Спаси меня грехом

Рина Честная

Спаси меня грехом

Привет, дорогой читатель!

Я знаю, что те из вас, кто прочел мою книгу «Границы и Грезы», открывают данное произведение с целью увидеть схожий сюжет. Потому спешу предупредить: все мои истории не являются повторением прошлых. Я стараюсь писать совершенно разные жизни и не люблю полностью одинаковые тропы.

«Спаси меня грехом» — это книга, где герои не перекликаются с предыдущими, они уникальны, имеют свой внутренний мир, сой характер, преодолевают свои невзгоды и наслаждаются своими радостями.

Я прошу вас окунуться в судьбу Френсис и Флойда без ожиданий увидеть кого-то знакомого. Просто позвольте себе прожить это увлекательное путешествие вместе с героями.

Со всем уважением,

Ваша Рина Честная!

«Если любить тебя — это грех…

Тогда спаси меня своим грехом»

— Ф.

Глава 1

Черт подери... я никогда не видел столько слюней на себе. Они стекают по всей длине и, кажется, капают на простыни пеной. Окей. Мне просто нужно откинуть голову и не смотреть, потому что это кошмар как не возбуждает.

Утреннее солнце из незашторенного окна жарит правую половину лица. Не собирался тащить абы кого домой, но это было ближайшим местом к парку, где мы познакомились. Я просто решил, что пробежку будет эффективнее заменить упражнениями погорячее. Лучше бы все-таки бегал.

Прикусываю кончик языка, отводя затылок к стене, и кладу ладонь на кудрявые волосы, помогая чужому рту двигаться хотя бы чуточку, сука, быстрее. Девушка стонет мое имя, держа член в горле, и именно в эту секунду я жалею, что положил глаз на нее, а не на вторую даму. Уверен, рыжуля в синих леггинсах грамотнее в вопросах минета. Как я мог так ошибиться?

— Ты скоро кончишь? — обиженно говорит незнакомка, отрываясь от меня, теперь работая лишь кольцом из пальцев в ускоренном темпе, — Я трахаться хочу.

Ее никто не заставлял совершать оральные ласки. Сама предложила с ухмылкой. С хрена ли теперь недовольна? Я поджимаю губы, медленно переводя взгляд на фигуру в конце матраса, и выдавливаю язвительное:

— Продолжай устраивать на моем стояке потоп, и я не кончу никогда.

С понедельника по субботу шесть девушек получили мою разрядку на лицо. Сегодня воскресенье. Эта «леди» будет седьмой. Она могла подвести итоги недели феерично, но вот мы здесь. И все же признать важно: руками справляется достаточно сносно. По позвоночнику бежит малый жар, сердцебиение слегка учащается. Я подкатил к ней по двум причинам. Первая — неплохое лицо. Вторая — сочная фигура. Счел, что секс будет потрясным. Однако, судя по всему, она начнет пускать плевки и во время толчков. Наверное, выгоднее взять ее раком, чтобы не лицезреть зрелище.

Ебаный пиздец.

— Я думала, мужчинам нравится обилие влаги, — нудит Мари, Трейси или Джози — я, блять, не запомнил, — Ну, ты кончаешь или как?...

— Заткнись, — шиплю через зубы довольно резко, находясь на грани оргазма, — Ненавижу, когда болтают.

Низ торса ноет и скручивается, дыхание сбоит. Скромное удовольствие приливает, я раскрываю рот, готовый переступить рубеж, как вдруг любое возбуждение спадает от мужского голоса:

— Флойд, нам срочно нужно ехать! — Морис врывается в комнату, будто его задницу ошпарили, раздетая дама отпрыгивает от длины, а лучший друг замечает мою наготу и отворачивается, рыча, — Бляха муха! Запихивай хрен в штаны и погнали!

Я не закрыл дверь в квартиру?

Я не закрыл ее.

Гребаное дерьмо.

С досадой осматриваю член, который быстро потерял напряжение. Барышня тоже огорчена, что ее старания пошли насмарку. Напяливает топик в немом шоке. Мои черные треники мокрые в области паха от харчков. Этот день определенно не способен стать еще хуже.

— Флойд, у меня беда! — настаивает парень, дергая ногой и пыхтя.

Может, если я не буду прикрываться, он свалит? Руки-ноги на месте, не рыдает, чисто бесится и паникует — значит, апокалипсиса не случилось. Его «великая проблема» подождет. Я закатываю глаза, бесцеремонно намекая:

— Ну, видишь ли, а у меня минет.

— Он у тебя каждый день! — выплевывает в гневе, — Потерпишь пару часов, не переломишься.

Ладно. Он не свалит. Матерь Божья.

Я складываю губы в линию и спускаю пальцы к резинке спортивных штанов, подтягивая ее тихо-тихо, чтобы друг не узнал о своей победе. Дама гримасничает и шепчет о том, какая перед ней скотина. Не люблю оставлять женщин разочарованными. Хорошо, что она не из ночного клуба, которым владеет Морис: распустила бы от обиды слухи, что я в постеле дерьмо, и моя высокая репутация получила бы пробоину. Нет, я бы быстро наверстал славу, однако оказаться в унизительном положении — не то чтобы приятно.

— Это не вопрос терпения, — вздыхаю и тянусь к тумбочке за пачкой Chapman со вкусом кофе, — Это приоритеты.

Меж сигарет вставлена зажигалка, и я достаю ее ровно в тот момент, когда девушка встает с кровати и топает к Морису, чтобы выдавить претензию:

— Желаю, чтобы ты лизал кому-то двадцать минут, а секса так и не дождался! — она пихает русоволосого в грудь и вышагивает в гостиную, через несколько секунд хлопая входной дверью.

Упс.

Парень поворачивается и закипает, наблюдая, как я раскуриваю табак с глухим смехом. Знала бы эта дура, что попала прямо в яблочко... Альма, моя прекрасная подруга, Мориса с поводка не спускает. Они встречаются два года, и он за ней носится, словно оголодавшая корова за травой. Впрочем, такого отношения брюнетка и заслуживает. Мы упустим, что сперва я был противоположного мнения.

— Флойд, подними задницу, — цедит он, сжимая кулаки, пока я лениво выпускаю дымовые колечки изо рта, — Нам правда нужно ехать. Собрание через час.

Собрание?

Я изгибаю брови, смотря за тем, как парень подходит к моему шкафу и стонет от бардака. У нас одинаковая комплекция. Рост почти идентичен — Морис сто восемьдесят три, а я на шесть сантиметров выше. Он вполне себе может нацепить мою одежду, но обычно таким не занимается. Что, нахуй, произошло? Истеричный мальчик провинился, и Альма спустила его комод с сорокового этажа небоскреба?

— Ты меня не слышишь?! — полурычит, кидая на мой голый пресс белую рубашку и черные брюки.

— Слышу, — щелкаю пальцем по фильтру сигареты, стряхивая выжженный табак в переполненную пепельницу, — Просто тренируюсь в равнодушии...

— Я не приглашу ту мулатку на следующую вечеринку, если не прекратишь быть таким упертым козлом, — холодно перебивает друг, который вот-вот перестанет быть моим другом, — Выбор за тобой.

Чего?

Я смыкаю челюсть в недоумении: ненавижу, когда мне указывают, да еще и в таком тоне, чего Морис, к слову, никогда не делал. Наверное, поэтому я и не выбиваю из него всю дурь — прощаю на первый раз. Молчаливо прослеживаю, как парень снимает свой черный лонгслив и накидывает украденную рубашку. Он застегивает пуговицы на нервяке, прежде чем пойти прочь, заправляя ткань в серые джинсы.

Сука.

Ладно.

Надеюсь, мулатка того стоит, ведь сегодня я наглядно убедился, что ожидания могут не совпадать с реальностью. У нее потрясный зад, и еще более потрясным было чувство, когда она терлась им об мой пах в прошлое воскресенье. Но девушка оказалась игривой штучкой. На ломаном языке — хорошо кумекать умеет лишь на иностранном — проворковала, что потрахаемся, если снова сведет «судьба». Ее контакт есть только у одного конкретного засранца. Получается, выхода нет, если я так отчаянно хочу побывать в смуглой киске. Какой сюр.

Без понятия, что там за «собрание», но наряжаться не намерен — тем более, эти вещи предназначены для работы. Единственное, что выглажено в моем гардеробе. Я с трудом терплю официальный стиль и расхаживать так вне мероприятий не планирую. Но Морис уже свалил и времени на поиск джинсов нет. Поэтому, потушив бычок, уронив давно потухшие, все же соглашаюсь надеть черные брюки, которые он мне «предложил». Сверху натягиваю слегка помятое темно-бежевое поло, параллельно крича, точно зная, что эта сволота стоит на лестной клетке и все слышит:

— Я лишь напоминаю, что это ты испортил мое утро, а психуешь так, будто я твое!

Хватаю Chapman, телефон и бумажник, чеканю через просторные комнаты в прихожую, цепляю с тумбы солнцезащитные очки, а следом заныриваю в белые кроссовки. И, надо же, Морис правда стоит снаружи!

Уебок.

— Что, нахрен, за собрание?! — гневно выпаливаю, захлопывая дверь и вставляя ключ в замочную скважину, — Анонимные нытики? Не бойся, в твоем случае это неизлечимо.

Я складываю связку в карман брюк и жду объяснений, быстро сходя по лестнице вслед за торопливым другом. Он косится на мой аутфит и шипит под нос:

— Просил ведь надеть рубашку.

Я ему череп прострелю.

Он реально выбешивает, как и солнце, которое обдает нас жаром на оживленной улице. Жить в центре Нью-Хейвена — то, о чем я мечтал, будучи мальчишкой. И вот мне двадцать пять лет: имею все, что пожелаю. За исключением адекватного друга.

— Тебя туда не пустят, если нет хотя бы одного белого элемента одежды, — отчитывает, пикая ключами от своей новенькой серой Ауди, — Залезай скорее, пожалуйста.

Во-первых, на мне белая обувь. Во-вторых, куда мы, мать его, намылились? Я не знаю ни одного места, в которое бы не смог попасть. Морис сто процентов перекурил травку. Без меня. Предатель.

Я сажусь на переднее пассажирское и с тоской смотрю на свой матовый черный Мустанг, припаркованный неподалеку, в ряду таких же дорогих авто. Надо было не тащить ту девицу домой, а уехать с ней в случайный отель, куда Морис бы при любом желании не смог прискакать. На мобильном уйма пропущенных. Не зря же ставлю его не беззвучный. Неужели было непонятно, что мне не до разговоров?

— Я напортачил, — на выдохе признается он, резво отъезжая от пятиэтажного современного здания, — Я сильно напортачил, и нет мне прощения...

— Мне уже плевать, — пассивно перебиваю, складывая щеку на костяшках, опираясь локтем о дверь, — Вези молча. И разбуди, когда купишь кофе на заправке.

Нет, мне правда неинтересно. Я только возмущен. Но забивать мозг белибердой в одиннадцать утра — ни за что. Есть мысли привлекательнее. Например, думать о том, как я все же занимаюсь сексом. Утешаться хотя бы этим.

Однако Морис игнорирует требование и панически выкладывает ту самую беду, бесконечно сверяясь со встроенным навигатором.

— Мы договорились встретиться в кафе с Альмой, позавтракать вместе...

— Сука, завтрак! — стону, морщась, — Нахер ты напомнил? Теперь я голодный...

— Иногда ты заставляешь меня думать, что болеешь аутизмом, — злобно отвечает парень, расстраиваясь тем, что я не вникаю в проблему, и это заставляет мои губы сложиться в неброскую злорадную улыбку, — Нет, Флойд, буквально. Буквально.

— Забавно, — хмыкаю, щелкая по оправе очков, чтобы скрыться от лучей, пробивающих лобовое.

Морис сжимает руль и щурится.

— Что?

— Я вообще не рассчитывал, что ты умеешь думать, — пожимаю плечом.

Он пыжится хлеще прежнего, но предпочитает не вклиниваться в это русло беседы. Заново объясняет свою катастрофу. Печально. Я сочинил несколько ответок наперед, и теперь он их не услышит.

— Мы с Альмой договорились позавтракать вместе в кафе. Я пришел раньше, как обычно, чтобы она не ждала, — он смачивает губы, и я мельком обвожу его взглядом, замечая... вину, — Зашел внутрь и увидел, как она стоит у стойки баристы. Ну, сзади ее увидел. Со спины. Обрадовался. Подошел и обнял за талию, в щеку потянулся поцеловать, и тут она как отпрыгнет! Потому что это не Альма! — доносит громче, посматривая на меня в поисках снисхождения, — Лицо чужое. Я обознался. Со спины реально было точь-в-точь. И мне так стыдно стало, кошмар как стыдно. Перед незнакомкой извинился, естественно. И Альма пишет, что опоздает. Я отменил завтрак. Не могу ей в глаза смотреть. Пока не могу.

Добить или успокоить? Добить или успокоить? Успокоить или добить?

— Так ты изменил своей девушке, — скорбно выдыхаю.

Добить.

А вот не надо было меня по такой чепухе лишать минета. Сам виноват.

— Нет! — выкрикивает басом, — Ни черта! — но затем Морис медлит и добавляет шаткое, — Ты считаешь это изменой? И... Альма тоже так посчитает?

Успокоить или добить?...

— Нет, Морис, это не измена, угомонись, — произношу серьезнее, — И Альма с тобой не расстанется. Максимум — повертит носом, а-ля ты ее путаешь с кем-то. Вот и все.

В конце-то концов я не монстр. Просто мой характер не гибкий, а те, кто пытается его прогнуть, долго не живут. Есть только четыре человека, которых ни за что не трону. Двое из них — мои друзья. Хотя порой они бывают невыносимыми. И безумно сопливыми.

— Честно? — стыдливо допытывается русоволосый, — Не расстанется?

— Мгм, — изнеможенно киваю, — Так мы едем покупать ей новый бутик в качестве извинений? У тебя не хватает бабок и нужна моя карта?

Я бы тупо скинул переводом. Господи, добавьте ему мозгов...

— Мы едем очищать мой грех, в церковь, — отвечает со складкой меж густых бровей, и я аж очки приспускаю, таращась на него в ступоре, — И тебе не помешает тоже. Поэтому ты со мной.

Простите... куда мы, нахуй, едем?

Он прикольнулся?

Мое лицо тупеет на глазах, так как я не знаю, какую эмоцию использовать. Друг, словно опомнившись, добавляет кивками:

— А, да, бутик я уже оформляю. Передал помощникам. Как вернемся, согласую.

— В какую, блять, церковь, Морис? — чеканю в тотальном шоке, — Ты что, совсем башкой тронулся?

Я не одержимый дьяволом, от святости не дергаюсь. Дело в другом. Мы закоренелые атеисты. Ночью отвисаем в клубе, покуривая травку. Трахаемся не по-божески. Стабильно четыре раза в месяц в моем «шахматном клубе» устраиваются бои на смерть, где нет победителя. Порой выпускаем обойму в черепушки разных уродов, при этом попивая виски. И сейчас он везет нас... отмаливать проступки?

Это, вероятно, шутка. Потому что он не может быть серьезным. Нет. Вы гоните?

— Вчера люди в белом всучили мне листовку у входа в супермаркет, призывали прийти к ним, — поясняет и выворачивает руль одной рукой, а второй залезает в карман, безотлагательно протягивая флаер, — Вот. Держи. Я вспомнил про них, когда осознал ошибку...

Да что он несет?

— Люди в белом? — меня давно не захлестывало столько яростного изумления, — А рептилоиды с ними тусовались? Или они по сменам?!

— Флойд, это католики, — утверждает через зубы, — Там крест нарисован. Значит, католики. Тебе обязательно на все возмущаться?! Что, так сложно на службу сходить?!

— Какие люди в белом?!

— Мне это нужно! — перекрикивает в гневе, — Так что потрудись выполнить работу лучшего друга: поддержать близкого человека! Я не попрусь туда в одиночку.

Я до сих пор не способен поднять челюсть с коврика авто. И мой голос не язвителен. Он искренне ошеломлен, вровень выпученным глазам.

— Блять... я не знаю... а будут люди в черном?

— Флойд!

Пока верчусь в неразберихе, машина выезжает за пределы города. Местность из равнин и низких плотных кустарников зеленого цвета. Погода Нью-Хейвена отличается устойчивой солнечностью. Снега нет, как и промозглой осени. Летом — то есть сейчас — плюс двадцать семь. В остальные сезоны плюс двадцать. Моря поблизости не находится. Раз в месяц случаются теплые дожди. И вы хотите сказать, что недалеко от мегаполиса размещено поселение «людей в белом», по типу отшельничества? В каком мы, мать его, году? Я полагал, что в две тысячи двадцать пятом.

— Когда ты уже остепенишься? — переводит тему, но это еще хуже.

— Морис, мы едем к людям в белом, — выдыхаю в недоумении, не разрешая ему соскочить с данного «нюанса», — Морис. Мы. Едем. К. Людям. В. Белом.

Я стараюсь достучаться!

— Тебе двадцать пять лет, — не поддается, размеренно толкуя свое, — Я познакомился с Альмой...

Да черт бы его побрал.

— В двадцать четыре года, долго ухаживал, добивался, ведь она на тебя даже не смотрела, и любишь ее до гроба, — раздраженно повторяю то, чему был свидетелем, — А теперь давай о насущном. Ты спятил? На них не было колпаков? Шапочек из фольги?

Парень поджимает губы и почесывает затылок, пробивая мою крепкую стену.

— Ты реально не веришь в любовь?

Я втягиваю кислород через ноздри и смыкаю челюсть, утыкаясь в листовку. Помятая бумажка без ламинирования. Текст написан... карандашом.

«Служба отпущения грехов.

Исповедь во имя чистоты и света.

Обязательно ношение хотя бы одного элемента белой одежды.

Проповедь ведет пресвитер Сралля Дик.

12 июля. 12:00»

Я близок к тому, чтобы биться головой об бардачок.

Я очень близок.

— Флойд. Что насчет любви?...

— СРАЛЛЯ ДИК! — ору я, стуча по сумасшедшему другу отрезвительным молотком, — Морис, алло нахуй, мы едем на проповедь к Сралле Дику!

Он спокойно кивает.

— К пресвитеру — человеку основного сана, который обычно и совершает таинства. Его зовут Сралля Дик, все верно. Что тебя смущает?

Я кладу Мориса в психдиспансер. Это финал. Да простит меня Альма за то, что отныне будет видеться с любимым только в определенные часы посещения.

Что он там говорил про любовь? Нет, я не влюблюсь и под дулом пистолета, если это чувство приводит тебя к такому. Я верю в любовь хотя бы на примере нашей сладкой парочки. Но я не верю, что встречу «ту самую женщину». Во мне нет романтичной натуры. Ухаживать не умею. Не способен смотреть на девушку нуждающимися глазами. И учиться не собираюсь. Только что произошла активная антиреклама отношений.

Я понимаю, Морису стыдно за «измену», вот и заглаживает «вину». Но не такими же путями!

Хорошо, Флойд, подумай про другое, смести ракурс, не будь мудлом, поддержи друга.

— Ты вообще когда-то испытывал это? — устало бормочет, как-то безнадежно, — Трепет в сердце. Хоть к кому-то.

Я поджимаю губы и отворачиваюсь к окну. Опять же: ничего, кроме кустов. Вспоминаю бабушку. Ей бы тут понравилось. Она любит природу. Собирать грибы. Я возил ее туда, где они растут, пару лет назад. Кулаки сжал и терпел, когда на меня надели специальный костюм лесника с сеткой от москитов. Ведра носил, наклонялся, куда пальцем укажет, чтобы срезать опята или лисички. Сейчас здоровье Элины не к черту, поэтому такие поездки исключились. И, как бы я ни ненавидел всю эту мутотень, многое бы отдал ради того, чтобы она занялась любимым делом снова.

Бабушка тоже ждет не дождется невесту. Как ни приеду, открыто намекает. Я не знаю, что ей отвечать. Не знаю, что отвечать Морису.

— Нам обязательно говорить о соплях? — без язвительности процеживаю, играясь с нижней губой пальцами.

— Нет, конечно, ведь ты готов общаться только о слюнях, — настала очередь Мориса дерзить, — Та девушка, шатенка, аж с подбородка вытирала. Тебе нравится такой минет?

Боже, я ведь только забыл, ну зачем.

— Мне просто нравится минет, — закатываю глаза, — Завали ебучку.

— А куни?

Морис...

— Ну, норм.

Его не устраивает отсутствие красок. А что я должен сказать? «О, да, неистово поклоняюсь промежности женщин»? Он, видимо, решил окончательно погубить меня своей тупизной.

— Ты делаешь?

— Пошел в задницу, — мычу и тру глаза, прежде чем снова опустить очки.

— Я не буду дружить с тобой, если ты не отдаешь дань дамам, с которыми спишь, — тыкает пальцем по рулю, как бы ставя акцент.

Меня расстраивает, когда он ведет себя так. Что значит «не буду дружить»? Вообще-то, я еду с ним в церковь. Это уже ого-го какой показатель преданности. Так что пусть будет добр и снизит уровень нахальства. Уж точно не ему характер показывать в этой машине.

— Я отдаю дань... некоторым, — жеманно отзываюсь, — Девушкам, с которыми встречаемся раз в третий. Хотя бы немного знакомым.

— Ты всего встречаешься с одной девушкой максимум три раза, Флойд, — мученически стонет он, и я вскидываю руками с возмущением.

— Ну, вот, блять, и прощаюсь ярко! Чтобы меня запомнила бесповоротно. Я люблю быть лучшим во всем, чем занимаюсь.

Почему ему так важно пристроить меня к кому-то? Я сам по себе. Мне это вполне подходит. Гораздо приятнее, чем быть одержимым кем-то. Еще не хватало, чтобы какая-то женщина вертела мной, как душе угодно. Такое унижение не практикую.

— Твоя корона царапает потолок моей тачки, — щелкает языком.

Между прочим, он и сам был вровень мне. Своенравный и свободный. Тогда жизнь была веселее: мы отвисали вдвоем, с разными девчонками, постоянно. Много пили, курили и прожигали дни, болтая о том, кому сегодня вставим и где. А потом появилась Альма, и друга переклинило. Он изменился. Перестал трахать со мной почти все, что движется. Завязал с бухлом, отчего я и сам почти прекратил — не алкоголик ведь, в одиночку нет желания. Конечно, мы все еще попиваем виски и покуриваем травку, но это несопоставимо с тем, что творилось раньше.

Я был расстроен, но не мешал: потому что видел, как Морис заполыхал по-иному, стал счастлив. Мне пришлось принять данный расклад. Выслушивать нытье о том, что Альма отшивает. Я же его люблю. Потому и пополнение в компании полюбил. Друг был благодарен. Ему казалось, что мое скотство не знает предела. Что не приму его девушку, с ним рассорюсь. Но, как мы видим, я торчу здесь, дабы он отмолил грехи. Знаете, а ведь мой портрет, после смерти, можно повесить в храме, как великомученика. Мир не встречал более добродетельного и жертвенного человека.

— Это плата за то, что ты лезешь не в свое дело, — проговариваю, запуская пальцы в темные волосы, — Я же не спрашиваю, лижешь ли ты Альму везде, где можно.

— Я бы не рассказал, — сжато парирует парень, словно я нарушаю границы.

Камон, чувак, я видел, как ты покусываешь соски блондинкам, вгоняя в них член на бешеной скорости. Ты был в полуметре от меня. Мы делали это вместе!

— А чего так? — колко ворчу.

И он выдает то, что я уже задолбался получать. Какая-то мантра влюбленных идиотов.

— Она моя женщина. Все, что между нами, остается только между нами...

— Ты гребаный зануда, Морис, — утомленно выдыхаю истину.

Вдалеке вырисовывается деревушка. Срань Господня, не говорите, что она реально существует и мы подъезжаем.

— Ты поймешь, когда встретишь свою единственную.

Я не вывожу. Я просто не вывожу этот цирк. Хватит надо мной издеваться.

— Даже если встречу! — рычу, взрываясь, — Я не буду крутить ей языком между ног двадцать четыре на семь, как ты. Иногда — да, без проблем, мне не противно, лизать киски нужно, это правильно, я согласен. Но на постоянной основе...

— Опять «киски», — недовольно поправляет, — Это слово ты тоже забудешь. Влюбишься и культурнее общаться начнешь.

Я бы высказал ему все то ядовитое, что плещется внутри, перекинул бы стрелки, выдвинул, что щенком ручным не обернусь, не променяю сотни женщин на какую-то «одну особенную», но машина тормозит, отвлекая мое внимание. Ничего. Вернемся к этому позже: когда все же докажу свою правоту кулаками. Может, тогда он поймет и отцепится.

Деревушка из дюжины домов. Мы съехали с трассы и оказались у деревянной церкви. Я никогда бы не подумал, что припрусь в такое место, однако деваться некуда. Надеюсь, Морис понимает, как сильно он мне, сука, важен.

Мы выходим из дорогого авто, в своих дорогих шмотках, и все это выглядит крайне бредово. Поставьте яхту в лужу с бумажными корабликами — вот, каково положение. Я достаю сигарету, поворачиваясь к Морису, и вижу, что ему тоже некомфортно. Это... не совсем наша атмосфера. И мои губы складываются в раздраженную линию, когда я матерюсь под нос так, чтобы только он услышал:

— Я в ахуе. Ты ебанат высшего сорта.

Он смотрит на Ролексы, украшающие запястье. Я знать не желаю, опаздываем ли мы. Начнут по-новой, если другу так важно выслушать проповедь от самого начала. Сколько им нужно заплатить? Уверен, одно мое поло покроет расходы на эти постройки.

— Тут так... тихо, — сглатывает русоволосый, заряжая айкос, — Может, служба отменилась?

Я вникаю в слова и изгибаю брови, анализируя. Оглядываюсь снова. Да, дома стоят, однако нет ни души. Солнцепек печет лишь бревенчатые белые крыши. Никаких голов. Нет смеха. Скандалов. Плача детей. После Нью-Хейвена это ощущается сюрреалистично. Клянусь, до ушей доносится только шум травы. Это реально? Или я сплю? Быть может, мы с той слюнявой барышней обдолбались колесами, и сейчас видим странные видения, параллельно трахаясь?

Я трясу головой, затягиваюсь табаком и инициативно мотаю подбородком, перекидывая руку через плечо парня.

— Да, все, люди в белом свернули лавочку. Поедем обратно? Закатим вечеринку у меня загородом...

— Флойд, — негромко прерывает, таращась прямо.

Я прослеживаю его взгляд и хмурюсь от силуэта мужчины в белоснежном одеянии, что вышел из такой же белоснежной церкви и стоит на пороге в трех метрах от нас. Он смотрит молча, словно приглашая войти.