и изолировать от всех, предоставив только свою компанию, однако показывать ночной или шахматный клуб — ошибка. Она увидит, что меня боятся, и, возможно, весь наш прогресс порушится.

Как, черт возьми, я должен держать ее под боком и поодаль одновременно? Это взрывает мозг.

— Я не хочу приказывать, — объясняю, тщетно выпрашивая зрительный контакт, — Кто я такой, чтобы диктовать тебе правила? Мы одинаковые люди с одинаковыми правами.

Френсис лишь поджимает губы и изнеможенно прикрывает глаза. Не развивает диалог и не планирует: либо из-за несогласия, либо из-за страха. Я в курсе, что утомил ее. Поэтому неохотно предлагаю, вновь проводя рукой сквозь волосы.

— Встретимся завтра? В это же время. Хочешь?

Она впадает во вспышку оцепенения, будто полагала, что это наша последняя встреча. Прикладывает два пальца к подбородку и тихо думает, прежде чем настрочить:

«Можно послезавтра, пожалуйста? Будет плохо, если родители заметят пропажу. И... подожди чуток, не уходи. Я хочу сделать кое-что для тебя. Поблагодарить поступком. Разрешишь?»

Я гляжу на нее, как истукан, совершенно сбитый с толку. А Френсис переживает: невинное дыхание сбоит. Лучшее, что она способна мне подарить — возможность забрать ее из секты. Однако речь сто процентов не об этом. Тогда о чем? Я сконфужено прочищаю горло и непонятливо бормочу:

— Эм... да. Конечно.

Она зачем-то отрывает квадратный лист с колец альбома и прячется за локонами, принимаясь вертеть его подрагивающими пальцами. Складывает... опять и опять. Даже отворачивается на мгновение, перепроверяя промежуточный результат. Я тупой увалень, потому что почесываю затылок в смятении. И ощущаю потребность покурить.

Необходимость в Chapman возрастает, когда, спустя минут пятнадцать, кошечка, вся на взводе, с тряской протягивает чудаковатую фигурку. Я нахмуренно беру поделку, как нечто бесценное, и провожу подушечками по бумаге. Она... свернула оригами? Мне?

Это птица. Всего лишь крылья, всего лишь подобие туловища и головы. Но сердце так не считает: оно пропускает мощнейшие удары, будто я получил что-то намного большее. За двадцать пять лет принял хренову тучу подарков. О чем говорить, если верхняя полка комода в спальне забита наручными часами — и ни одни из них не были куплены мной лично. Но я бы без раздумий выкинул побрякушки за миллионы долларов, освободив это место для птичек Френсис, и стал бы самым счастливым.

Она сложила оригами. Для меня свернула.

Я смыкаю челюсть от долбаного чувства, которое охватывает мышцы, как тиски, и снимаю чехол телефона, чтобы положить фигурку между ним и айфоном: в джинсы не засуну, дабы не память, в рюкзаке тоже может повредиться. Не определюсь, что главенствует внутри: боль или тепло. Кажется, будто эти ощущения переплетаются и душат меня до потери пульса.

Брат тоже любил... нет, неважно, не вспоминай.

Я закусываю губу до железного привкуса и морщусь, нелегко поворачиваясь к встревоженному созданию. Стараюсь контролировать голос, держать его ровным, и не кинуться, блять, целовать ее шею, параллельно поглаживая фарфоровые щеки.

— Без телефона никуда не выхожу. А значит, и птичка твоя рядом будет. Мне очень приятно, Френсис. Спасибо.

Я не особо умею выражать признательность. Надеюсь, получилось достойно. Это было безмерно искренне. Позже порепетирую иные варианты, потому что на уме вертится всего один — устроить язык на ее кис... интимной части и выписать там развернутые благодарности. Ну почему мне нельзя?

Плечи Френсис опускаются в малом облегчении, а на коже появляется оттенок румянца. Трет носик и вновь кивает перед тем, как отвернуться.

Прошу, простите меня, но я действительно горю тем, чтобы взять ее в эту секунду и ласкать не прекращать до рассвета. Это не про пошлость. Это про... будто я не понимаю, как выразить всю величину кипящих эмоций. Мой член впервые давит в джинсах не от разврата, а от необъятного трепета в груди. Я, черт возьми, переполнен до краев, и мне слишком тяжело переваривать это. Как она провернула такой трюк?

Отвлекаю себя заметанием следов: складываю оставшиеся сладости в рюкзак. Френсис стремится помочь с пледом, но я не разрешаю, поднимая его первее. Свеча давно догорела: она была лишней, ведь яркость неба проникала сквозь стекло под крышей. Я слезаю первый, а потом держу лестницу для девушки. Кое-как не обхватываю талию на последних ступенях. Прижал бы к себе, потом к стене, и даже бы не входил, просто о ней заботился... угомонись, нахуй.

— Завтра проповедь в полдень? — хриплю, потирая боковую сторону шеи, ведь она горит от нехватки сладкого дыхания.

Кошечка скромно дергает головой, повесив нос.

— Я приду, ладно? А послезавтра встретимся лично.

Девушка одаривает меня очередным кивком и скрепляет руки в замок, выходя из амбара, как шустрая мышка. Что ж... следует ли мне подняться обратно наверх и успокоить свой член прямо здесь или все-таки подождать до дома?

Извини, Френсис, я обещал, что не стану, но ты не дала мне выбора.

Глава 6

Светить членом перед сектантом, зашедшим ночью в сарай, — не проблема. Проблема в том, что придется прерваться, а тело и так уже на взводе. Поэтому я еду в загородный особняк, куда припарковал Мустанг, чтобы взять мотоцикл. Заезжаю в серый гараж, снимаю шлем и попадаю в пустой дом, где сразу же отправляюсь в душ.

Сниму напряжение, и все пройдет. Останется позади, как сон, который был прекрасным, но недосягаемым. С чего вообще решил, что Френсис уйдет из секты добровольно? Насильно тащить не стану: не хватало еще ввязываться в драму «ненавижу тебя, ты сломал мою жизнь». По горло сыт гложущими чувствами, а добавлять новое, чтобы потом его подавлять — бред.