Спаси меня грехом

Обдолбались.

Я трясу головой и решаю поставить точку на дурдоме. Способ несложный: выбить клин клином. Заменить одну девушку другой. Тем более не нужно тратить время на знакомство. Она уже сидит на мне, и все, что требуется — поцеловать и зарыть член поглубже в более безлюдном уголке. Я тянусь к стеклянному столику, окольцовывая чужую талию предплечьем, дабы дамочка не свалилась, отпиваю виски и кладу ладонь на лицо, чтобы без раздумий увлечь Ташу в поцелуй. Она тут же стонет и отвечает на радостях. И я пытаюсь отключить те назойливые воспоминания. Обвожу рот языком, действуя намеренно развязно, жадно сжимаю бедра, заставляя их скользит по моему центру увереннее, чаще...

Но это вызывает тошноту.

Словно я творю что-то мерзкое. С себя противно. Почему? Почему так? Что это такое? Хватит.

Я дергаюсь и отрываюсь от возбужденной дамы, чтобы повесить нос и напряженно выдохнуть. Она путается, пока мои руки снимают ее тело с себя, почти отпихивают. Не собираюсь объяснять. Иностранка и не разберет. Зато она считает, что я вникну в обиженные крики: стоит напротив и орет, пока зарываюсь пальцами в волосы, склонившись вперед в диком негодовании к самому себе.

Ей было там плохо. Я же видел, что Френсис было некомфортно. Ее мозги тоже промыты религией? Может быть, она не говорила со мной, потому что полагает, что ей запрещено?

Как звучит ее голос? Есть ли он у нее вообще? Что, если девушка немая, а я, идиот, с дуру оскорбился? Что, если все не так элементарно, как представляется?

— Лойда! — истерит Таша, коверкая мое имя, и я поднимаю взгляд, тут же получая пощечину.

Кожу печет. Но я хочу попросить женщину отвесить вторую, дабы очнуться. Не успеваю. Она уходит, стуча низкими каблуками...

— Скажи ему, что он по уши влюбился, пусть знает,— настаивает Альма сбоку, и это окончательно выводит из себя.

— Какой, нахуй, дебил у вас там опять влюбился?! — рявкаю, поднимаясь с дивана, кидая на них разгневанный взгляд.

Они синхронно выдыхают в неком сочувствии, ставя финальный аккорд в этом гребаном дне.

— Я поехал домой. А ты, — тыкаю в Мориса пальцем, произношу через зубы, — Не смей вновь втягивать меня в свои проебы. Весь выходной запорол!

Мне необходимо поспать и забыть об этом дерьме. Вычеркнуть одну молчаливую кошку из подсознания раз и навсегда. Поэтому я громыхаю обувью, спускаюсь по лестнице, чтобы пройти через расступающуюся толпу и сесть в свой Мустанг, агрессивно давя по газам, вровень вырывающемуся сердцу.

Она прицепилась к моим органам, как репейник к шерсти, и выворачивает их наизнанку. Пускает то трепет, то боль. Топчет и воскрешает. Внушает тревогу, ведь я не способен перестать накручивать разнообразные опасные исходы.

Ей причиняют вред? Почему Сралля приказывал, а она слушалась? Мне следует поубивать их шизанутую деревеньку? Ну... вырезать под чистую. Френсис поблагодарит? Тогда я услышу от нее хотя бы одно долбаное слово?

Или я не тот, кто стоит ее внимания? Вдруг они там все святые, а во мне девушка видит грязь? Плесень, как у них выражаются. А если у нее уже есть мужчина, и потому она меня проигнорировала? Но это глупости: я ведь не буду ей парнем, всего лишь свожу на три-четыре встречи. На пять. На семь. На десять...

Добивают звонки отца, когда подъезжаю к дому. Скидываю их и вырубаю айфон. Что на этот раз, а? Очередные нравоучения? Попытки наладить общение? После того, как он убил мою мать? Ему повезло до сих пор ходить целым. Когда-то настанет час расплаты. Я жду с самого детства, но не могу, пока жива бабушка. Она не перенесет потерю, а попрощаться с ней раньше отведенного срока — невыносимо. Я не могу об этом размышлять. Мне снова хочется превратиться в плаксивого мальчика, а прекратить быть мужчиной в двадцать пять лет хоть на секунду — позор.

Я кидаю ключи на тумбочку, захлопывая дверь квартиры. Снимают обувь и скидываю одежду на пол, прежде чем принять душ, прислонившись лбом к мокрой стене. Застреваю там на минут пятнадцать, а потом перемещаюсь в спальню, где ругаюсь, меняя испорченное постельное белье. Наконец плюхаюсь на матрас, вырубив свет. Малые отголоски месяца проникают в комнату через окно. Я поворачиваю голову и безлико смотрю на ночной мегаполис. Давно не было так тихо. Обычно мозг специально забит чем-то таким... шумным. С кем потрахаться завтра. Работой. Тусовками. Однако данное воскресенье отличается от всех прошлых.

Я молюсь, что это будет исключением, и завтра ситуация исправится. Очень молюсь.

Френсис не громыхает. Она обволакивает всецело, определенно, но так проницательно, чисто... я ненавижу себя за то, что испытываю эту нелепую смесь. Где добыть чудо-таблетку? Заглотил бы пачку.

Осознавая, что сон не приходит, расстроено беру макбук с пола и подкладываю подушку под голову. Вроде как намереваюсь включить фильм. Пальцы подводят. Зависают над строкой поиска Сафари и бесконтрольно стучат по клавиатуре следующее: «Сралля Дик. Религиозная община Нью-Хейвена». Его уродское имя — единственный ключ к внятному поиску.

Первая ссылка. Вторая и третья. Шестая. Никакого результата. Словно то собрание мне померещилось. Секты не существует. Но ведь я не спятил. Мы там были. Я встретил ее. Почти познакомился, и все бы срослось, если бы не... какие-то таинственные обстоятельства, черт бы их побрал.

О чем она думает в это мгновение? Спит, полагаю. Правильная девочка, и все такое. Готов поспорить, что в подобных группах грехов тоже немерено. Прикидываются идеальными, а сами живут по сраному домострою...

Стойте... а может, ее там бьют? Поэтому не проронила ни звука? Боялась «провиниться»?

Я не знаю, как это работает: жилы наполняются горячим раствором, гневом. Горло сжимается, строка поиска получает новый запрос: «Домострой допускает избиение женщин?».

Ответ: «В «Домострое» действительно содержатся рекомендации, которые сегодня воспринимаются как оправдание телесных наказаний в семье, в том числе в отношении женщин. Там описывается, что муж может наказывать жену, если она ведет себя непослушно или нарушает семейный порядок».

Простите... что, блять, я прочел?

Брехню, очевидно. Была бы она жертвой, которую притащили из города и взяли в плен, — запросилась бы увезти, кинулась о помощи шептать. Так что нет. Френсис банально кайфово жить со своими неандертальцами, совершать жертвоприношения мышей и поклоняться колесу в лесу — или чем они там занимаются. Я ошибся, распознав в ней иное.

С этими мыслями закрываю ноутбук и отбрасываю его на вторую половину матраса. Вот не будь она такой застенчивой, спала бы со мной сегодня.

Но я засыпаю один.

***

Френсис рядом на утро. Я потихоньку вылезаю из дремы. Не разлепляю веки. Хочу насладиться моментом. Она тут. Моя рука нащупывает милое личико, и я глупо улыбаюсь, хрипло бормоча:

— Кошечка... доброе утро.

Других девушек выпроваживал поскорее, если случайный образом вырубились вместе от переизбытка секса. С ней так не поступлю. Пусть она будет впритык почаще. Я ведь так отчаянно добивался ее расположения...

— Доброе утро, котик, — хихикает мужской голос, и я раскрываю глаза, тут же убирая ладонь и дергаясь так далеко, что падаю, блять, с кровати.

Морис и Альма заливаются смехом, лежа на моей постели. Сука!

— Вы конченные?! — выкрикиваю, тотально дезориентированный, и пытаюсь соображать, — Я опять не закрыл дверь?!

Брюнетка виляет ногами, лежа на животе. Подпирает подбородок кулаком и невинно усмехается:

— Нет, мы залезли через окно на пятый этаж, конечно... ты знаешь, это одна из способностей кошечек, — последнее слово снова взрывает их гоготом, и я буквально близок к самоубийству.

Они слышали это? Какой стыд.

На моем полулежачем теле одни лишь серые треники. Хорошо хоть оделся после душа. Быть голым перед Морисом — херня. А вот перед Альмой как-то слишком. Русоволосый бы накинулся с кулаками — уж тут ярость взяла бы верх.

Я тру лицо в шоке и ощущаю горечь: во сне все казалось таким идеальным... События проскочили галопом, и мы с Френсис все же стали ближе. Вроде бы поцеловались. Потом я прижал ее к груди, как несусветное счастье, чмокнул в затылок — кретинизм высшего ранга — и довольный уснул. Она тоже. Со мной. Это чувствовалось единственным правильным, что я делал за всю свою жизнь.

Я желаю, чтобы это стало реальным. Конечности немеют от страха. Или от предвкушения. А быть может от расстройства, что подобное неосуществимо. Я запутался.

К тому же: че они тут разлеглись?!

Я наклоняю голову и щурюсь, хотя имею превосходное зрение. Это... что за дерьмо, стесняюсь спросить?!

— Вы прикалываетесь? — даже не подберу язвительную фразочку от шока, — Что на вас надето?

Они в белом одеянии. Оба.

Это розыгрыш?

Нет, погодите. Они в простынях, схожих с теми, что носят сектанты.

Я, вероятно, поехал башкой. Мне нужно к психиатру.

— Пару часов назад ездил к тому ТЦ, где получил прошлую листовку, — затевает друг и встает, скользя подолом одеяния по постели, — Знаешь, те фанатики стояли там вновь...

— Мы ездили, — поправляет Альма, неотрывно изучая меня с озорством.

Морис в платье протягивает мне руку.

Морис. В платье.

Я ударился при падении и впал в кому. Иначе как это разумно истолковать?

— Нас позвали на новое собрание, представляешь? — сердцебиение замирает, — Оказывается, они у них проводятся чуть ли не каждый день, в те же 12:00...

— Сколько времени?! — я подрываюсь, как под уколом адреналина, дыша невпопад.

Лишь бы успеть. Попытаться поговорить. Если не задалось вчера, значит, задастся сегодня. Я умею быть настойчивым.

Тыкаю по экрану. Телефон разряжен. Альма подсказывает:

— Без пятнадцати одиннадцать, так что напяливай такой же костюм и поехали. Некультурно опаздывать на встречу с кошечками.

Я озираюсь в ступоре, когда Морис протягивает прозрачный пакет, внутри которого белая ткань.

А?...

Ни за что.

— Идите в задницу и освободите квартиру, — чеканю и спешу в ванную, к зеркалу, — Я поеду один.

Не хватало новых экспертных советов, но уже от двоих. Без них отлично справлюсь. Компания лишняя. И что они тут забыли? Из чего раздули спектакль? Не поленились смотаться к тем чудикам, заскочить в цирк за маскарадом. Объясните, пожалуйста, когда моя жизнь превратилась в это?

Проверяю волосы, как обезьяна, перебирая пряди. Не грязные. Но на шее... яркий засос. Господи, Боже, блять, мой. Я его не спрячу ничем. Слишком высоко, ворот рубашки не прикроет последствия ночи. Что Френсис подумает? Это ее оттолкнет?

Ну, или вызовет хоть какую-то эмоцию в отношении моей личности. Я буду рад чему угодно. Есть ли шанс, что она заревнует? Это будет означать, что в ней не главенствует безразличие. Может быть, усыпать синяками всю кожу? Так она обратит на меня взор?

Грипп не отпускает. Я чищу зубы с теми же мурашками и умываюсь, стучу себя по щекам, чтобы выглядеть не слишком мертвым. Возвращаюсь в спальню. Друзья до сих пор здесь. Сидят на кровати, перешептываясь. Я не отвлекаюсь от важного: открываю шкаф и пихаю вешалки. Хвала небесам, там осталась одна отглаженная рубашка. Рабочее мероприятие пройдет в пятницу, и мне обязательно нужно допереться до химчистки, чтобы вещи привели в порядок.

— Флойд, если хочешь завоевать ее расположение...

— Что, самому стать Сраллей Диком? Проповедовать? — огрызаюсь, наотрез отказываясь от платья, — Отвали, Морис, я не буду носить это дерьмо.

Где брюки?!

— Стать... кем? — Альма вкатывает губы в рот, — Сралля Дик?...

— Он у них главный судя по всему, — мирно жестикулирует друг, — Слегка... шибанутый персонаж.

Я дергаю резинку треников вниз, светя обнаженной задницей, и переставляю ногами, выбираясь из штанов. Не ношу боксеры — осознанный выбор. Зачем они? Бесполезная трата минут, когда раздеваешься для секса. Друзья привыкли — отвернулись, не сговариваясь, в ожидании, когда прикроюсь. И я запрыгиваю в найденные брюки, застегивая ширинку.

Сегодня получится. Начну говорить увереннее и конкретнее. Сделаю комплимент. Согласен посидеть и на сеновале, если ей так влом ехать в город. Проведем свидание на ее правилах. Пиздец.

Я вновь удаляюсь в ванную, чтобы поработать над укладкой. Набираю гель на пальцы, представляя, как этими же пальцами делаю неприличные вещи с девушкой. Она откажется от такого? Не поверю. Мои руки и рот слаженнее, чем у всех тех лузеров, что были у нее прежде. Этой кошечке не жалко подарить яркое удовольствие, ничего не прося взамен. Стоит ли быть откровеннее и завлечь ее этим? Мы оба не подростки, прямота ценится.

Завершаю прическу. Со всех ракурсов смотрится достойно. Френсис всего-то нужно поднять глаза. Прекратить пялиться в пол. Клянусь, что свихнусь, если она повторит свое поведение.

Альма и Морис идут за мной хвостиком к порогу. Я хватаю ложку для обуви и ступаю в ботинки, четко выговаривая:

— Вы не едете...

— В некоторых сектах женщинам не разрешено вступать в диалог с мужчинами, — Альма скрещивает руки на груди, смотрит так, будто я тупой, — Прочитала в интернете. И, если у них так, тебе понадобится посредник для беседы, — я изгибаю брови, погружаясь в анализ, — Помолчишь под боком. Мы поговорим. Не благодарите, мистер голая жопа, я всегда к вашим услугам.

Меня не устраивает. В каком это смысле Френсис отзовется на голос девушки, а мой проигнорирует? Несправедливо. Я хочу, чтобы мы были наедине. Неужели прошу так много?

И все-таки, если Альма — единственная тропа к понимаю... лучше, чем ничего. Потому затыкаюсь и терплю их дебильный внешний вид всю дорогу до церкви. Компашка чудиков не утихает в расспросах на задних сиденьях. Допытываются и допытываются, в основном — девушка.

— Что именно ты сказал ей? Возможно, оплошность в твоем стиле подкатов.

Да конечно! Бреда мощнее не слышал. Небылицы.

— То есть они действовали на всех дам, а на Френсис отказали? — выдыхаю, закатывая глаза, — Она была не в духе, вот и все. Либо стеснительная.

Что странно... кошечка — не мой типаж. Я не выбираю зажатых. Гораздо приятнее, когда оба партнера раскованные. Но Френсис не для секса. Разве что для куни, дабы ей было замечательно. Что-то полноценное позже, если сама инициативу проявит. Мне как-то совестно быть в ней даже в мечтах. Будто не заслужил. Будто отношусь плохо, если в фантазиях кручу разврат. Это трудно описать. Я хочу Френсис в гораздо бóльшем плане, чем низменные потребности. Просто... заботиться.

Прошли всего сутки от нашей первой встречи... Как я стал одержимым? Похоже на помешательство.

Скоро работа, где важно всем улыбаться, быть собранным и ответственным. Я не могу позволить себе роскошь в виде парения в сладких облаках, где лицо Френсис повсюду — и вместо солнца, и вместо морд птиц, и вместо всего, что существует. Откажет сегодня — отвяжусь. Насильно выкину из воспоминаний. Меня уже мутит от неразберихи.

Вскоре торможу у церкви и обвожу постройку изнеможенным взглядом. Обещал, что не приеду, и вот я здесь. Нездоровая херня. Сплошное унижение.

— Почему так тихо? — с опаской бормочет Альма, когда выходим на улицу.

Морис обвивает ее талию и жмет к себе, потираясь носом об щеку. Я ни с кем так не делал. Когда-то мне казалось это до блевоты сопливым... Сейчас тоже так считаю. Не буду ласкаться с Френсис. Она — назойливое чудо в перьях, при виде которого дуреешь. Наверняка сектанты поставили ее там, чтобы все, кто приходил, возвращались. Каждый слетает с катушек от такой красоты. На Мориса не оказало влияния, потому что он очарован лишь одной избранницей. Логичное объяснение.

Мы все высокие, Альма — сто семьдесят восемь сантиметров, поэтому наше появление особенно привлекает внимание. Приехали пораньше, никто у входа не встречал, внутрь заходим самостоятельно. И я ищу ее глазами. Она здесь. На том же месте. Это вызывает уже знакомое бурление крови, ток по коже. Брюнетка, что стоит между Морисом и мной, осматривается в исступлении от обстановки и прочищает горло, прибиваясь к нам поплотнее. Ей неуютно. Боевая, но фильмов ужасов боится — а здесь все выглядит именно в стиле «хоррор».

— Она? — аккуратно уточняет девушка, смотря за прицелом моих глаз.

Я не отвечаю. Молча сглатываю и отвожу голову, ведь Френсис снова прикована к полу. Черт возьми.

Мы шагаем вдоль рядов и располагаемся на той же передней скамье. Я сажусь поровнее и вкатываю нижнюю губу в рот, вновь волнительно вертя шеей. Она невероятна. Зачем было приезжать? Убедиться в этом сухом факте повторно? Для чего? Я занимаюсь клоунизмом, крутясь вокруг той, кто мне не подходит. Кому не подхожу я. Совсем.

— Приветствую вас, грешники! — раздается со спины знакомый молодой и перевозбуждений тон, и я тихо стону, закрывая лицо ладонью.

Вы, вашу ж мать, серьезно?

Глава 3

Френсис

Мой возможный будущий муж берет слово просветленное. Начинает проповедовать всем, кто собрался. Громко и без колебаний. Я удостоилась чести быть в ряду избранных им, и это великая награда. Если бы была отдана папенькой другому, мало бы кто уважал. А так стану женой носителя истины Камня. Это лучшая доля, которая только может выпасть девушке в наших кругах. Я должна... радоваться.

Посмею считать иначе, покажу сомнения во взгляде, неопределенность в действиях — получу по заслугам. Поэтому я стараюсь не думать о том, что мне тошно. Напоминаю себе: есть только белое и черное. Правильные мысли и неправильные. Нельзя поддаваться теням.

Но я волнуюсь мощнее в последние недели. Остался всего месяц до проб. Сралля указал на меня пальцем, когда проходили ночные смотрины перед днем заглушения хаоса. Я стояла в кругу других молодых женщин общины. Свет от свечей рисовал узоры на стенах. Проповедник ходил между нами, осматривая лицо, зубы, кожу — проверял, кто здоровее, от кого родится крепкое потомство. И я оказалась выигрышнее. Потому он решил, что подхожу. Высокопарно сказал:

— Ты, ты, и ты. Буду вас оплодотворять. Поочередно. Кто первая объявит о младенце в утробе — завоюет честь быть при мне, в моем доме.

Отныне Рахиль и Иффинг грызут друг другу глотки по вечерам: спорят, кто пойдет в постель первее. Каждой хочется принять Сраллю пораньше, чтобы иметь больше времени на определение беременности. А я... я совсем не хочу. Это страшно.

Давление усиливается и тем, что моя кандидатура лидирует в рейтинге проповедника. Он приказал стоять на службах в церкви поодаль от него, но рядом с ним. Тем самым обозначил, на какую женщину возлагает особые надежды. Опять же: я обязана быть благодарной. Однако моя грудь разрывается от ужаса.

Всему виной те книги, предложенные Катриной. Я убиралась в ее покоях с детства, а она благодарила литературой — давала произведения, которые взяла из города. Нам запрещено читать что-либо, не связанное с устоявшейся религией. Но она почему-то читала. И подсовывала мне. Я брала полчаса перерыва, залезала в шкаф со свечей и погружалась в различные сюжеты. Они были такими... яркими. Интересными. Совершенно иной мир, не похожий на настоящий. Там герои влюблялись всем сердцем. Жили свободно. Путешествовали и смеялись. Плакали, когда плакать желалось. Кричали. Шумели. Не ходили в церковь... Мне не стоило знакомиться с этими выдумками, потому что они не покидают голову.

Рахиль с Иффинг жили и живут свято, не грешат. Так что в них плещется счастье от предстоящего ритуала со Сраллей. И перед сном я честно молюсь быть не испорченной, избавиться от плесени, стать такой же достойной, как они. Как ни крути не получается. Продолжаю думать о какой-то душе, о чем-то далеком и недосягаемом. Это непослушание приведет к проступкам. Я наказываю саму себя мечтательным умом.

Наша вера, Тишианство, руководит всей планетой. Где-то есть великие соборы, в которых поднимается зов мудрейших голосов. Каждый человек на Земле стремится приблизиться к этому исповеданию, но вступить в него дано лишь избранным. Мне повезло, что я таковая: родилась и выросла здесь. Другие люди молят о том, чтобы их пустили хотя бы на одну проповедь, а мои визиты естественны с пеленок. И все равно: кто-то же пишет те странные книги. Откуда они взяли такие невообразимые вещи, если сами их не прожили?

Я постоянно размышляю об этом, за что стыдно.

Вечером, когда солнце не слепит, вдалеке видны небоскребы, тысячи огней. Я спросила у маменьки однажды:

— Что в том городе?

И меня проучили за любопытство. Поэтому впредь я не пыталась узнать. Получать розгами по спине — справедливо, разумеется. Просто... больно. Не хочу нарываться. Гневить родителей. Нарушать законы.

Однако я не сдаюсь лелеять воздушные замыслы о том, что поеду в город на старости лет, как у нас заведено. Люди преклонного возраста отправляются к высоткам пешком. Благодаря их труду к нам приезжают новые желающие вступить в общину. Вот только... они почти не задерживаются. В деревне главенствует коренное население. А те, посторонние... они толкуют о чем-то чуждом слишком громко, из-за чего их скоро изгоняют.

Так я узнала, что есть в мире музыка и автомобили. Вернее, я и без того это знала из книг, но всегда нужно наглядно убедиться для точности картины. Мне интересно, а возможно даже важно понять, как и кем создаются данные вещи. Если Тишианство повсеместно, если все-все стараются с ним слиться — зачем тогда производится то, что грешно? Ведь люди, которые нас посещают, пользуются машинами. Разве им неизвестно, что это порочно?

Я слышала от Сралли и священников, что это проделки людей с темной кожей. Тишианство презирает тех, у кого не светлый цвет лица. И снова: я не понимаю, почему. Мне не кажется, что кто-то хуже, а кто-то лучше, исходя из оттенка тела...

Тем не менее даже чужаки носят белый цвет. Стабильно. Без изменений. Получается, мама, папа, проповедник и старейшины не лгут — человечество всеми силами старается слиться с наши основами. Везет немногим.

Например, тот высокий мужчина. С уникальными глазами, от которых у меня побежали мурашки.

Флойд...

Флойд Маккастер...

Ему не повезет точно. Он погряз в плесени. Ругается матом... На нем мало белой одежды, выдает странности... да и вообще с чего-то обращается ко мне, что ненормально. С женщинами не говорят. От нас получают детей. Мы для уборки и готовки. Не для диалогов. Флойд меня пугает. Очень сильно. Я не знаю, почему он так себя ведет... требовал, чтобы я читала проповедь. Это сумасбродство...

Сердце чуть не вылетело из груди, когда длинные ноги преследовали меня на улице. Он звал в ресторан. Что такое «ресторан»? Я не понимаю. Почему нарек вещи неподобающими? Зачем стоял, когда зашла в дом? Я не смогла удержаться и осмотрела его из-за штор. Меня побьют, если взгляд к мужчине подниму, а он словно того и добивался. Хотя, быть может, ему и хотелось меня покалечить... кто знает.

К счастью, Сралля не задал вопросов. Стоит признать: он правда благородный человек. Замахивается редко. По делу. А для порки розгами нужно конкретно ошибиться. Бить тебя ими может только отец и муж. Я получила настолько жестокую меру всего единожды — за ту опрометчивую любознательность о городе. Это было четыре года назад, в шестнадцать лет. И, надеюсь, если проповедник все же станет моим хозяином, он не будет категоричнее папы. Месяц. Остался всего месяц.

Я ужасная, раз никак не привыкну к этому факту. Потому что... чего еще ждать? Отец начал подготавливать меня к замужеству с восемнадцати лет. Так и происходит: ты два года учишься, а потом вступаешь в брак. Чтобы тот, кому ты досталась, не был огорчен. Но я кое-как приспособилась делать это с родителями, не выдавая непереносимый стыд. А с новым мужчиной... меня мутит.

Я перестаю грешить своими жалобами, когда начинается проповедь. Важно очиститься. Прекратить роптать на судьбу. Сосредоточиться на тишине. Стать тишиной. Сралля затевает историю о возникновении нашей религии.

— Это было тысячи лет назад! В мире царил сплошной хаос: он возник по вине распутства смертников и не утихал. Бушевали сразу сотни торнадо, неугомонный воздух срывал дома. Тогда глава поселения, отчаянный от криков и суматохи народа, от истерик и страха, ударил по земле в бессилии...

— Ага, — утомленно перебивает Сраллю тот голос, от которого мой пульс застывает, — И торнадо такие: «Оу, извините, мы уходим, батя рассердился».

Флойд?...

Он... ох...

Моя кожа нагревается и холодеет. Холодеет и нагревается. Циркулирующий процесс. Назад-вперед.

Флойд Маккастер...

Глаза желают оглядеть парня, но все, что мне дозволено — хотя и это неправильно — медленно покоситься на его обувь. Ненароком. Сегодня надел ботинки... черные. Это плохо... но ему так идет...

Я чувствую осуждение всей общины. Они явно таращатся на Флойда, коря и виня. А мне... мне как-то необычно. Я словно готова издать странный звук изо рта. Веселый звук. Смех. Он пошутил, как в тех книгах. Это очень приободряет...

Торнадо научились разговаривать и извиняться. Как он выдумал подобное? Чудак...