Спаси меня грехом

Мне одному это не нравится?

Нет, Морису тоже. Он с подозрением косится на происходящее и прикусывает внутреннюю сторону щеки. Я втягиваю дым до легких и усмехаюсь, стряхивая пепел:

— Все еще хочешь просветиться?

На мне нескрываемый абсурд. Морис покуривает стик, размышляя, прежде чем дернуть щекой и проворчать:

— Ладно, может, ты и прав, бутика бы для извинений хватило. Но мы уже приехали. Так что пошли.

Я больше не пытаюсь его отговаривать. У него терпелки не хватит. Сам возьмет под локоть и сбежит спустя пять минут. Осталось чуть-чуть. Потом я обяжу его вызвать ту мулатку сегодня же, и ночь воскресенья пройдет отлично. А еще он так и не купил мне кофе. Кретин.

Тушу сигарету об пачку и складываю окурок туда же, шагая за Морисом, что сражается за свой энтузиазм. Сухой торф пачкает мои кроссовки пылью. Друг поправляет рубашку на подходе к загадочному мужику и заявляет:

— Здравствуйте, мистер. Мы пришли...

Но невысокий лысый черт, нежданно негаданно, прикладывает палец к губам, как бы показывая: «Тихо». Это вызывает в Морисе недоумением: он вскидывает брови, во взгляде вспыхивает агрессия. Чтобы ему приказывал заткнуться кто-то помимо меня и Альмы? Да не в жизнь. Он боролся с проблемой ярости полтора года. Ходил к психологу. Занимался терапией. Прежде заводился по щелчку пальцев, из-за чего дрался днями напролет. Но Альме не нравится бесконтрольный характер: в том числе по этой причине она морозила его полгода. Прогресс виден на лицо. Морис глубоко выдыхает и говорит сжатым шепотом, отчего я готов засмеяться на всю округу.

— Хорошо. Можем ли мы войти?

Его укротил дебилоид в белой мантии. Почему я не записал это на видео?

Мужик-поклонитель духу леса проходится по нам морщинистыми глазами и особенно стопорится на мне. А, точно. Из белого только кроссовки. Наклоняюсь пониже, складывая руки в карманы брюк, и жалобно произношу:

— Я бедный студент, сечешь? Не могу позволить себе белые шмотки: они быстро мараются, недолговечные, — чудик складывает губы трубочкой, доверчиво обдумывая информацию, а Морис готов стукнуть меня за издевки, — Эти кроссовки были черными еще вчера. Я отбеливал их в ванной, чтобы прийти к вам. Разве не пустишь?

— Флойд, — шипит друг, недвусмысленно косясь на Ауди позади нас.

Так или иначе, факельник — а я ставлю свою почку на то, что они ходят с факелами по ночам — ведет носом и отворяет скрипучую дверь в побелке, разрешая присоединиться к проповеди. Я достопочтенно кланяюсь ему, приложив ладонь к груди, и он горделиво вздымает голову от проявленного уважения.

Долбоеб.

Морис закатывает глаза, утягивая меня через порог. А ничего, что я для него стараюсь? Мог бы поблагодарить.

Но это откладывается на второй план, ведь то, что предстает перед нами, гораздо увлекательнее. Ряды белых скамеек, на которых вплотную сидят люди в белом, опустив головы, в звенящем беззвучии. Они спят? Надо ли похлопать в ладоши? Я бы честно разбудил, если бы не друг, который уловил суть предстоящих действий. Он пихает меня сесть, но свободные места только спереди, так что нам приходится пройти посередине и занять первый ряд. Я плюхаюсь туда, вытягивая свои длинные ноги и прислоняясь спиной к скрипучей спинке. Хочу закрыть глаза и поспать, ведь, исходя из всего увиденного, служба будет вестись максимум шепотом.

Но что-то ломается.

Я складываю щеку на плечо, вяло изучая пустующую тумбу проповедника, когда вдруг замечаю хрупкий силуэт рядом с продолговатым окном. Это будто избавляет от дремы. И мое сердце странно сворачивается: не резко, просто... странно.

Она стоит там, в свете лучей, что лежат россыпью на полу. Светлые волосы средней длины обрамляют аккуратные черты лица, которое робко опущено вниз, как, похоже, здесь заведено. Почти не дышит. Пухлые губы розового оттенка и невинные большие глаза, цвет которых не разберу. Осанка прямая. Скрепила тонкие пальцы рук перед собой и эмоциями ничего не выражает, будто ей спокойно. Но я вижу, как один из ноготков тихонько скребет ладонь.

Сколько ей лет? Как ее зовут?

— Приветствую вас, грешники! — раздается торжественный крик из-за спины, высокий и возбужденный.

Я морщусь и оборачиваюсь, взбешенный тем, что меня отвлекли. Застаю энергичную рожу, которая будто вдолбила три дорожки кокаина. Это невысокое нечто несется через всю церковь и похлопывает по тумбе, обходя ее и восклицая:

— Эгееей! Поднимитесь же, непослушники!

И все, как по команде, встают со скамей, слаженно, отдавая звучное приветствие:

— Да сохранит Вас чистота, проповедник Сралля!

Я не слышу женских нот. Говорят только мужчины. Девушки тоже встали, но так и тупятся в пол. А моя... моя на миллисекунду отворачивается в окну, будто желая отсюда смотаться.

Как ее имя?

— Ни черта, пошли отсюда, — бегло произносит Морис и берет меня за локоть, но я, по какой-то тупой причине, выдергиваю руку.

— Нет... — отзываюсь через зубы, в замешательстве, — Эм. Я хочу послушать. Сиди.

Психи приземляются на скамейки, как только Сралля показывает руками вниз. Друг гримасничает и шипит:

— Чего? Флойд, не смешно, я понял, был неправ. Пойдем уже. Это чушь какая-то.

Но я не реагирую, прикусывая губу, скользя взглядом по конкретному человеку. Ее рост намного ниже моего. Примерно... сто шестьдесят пять сантиметров? Или сто шестьдесят семь? Макушка будет по грудь. И комплекция... можно хоть сутки на руках носить, тяжело не станет.

— Итак, грешники! — неизменно высокопарно затевает кучерявый ублюдок, — Сегодня — не просто день! Сегодня — перелом плесени в ваших душах! Сегодня — час, когда чистота снова постучится в ваши сердца! Слышите ли вы зов камня, что возник при первом муже?!

Почему она не смотрит на меня? Пусть обратит внимание... хотя нет, не нужно.

Что на мне надето? Помятое поло. Не слишком заметно в целом, однако ворот выдает. И ремня нет — без него образ неполноценный. Сука, Морису было так сложно уговорить меня надеть рубашку?! Что он за друг такой?

— Да, Сралля! Мы слышим!

Я даже в душ не сходил после пробежки и того неудачного минета. Волосы не слишком чистые, без укладки…

Черт возьми, неужели она не могла повстречаться мне вчера, когда я был при параде?

— Веди нас, Сралля Дик!

— Покайтесь же мне! — перебивает толпу, носясь безумными выпученными глазами по залу от одного к другому, — Ну? Кто первый? Сбросьте цепи! Услышьте зов!

— Проповедник Сралля, — откликается кто-то позади, и кучерявый театрально выбрасывает ладонь вперед, показывая, что внимает, — Я согрешил вчера. Вспомнил песню, которую слушал до очищения. И эта песня не выходила из моей головы. Плесень поселилась в мыслях. Я вспомнил то, что должен был забыть!

Святоша сводит брови и смыкает челюсть, сурово вертя шеей. Я вообще не понимаю суть греха, однако не удивляюсь: уж точно не близок к их морали.

И уж точно далек от этой девушки.

Очевидно, я подойду, когда все закончится. Но как мне с ней говорить? Обычно я подкатываю не задумываясь, и дамы ведутся на совокупность фактором: ум, внешность, голос. А она поведется?

Конечно, да. Я перегрелся на солнце. Флойду Маккастеру не отказывают. Да и девушка явно устала от рамок. Предложу прокатиться с нами. Пообедать сходим. Что она любит есть?

Блять, какая разница? С чего меня волнует такой идиотский вопрос?

— Искушение, — выдыхает Сралля, мыча звук озарения.

Он отходит от тумбы и вздамает нос в потолок, разводя руками. Это перекрывает вид на девушку. Я ему вот-вот горло перережу.

— Соблазны... Мы ведемся за ними, позволяя заблуждать. Потому что боль — это воля. Потому что наши страхи — следствие желания, — я перевожу взгляд на Мориса, который молчаливо корит себя за идиотство, — Где мы чисты? Кто мне ответит, а?

— В тишине! — произносит согрешивший, — А свобода — плесень. Я все знаю, проповедник! Прошу, отпустите мне грех!

Сралля, наконец, совершает шаги вдоль рядов, позволяя мне смотреть на то, что я так хочу видеть. Ее носик, ручки, изгибы, скрытые под белыми мешковатыми тканями... похожа на кошечку. Маленькую и забитую. Зачем ей находиться тут? До города рукой подать. Сбежала бы и жила яркую жизнь. Для чего тухнуть в этом отстойнике? Совсем молодая. Идеальное время для того, чтобы почувствовать вкус раскрепощения....

Это не мое дело. Плевать. Я просто недотрахал ту милочку, а потому извожусь от спермы в яйцах. Вот и все объяснение. Не знал, что разрядка способна ударять в голову и учащать пульс до тахикардии, если ее вовремя не выпустить.

— Я отпускаю тебе твой грех, — любезно соглашается Сралля, положив ладонь на плечо несчастного, — Но не забудь пройти обряд омовения три раза.

Он возвращается и делает намеренную паузу, строя задумчивую мину, и вдруг глядит на нас. Что мы делаем в ответ? Глядим тоже, с поджатыми губами, неким вызовом, и Сралля бесстрашно вступает в войну.

— Молодые люди, — растягивает, и все присутствующие устремляют на нас взор.

Все, кроме женщин. Все, кроме одной поникшей кошечки. У меня складывается впечатление, что никто, помимо меня, ее не замечает. Она прикидывается тенью, но это полная хрень — делать так, когда ты невероятно красива и совершенна.

— Мы рады приветствовать вас. Поделитесь же целью прихода. Присоединитесь к нам. Станьте частью нас. Станьте частью тишины...

— Я хочу, чтобы проповедь вела та чудесная девушка, — спокойно отвечаю, тараня ее глазами, — Пусть слово несет женщина. Ее голос просветлит меня больше твоего.

Морис приоткрывает губы и мигом цепляется за фигуру у окна. Потом таращится на меня. Потом на нее. Потом опять на меня. И... улыбается.

Что тут веселого?!

Он закрывает лицо ладонью, лыбится все больше и ярче, отворачиваясь на мгновение так, будто застал восьмое чудо света, и оно ослепило его.

Вот, что бывает, когда куришь траву без друзей: тебя накрывает, а второй сидит с каменной миной.

— О, юноша, ты не ведаешь, что несешь, — с некой усмешкой произносит Сралля, и пришедшие подхватывают настроение.

Все, кроме нее. И все же у меня получилось обозначить себя. Девушка сжалась в плечах и закусила губу. Она закусила губу.

Это самое привлекательное, что я видел. Интересно, какие они, когда пробуешь? Мягкие? Сладкие? А ее другие губы?...

— Женщина — сосуд. Она принимает. Она не дает, — рассказывает дебилоид, снова вставая за стойку, — Вы, в белой рубашке. Расскажите, почему пришли. Покайтесь в грехе.

Сосуд? Он ее только что банкой назвал? Его когда в последний раз мордой об бетон прикладывали?

Морис, посмеиваясь, стирая влагу в уголках глаз, произносит:

— Я коснулся... — его вновь захлестывает веселье, и он кашляет, раздражая всех, сообщая тише для меня, почти на ухо, — Флойд, я это только для тебя делаю. Из всего женского населения ты выбрал сектантку. Господи, помоги.

Что он имеет в виду? Какой выбор? Выбор кого? Я отодвигаюсь с перекошенным лицом, не догоняя, а он встряхивается и лепечет:

— Я коснулся чужой девушки. Случайно. Обнял ее. И мне стыдно перед моей девушкой. О, проповедник.... — Морис кое-как контролирует хохот, будто стал свидетелем самого уморительного исторического события, — Проповедник Сралля. Очистите мой грех!

Она все еще не поднимает свои бездонные глаза. Вроде бы зеленые… или голубые. А мои — серо-голубые. Ей нравится этот цвет? Следует спросить... что, если она любит карие?

— Почему ты решил, что прикосновение — это грех? — манерно говорит урод, и нас с Морисом мгновенно переключает.

Мы незамедлительно хмуримся. Я сажусь ровнее, а друг перестает гоготать, склонив голову. Наши мышцы каменеют. Я извиняюсь... что, блять, он сказанул?

— Она не дала согласие, — цедит Морис с подозрениями, и я вижу, как брови кошечки дернулись в каком-то секундном изумлении, — Я нарушил ее личные границы. И неправильно повел себя по отношению к моей избраннице.

Сралля морщится и стучит пяткой ладони по воздуху, как бы тараторя: «Стоп, стоп, стоп, стоп, стоп!». А затем бодро вопит:

—Уууух! Сколько же плесени в речи! Давно я такого не встречал! — мы с другом переглядываемся в напряжении, потому что подобных особей голыми руками душим, — Послушайте... а приходите через три дня на проповедь «Порядок чистой семьи». Сегодня нам не хватит времени обсудить все эти вещи, господа. Так что... — он отвлекается на скрип половицы, который произошел по вине ноги девушки.

Я не знаю, что за хрень, но это меня... умиляет? Она переступила по полу. Хоть какой-то звук издала. Настоящая умничка. Я бы похвалил.

Но Сралля имеет другое мнение. Он дергает щекой и скупо выдавливает:

— Френсис, дорогая, давай-ка ты выйдешь.

Френсис.

Френсис.

Френсис.

Он ахуел называть ее «дорогой»?!

Я набью это мерзкое хлебало, но пока теряюсь, чувствую жар по спине, незнакомые жгуты в груди. Девушка мигом подчиняется, не стуча обувью, а тихо-тихо передвигая ей по доскам, через пару секунд скрываясь за пределами здания.

Френсис...

Я иду за тобой.

Глава 2

Морис не отстает, когда я встаю посреди проповеди, чеканя на улицу: нежный образ, смиренно принимающий бытие, не оставил выбора. Факельники вылупляются на нас, будто происходит что-то подозрительно странное. Мне не нравится, что они ведут себя так, хотя я не творю ничего необычного.

Просто желаю поговорить с девушкой. В чем проблема?

Толкаю дверь и прикладываю грань ладони ко лбу, чтобы скрыться от палящего дневного солнца, осмотреться. Найти ее. К счастью, нахожу. Бредет по направлению к домам, уже не так быстро, будто впитывая лучи на свою кожу.

Почему она такая бледная? Хотя бы лицо должно быть загорелым в это время года.

— Так, слушай, — суетливо говорит друг, смачивая губы, — Будь мягок. Никакой настойчивости, не пытайся...

— Отдай мою рубашку, — резко отвечаю, нервно поворачиваясь к нему, периодически глядя на Френсис, надеясь, что успею подлететь, — Давай, шевелись.

Что, если эта девчонка решит скрыться в жилище? Разве ей так сложно обернуться и заметить, что я иду за ней? Нет, конечно, с ее красотой это норма — пачками получать внимание мужчин. Но я — не они. Я лучше. Вот-вот докажу. Она поймет по первому разговору. Только пусть чуток притормозит!

Морис приподнимает брови и уголки рта, отводя голову в акте «да ты прикалываешься!». Но я снимаю или срываю поло, дергая за воротник, показывая, что не шучу. Гребаные очки падают на землю, заставляя материться.

Сука, какой же тупой день! Или хороший. Я не определился. Но виноват в плохом Морис.

— Снимай, тебе говорят! — злобно шепчу, кидая на него искрометный взгляд.

Он выдыхает через ноздри, перекатываясь с пятки на носок. Улыбается и все же, алиллуя, тянется к пуговицам. Неторопливо расстегивает каждую. Попутно выдает наставления.

— Вежливо поздоровайся и не пытайся...

— «Не пытайся, не пытайся», — язвительно пародирую его, щелкая языком, — Морис, блять, я не пещерный человек. Спасибо, без твоих советов начал бы приветствие с «Уг-Уг. Я — сильный. Ты — идти со мной».

Я подкатываю к девушкам ежедневно. Френсис — одна из них. Что он мелит? Позову эту кошечку прокатиться, мы разок повеселимся, и хватит. Ничего неординарного.

Почему так колотится сердце?

Словно даже моя кожа гудит от странных ощущений. Он покрыта... мурашками? Я изгибаю брови, смотря на собственные руки, и... ребус разгадан. Это простуда. Где, матерь Божья, меня продуло летом? Или та дура на самом деле роняла сопли, а не слюни? Верно так, иначе я не объясню, с какого хрена чувствую мандраж. Волнение — совершенно нездоровое и гнетущее. Мне несвойственно ничего из подобного.

Морис, наконец, отдает вещь, забирая поло. Мы меняемся верхом: я — шустро, он — лениво, будто наслаждаясь каждой секундой по неведомой причине. Еще и бормочет белиберду:

— Неужели я был таким же?...

— Нет, ты никогда не был пиздатым, — подмечаю и пылю землей, когда незамедлительно поворачиваюсь в сторону деревни.

И снова жар. Снова озноб. Все вместе. Девушка уже дошла до домов, а потому я вдыхаю знойный кислород и беру ускоренный темп шагов. Заправляю рубашку в брюки на ходу и выискиваю слова, хотя обычно они сами возникают по щелчку. И это грустно: я не смогу коснуться ее сегодня, побыть близко, так как боюсь заразить лихорадкой. Странно, что я боюсь... какая мне вообще разница, будет ли она шмыгать носом и мучиться от температуры?

Никакой.

Абсолютно никакой. Да.

Так или иначе, когда я пристраиваюсь сбоку, сохраняю бóльшую дистанцию, чем с любой другой девушкой. Просто не хочу приезжать сюда снова и возить ей лекарства, ясно? Эти фанатики меня второй раз не увидят. Мы немного, мягко выразиться, не подходим друг другу.

Она чуть напрягается в хрупких плечах и поджимает губы, однако голову не поднимает. Это вызывает и мою заминку, потому что я рассчитывал хотя бы на какой-то беглый взгляд. На ее оценку. Она ведь даже не понимает, как выглядит что-то выше моей обуви. И я чувствую, как Морис прожигает наши спины глазами. Это тоже, блять, сбивает. Что за чертовщина?

Скажи уже хоть что-то, не иди молча, как странный чувак, который дрочит сутки напролет, но говорить с женщинами боится.

— Здравствуй, — произношу лишь слегка неровно, и руки девушки складываются в более крепкий замок на животе, — Мое имя — Флойд Маккастер. Ты — Френсис...?

Это самое ужасное приветствие из когда-либо случившихся в моей жизни.

Хотя, с учетом расплывчатого состояния, могло быть и хуже, так что сильно себя не корю — да и не до того, времени мало. Кошечка не останавливается. Продолжает идти и отворачивает голову к жилым постройкам, будто общение со мной — сплошная неприязнь или грех.

Я этого не понимаю. Ей так трудно назвать свою фамилию?

Ладно, плевать. Меня и не должны беспокоить такие мелочи. Поэтому перехожу к сути:

— Хочешь проехаться с мной и моим другом? — Френсис чуть ускоряет шаг, из-за чего в груди колет, — Эй, мы — хорошие парни. Я не предлагаю ничего, кроме обеда в каком-нибудь ресторане. Ты только, ну... переоденься в нормальные шмотки...

Она шевелит ногами еще быстрее.

И никакого ответа. Совершенная пустота.

Все идет совсем неправильно.

Это ощущается так, будто я ее пугаю, что полный бред! Почему она меня игнорирует? Разве не очевидно, что я адекватный? Контраст с факельниками более чем на поверхности. Или у нее обет молчания? Ну, ради меня можно его нарушить. Я того стою: наглядно бы продемонстрировал в постели, через пару встреч.

— Блять... — шиплю под нос, и кошечка аж вздрагивает, что тоже путает, — Если у тебя нет вещей, мы заедем и купим, не парься.

И мой рот раскрывается в немом шоке, когда эта женщина вдруг поворачивает к одноэтажному жилищу, касается дрожащими пальцами щеколды невысокой калитки, залетает внутрь участка, а через секунду и вовсе скрывается за дверью в побелке так, будто познакомилась с призраком.

Она реально оставила меня стоять здесь, одного?

Это такое своеобразное «да»? Скажите, что я снова увижу ее через десять минут. Она же выйдет? Я лишь обязан... помяться на месте, как приличный кавалер? Окей... так уж и быть, впервые поиграю роль пай-мальчика.

Но Френсис не выходит.

Что, нахуй, делать? Никто не заставлял меня ждать. Я складываю руки в карманы брюк и смыкаю челюсть, тараня зашторенные окна взглядом. Это уже дело принципа. Она ведь не на серьезных щах меня отшила? Как вообще меня можно отшить?!

Вокруг несменяемая тишина. Узкая дорога и два ряда белых домов, как под копирку. Это даже жутко. И Френсис действительно предпочитает пару часов здесь, чем пару часов со мной?

Да пошло оно к черту.

Я морщусь и поворачиваю обратно, матеря все на свете от того, как сердце свернулось. Разозлила конкретно. Вывела из себя. Ни за что сюда не сунусь повторно. Пусть живет в своем белом мире и тусит с поехавшими кретинами в глуши, раз моя компания так неприятна.

И все равно, до последнего, надеюсь услышать скрип калитки, пока иду. Даже оглядываюсь несколько раз. Ничего подобного. Ее правда нет. Она и не планировала принять приглашение. Это абсурд, который закипает кровь.

— Что ты ей сказал? — кривится Морис, когда я злобно прохожу мимо него, задевая плечом, на нервах поднимая очки с земли, — Она буквально перепугалась до смерти.

— Просто поприветствовал. Наверное, это слишком страшно для сектантских принцесс, — негромко выплевываю и дергаю дверь закрытой машины, — Сука, пикни ключами и вызови мне ту иностранку к вечеру!

***

Альма не обиделась на Мориса по-настоящему — это понятно нам двоим, но не ему. Он повинился ей, как только встретились в клубе. Теперь девушка не позволяет себя касаться, общается отстраненно, изредка отворачивается, чтобы улыбнуться. Короче говоря: воспитывает. Вот, почему я не завожу отношения. Не вынесу, если кто-то рискнет водить меня за нос.

Френсис поступила сегодня почти так. Будто я говорил с ней неподобающе, а потому заслужил проводить ночь в одиночестве — она наверняка имела такие мысли. Спешу огорчить девушку. Таша сидит сверху уже час, а сейчас расстегивает мою черную шелковую рубашку с укороченным рукавом до конца и присасывается губами к ключицам. Я держу ее за бедра, чуть сжимая, и откидываю голову к спинке коричневого дивана. Как бы позволяю продолжать, подбадриваю.

Но, на милость наглой кошечки, мне не хочется происходящего. Я не знаю, почему у меня не получается переключиться. Такого еще не случалось.

Люди на танцполе сходят с ума. Ловят бешеные биты лучшего диджея города, что крутит диски посреди огромной комнаты. Красные неоновые панели украшают стены, вдоль которых расположены места для «дорогих» гостей. Тут, сбоку, где открыт вид на весь клуб, обычно торчим мы. Попасть сюда можно только по небольшой лестнице, у которой стоит охрана в смокингах. Мы правда позаботились о комфорте всех приходящих, начиная от среднего класса достатка. «Морфей» — место, где вам позволено забыться на ночь, погрузиться в иной мир. В нашем штате запрещена покупка и продажа марихуаны, а здесь этого дерьма навалом. Стабильно платим парочке человек у власти, чтобы они закрывали глаза.

Ну, вернее, платит Морис. Это его зона с недавнего времени, после того, как мы поделили бизнесы. Альма все-таки настояла, чтобы парень не работал в моем «людоедском логове», а потому и я вышел из прибыли с клуба «Морфей». Чтобы было честно. Но русоволосый неизменно считает владельцами нас обоих, просто я — не по документам и без вложений. На то мы и друзья, верно?

— Kom ons gaan na 'n meer afgesonderde plek? — мурлычет дама, облизывая ухо.

Она издевается?

— Я, мать твою, в душе не знаю, что ты несешь и на каком языке, — произношу впустую, ведь и меня не поймут.

Отстраненный голос басит от крепкой затяжки косяком, дым от которого летит в высокий потолок. Раньше под травкой я был беззаботен. В данный момент перед веками воссоздается хрупкая фигура, светлые локоны и розовые губы.

Френсис, умоляю, выйди вон из моего черепа. Тебя туда даже не звали.

— К переводчику не ходи, — вздыхает Альма, отпивая голубой коктейль из трубочки, — Она зовет тебя трахаться.

Я поджимаю губы, стряхивая в пепельницу выжженную марихуану, и раздражаюсь, ведь смуглая спутница снова шепчет усладительные речи, проводя ногтями по прессу, к ремню. Еще утром желал этого, а сейчас не ощущаю ни капли возбуждения. Что это за вид гриппа? У меня даже член не дергается. Лежит там, в грустном покое. Я серьезно начинаю переживать за него.

Могу ли я... удвоить и передать другому? Например, Сралле Дику... Господи, а он-то откуда в моей голове?!

Вероятно, мне не нравится, как он общался с ней. «Дорогая». Ублюдок. Я бы назвал бесценной. Нет, не потому что Френсис такая вся необычная и особенная, бе-бе-бе, ля-ля-ля, а потому что... блять, окей, она реально ни на кого не похожа, бессмысленно отрицать.

— Хочешь, поедем к ней снова? — произносит Морис, печально изучая то, как его любимая брюнетка одернула руку от попытки прикосновения.

— Нет, конечно я не хочу, — взвинчено отвечаю, хмурясь.

Огромная ложь. Хотя, с другой стороны, это правда. Мне что, нечем заняться, кроме как ходить по пятам за сектанткой? Так себе увлечение.

— К кому поедете? — удивляется Альма, поправляя бежевый топ на тонких бретельках.

Морис счастлив, что с ним все-таки общаются.

Я, в свою очередь, удручен нарастающим разочарованием Таши: она безуспешно ерзает пышными бедрами по моему паху и не ощущает твердости. Согласен, некрасиво. В каком-то плане даже невежливо.

— Флойд встретил девушку в той церкви, — я поворачиваюсь к друзьям на миг и замечаю, что Морис смотрит на Альму каким-то намекающим образом, — И это вызвало в нем... некоторые эмоции.

Альма слегка расширяет глаза и замолкает. Они впадают в игру «загадочный зрительный контакт без слов, долгий». Морис ей кивает.