В акт входит колодец, канава и направление стока — без вывода о виновнике. Фёдор уточняет, следует ли записать погибшую козу: хозяин требует пять рублей, Сычёв помнит три. Они спорят о породе и впервые за вечер звучат как люди, которые давно служат рядом. Оставляю в черновике три рубля до предъявления козы.

Сумерки окончательно заполняют двор, когда возвращаемся в канцелярию. Аппарат «Глас» потрескивает на стене; пристав задерживается. В угольной Сеня требует воды и врача. Ему дают дождевую воду через решётку, Игнат пьёт молча. Сухов не появляется.

Последним беру журнал досмотров. Толстая книга начинается семь лет назад, заканчивается сегодняшним числом. Записей мало: «движения нет», «дорога закрыта», «осмотр не проводился». Под каждой стоят фамилии дежурных. Сычёв, Сухов, прежний начальник, двое людей, которых уже нет в штатной книге. Почерк один и тот же — аккуратный, чуть наклонённый вправо, с особенной верхней петлёй у буквы «д».

Я кладу рядом акт приёма, который Фёдор пишет сейчас. Петля совпадает.

Писарь замечает первым. Перо зависает над строкой, на кончике собирается капля чернил.

— Объясните.

— Журнал вёл я, — говорит он.

— За всех?

— Не совсем. То есть записи делал я, но сведения сообщали дежурные. Подписи… подписи иногда ставили потом.

— Здесь подпись человека, которого нет в штате два года. Дата прошлой недели.

Фёдор краснеет до ушей. Сычёв остаётся у окна, повернувшись к нам боком.

— Если оставить строку пустой, пост признают неработающим, — быстро объясняет парень. — По циркуляру тринадцать-д закрытие журнала более чем на тридцать дней является основанием для ликвидации временного поста. Тогда имущество передают корпусу, штат увольняют без сохранения места, а архив… архив должны вывезти. Мне сказали писать ежедневные отметки. Движения ведь действительно не было.

— По государственной дороге не было. У княжеского шлагбаума сегодня стояли семь повозок и два автомобиля.

— Это другой пропускной двор.

— В трёхстах шагах от нашей черты.

Сычёв отходит от окна и садится напротив. Движения у него медленные, плечо явно болит, но усталость не делает взгляд мягче.

— Вы хотели заставу, Корсунов. Вот она. Государева дорога размылась, колодец испорчен, оружие взял форт, жалованье не приходит с января. Люди едут там, где есть мост, охрана и свет. Мы не можем досматривать груз на чужой земле.

— Почему тогда пост не закрыли законно?

— Спросите тех, кто не отвечает на письма.

— Я спрашиваю тех, кто подделывает подписи.

Фёдор втягивает воздух. Сычёв кладёт ладонь на журнал, закрывая страницу.

— Подделывал я. Федя писал по приказу. Хотите человека для акта — вписывайте меня.

— Уже вписал. Но ваша подпись здесь тоже нарисована его рукой.

— У меня пальцы зимой не разгибаются.

— А летом?

Он смотрит прямо, без вызова. Ложь у Сычёва некрасивая, вынужденная; он и сам ей не верит. Дальше давить сейчас бессмысленно. Мне нужно понять, что они защищают: место, себя или чужую дорогу.

Снаружи наконец рычит мотор. Свет фар проходит по потолку, в стёклах дрожат золотые отблески. Во двор въезжает низкий служебный автомобиль с короной на дверце; кристаллический накопитель под капотом звенит после каждого толчка. Из машины выходят трое городовых и полный мужчина в мятом плаще. Он предъявляет бляху пристава, называет себя Акимом Львовичем Тереховым и первым делом просит показать задержанных, а не мои документы. Правильный порядок мне нравится.

Осмотр занимает полчаса. Терехов записывает ссадины Игната, сломанный нос Сени, мои ушибы и следы верёвки. Сеня рассказывает, как подобрал больного дворянина и получил за милосердие ногой в лицо. Игнат говорит о дорожной ссоре, пока пристав не показывает квитанцию «У Долгого Саввы». Тогда он требует поверенного.

Зелёный флакон, серый пропуск, записку из папки и револьвер я вношу в отдельную опись. Терехов хочет забрать всё вместе с пленниками. Я отдаю ему копию дорожной квитанции и нож Сени, но таласский флакон оставляю: ввоз запрещённого вещества и покушение на назначенного служащего относятся к делам Палаты. Револьвер с гравировкой Дорохова тоже остаётся на заставе до установления владельца. Терехов недоволен, однако спорить соглашается только письменно. Фёдор оживляется и тут же выдаёт ему бланк разногласий в двух экземплярах. Пристав решает, что четыре патрона не стоят ещё часа.

Оружие и флакон кладём в тот самый железный ящик. Государственной печати нет, поэтому я запечатываю замок обычным сургучом и ставлю личный оттиск Корсунова. Фёдор и Сычёв расписываются поперёк бумажной ленты. Моя рука дрожит; птица с ключом выходит смазанной, но различимой.

— До утра схватится. — Терехов пробует сургуч ногтем, оставляет на нём светлую царапину. — Дальше пусть Палата с корпусом решают, чьё это несчастье. Двоих ваших попутчиков по разным камерам?

— Раздельно. И проверьте двор «У Долгого Саввы», пока хозяин не хватился лошади. Посмотрите, что там лежало до бури.

Пристав косится на конюшню, где лошадь с чужим клеймом спокойно дожёвывает казённый овёс, и морщится.

— Повозку не трогайте. Хозяина вызовем сюда, если не сбежит.

Игната выводят первым. Он смотрит только под ноги. Сеня уже на пороге выворачивает шею и находит меня единственным целым глазом.

— Ночью всё равно придут.

Терехов толкает его в спину. Сеня упирается каблуками, успевает сказать ещё:

— Старик тебя уже продал. Осталось узнать, почём.

Сычёв стоит сбоку с рукой на ремне карабина. Отпускает, когда автомобиль уже дёргается к дороге.

Мотор стихает за поворотом. Фёдор заново пересчитывает листы, Сычёв относит цепь к колодцу. Железо волочится по камням и звучит нарочно громко.

— По три рубля с повозки, — говорю я ему в спину. — Дорога княжеская, а молчание обычно покупают у тех, кто присягал не князю. Сколько в конверте, Гавриил Петрович?

Фёдор вдруг очень занят перекладыванием кляксы из одного края листа в другой. Сычёв ещё секунды три возится с цепью. Потом отпускает её в корыто, разминает больное плечо и только тогда смотрит на меня.

— Кто вам сказал, что он есть?

— Вы сейчас. Сухов, который побежал докладывать. Игнат, уверенный, что на чужой дороге его примут. И вы весь вечер рассказываете, почему пост не работает, хотя о деньгах я ещё не спрашивал.

Фёдор смотрит в стол. Сычёв отвечает без оправданий:

— По субботам приносят конверт. От двенадцати до двадцати рублей, смотря по движению. Мальчишки каждый раз разные. Пять оставляем на еду и керосин, три Карпову, два Сухову. Остальное мне, если остаётся.

Фёдор вскидывает голову.

— Я не беру себе. Я отправляю матери.

— Это называется «себе», Фёдор Ильич. Просто причина лучше.

Он сжимает губы и больше не спорит. Сычёв вытаскивает из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. В нём шесть серебряных рублей и мелочь.

— За прошлую неделю. Ваша часть была бы половина. Новый человек всегда получает больше, пока не привыкнет.

— Уберите.

— Жалованья четыре месяца нет. Завтра вам понадобится вода, еда, замок на оружейную и человек, который починит крышу. Свои положите — хватит на дверь и, может быть, не украдут гвозди. Палата денег не пришлёт. Княжеский двор пришлёт в субботу.

— Поэтому вы решили начать знакомство честно?

— Я решил не смотреть, как вы неделю изображаете удивление, а потом спрашиваете, где конверт. Здесь все спрашивали.

Сычёв не предлагает дружбу и не пытается понравиться. Он устал ждать следующего временного начальника, который сначала произнесёт речь, потом возьмёт деньги, а перед отъездом свалит недостачу на старика. В этом расчёте есть опыт. Ошибка только одна.

— Я не возьму.

— Сегодня?

— Вообще.

— Тогда Федя уйдёт. Ему девятнадцать, мать и две сестры в городе. Сухов уже ушёл. Я останусь, потому что дурак старый. Втроём вы будете охранять пустой шкаф от козы, пока форт не заберёт последнее.

Фёдор открывает рот, но я поднимаю ладонь. Уговаривать его оставаться сейчас было бы тем же взяточничеством, только без денег.

— У меня семь рублей. Два внесём как временный заём на продовольствие и питьевую воду. Под расписку заставы, без процентов. Остальные не трогаем до сметы. Завтра отправим повторное требование о жалованье, отдельно — уведомление о приёме поста с недостачей, загрязнении колодца и расколотой печати.

— И всё починится?

— Нет. Завтра у нас по-прежнему будет дырявая крыша и двенадцать пропавших стволов. Зато не появится ещё один человек, которому мы обязаны молчать.

Он постукивает ногтем по серебряному рублю, затем заворачивает деньги обратно. Не убеждён. Хорошо: мгновенно перевоспитываются только покойники, и то не все.

— Здесь должностную присягу как принимают?

Фёдор моргает.

— Служебную? Нет. То есть школьную приносил, когда зачисляли в штат, но должностная совершается перед начальником поста или признанным пограничным камнем. Начальника нет, камень молчит с тех пор, как печать…

— Книга присяги есть?

— В архиве.

Сычёв смотрит на меня внимательнее.

— Без целой печати камень может не признать.

— Тогда завтра уеду искать целую. Но сегодня хочу хотя бы законно опоздать.

***

Книгу вытаскиваем втроём. Балка прижала её к шкафу, а кожа разбухшей обложки присосалась к доскам. Фёдор обтирает застёжки рукавом и разлепляет страницы. Яти ему не мешают; меня же от них захлёстывает чужой школьной тоской.

Фёдор читает присягу как опись, только спрашивают не с винтовок, а с тебя. Хранить границу, имущество и договоры. Не брать изъятое. Отвечать за чужие полномочия. Частную волю не ставить выше закона. Ниже другой рукой приписано: «Реестр не жалует. Реестр признаёт удержанное».

— Это кто же такой щедрый?

— Не «кто». — Фёдор начинает листать и тут же доходит до двух листов, вырванных с мясом. Палец зависает над обрывком. — Это учётный контур, ещё до Палаты. В школе говорили, что без мастер-печати он мёртвый.

— Как наш колодец, — говорит Сычёв.

Слово «мастер-печать» открывает чужое воспоминание: высокие окна, запах мела, золотой круг на доске. Прежний Михаил знает ответ, но преподаватель вызывает Кирилла. Мне достаётся его стыд и злость на себя за то, что не поднял руку.

Я захлопываю книгу громче, чем следовало. Фёдор забирает её, пока я не доломал и это государево имущество.

Камень ищем дольше, чем хотелось бы троим мужчинам и одной лампе. Сычёв помнит только «где-то у рампы». Фёдор наступает на гранитный край, чуть не падает и обиженно пинает лопухи.

Под землёй оказывается гранитная тумба с металлическим верхом: корона над раскрытой ладонью. Сычёв вычищает бороздки, Фёдор держит лампу, я лью дождевую воду и стараюсь не думать, что это последнее, что нам можно пить.

Круг под щёткой цел. Трещина идёт ниже и теряется в земле. На горизонте в бирюзовом свете Разлома проступают три луны. Фары автомобиля с княжеской дороги на миг выхватывают нашу сгнившую рампу, потом снова остаётся одна лампа.

— Свидетелей двое достаточно?

— По старому уставу — да, — отвечает Фёдор. — Один должен быть старше по службе, второй ведёт запись. Если камень примет, подписи можно поставить утром.

— Удобный обряд.

— Раньше на границе люди не всегда доживали до утра, — говорит Сычёв.

Он произносит без мрачного удовольствия, как сообщение о погоде. Я кладу на камень назначение, сверху — должностной жетон. Латунь остаётся холодной. Личную печатку Корсунова снимать не хочется: после воспоминаний о пустой шкатулке любой родовой металл кажется частью чужого дела. Всё же снимаю кольцо и ставлю рядом.

— Ладонь на знак, — подсказывает Фёдор. — Текст можно читать по книге.

— Запомнил.

Слова простые. Именно простые слова обычно труднее всего произнести, если понимаешь цену. В прошлой жизни я служил закону, которым Леднев прикрывал контрабанду, а его начальники — отсутствие проверки. Здесь закон пока представлен отравленным колодцем, поддельным журналом и двенадцатью пропавшими стволами. Присяга не делает инструмент честнее. Она только оставляет на нём мои отпечатки.

Я кладу ладонь на холодный металл.

— Я, Михаил Аркадьевич Корсунов, принимая службу на Седьмой погранично-таможенной заставе, клянусь хранить государеву границу, имущество и договоры Империи; изъятое не обращать в личную пользу, частную волю не ставить выше закона и отвечать за полномочия, доверенные мне и моим людям.

Ничего не происходит. Где-то в кустах стрекочет насекомое. Фёдор перестаёт дышать, Сычёв смотрит на камень с выражением человека, который ожидал именно этого и всё равно разочарован.

— Должность назовите, — шепчет писарь.

— Присягу принимаю как исполняющий обязанности досмотрщика заставы № 7. С третьего мая две тысячи двадцать шестого года.

Круг под ладонью поворачивается.

Не сам металл — насечка внутри него. Корона медленно отделяется от раскрытой ладони, между ними проступает тонкая золотая линия. Она проходит под пальцами, обжигает печатку на камне, жетон и старую трещину в граните. В глубине заставы отвечает тяжёлый удар. Потом второй. В окнах на мгновение вспыхивает синий свет, хотя электричества в здании нет.

Жетон приподнимается на цепочке и бьётся о камень. Перед глазами появляются строки — не в воздухе и не на металле, а там же, где вчера проступило назначение.

СЕДЬМАЯ ПОГРАНИЧНО-ТАМОЖЕННАЯ ЗАСТАВА

ДОЛЖНОСТНАЯ ПРИСЯГА ПРИНЯТА

СТАТУС: И. О. ДОСМОТРЩИКА

ЮРИСДИКЦИЯ: ВНУТРЕННЯЯ ЧЕРТА ПОСТА

ДОСТУПНО: ОСМОТР I

ДОСТУПНО: КАЗЁННАЯ ПЛОМБА I

Вместе с последней строкой меня сгибает. Яд, усталость и камень наконец договариваются между собой. Фёдор успевает подхватить под локоть, Сычёв отрывает мою ладонь от круга и усаживает прямо на мокрую землю. На коже остаётся тёмный незамкнутый ободок. Не ожог — пальцы двигаются, боли нет, только глубокая дрожь идёт от запястья к плечу.

Фёдор опускается рядом прямо в грязь, но не замечает тёмного пятна на светлых брюках.

— Там были буквы? Камень вас принял?

Я отвечаю не сразу. Рот после присяги пересох, и во рту медный привкус. Сычёв держит меня за плечо крепче, чем нужно, и ждёт молча. Он уже не похож на человека, который считает старый обряд пустой канцелярщиной.

— Принял. Назвал меня исполняющим обязанности. Ещё показал границу поста и два слова: осмотр, пломба.

— С какого циркуляра? — Сычёв произносит это почти обиженно. — Нет таких полномочий.

— Теперь есть. Правда, пока без инструкции.

Золотые строки растаяли, но двор не становится прежним. К ободку на ладони будто привязали нить и обвели ею заставу. За конюшней, у канавы и под рампой нить порвана. За пределами двора — обрыв. Не власть и не оружие, а плохо затянутая петля, и отвечать за неё мне.

Мысль об осмотре приходит сама. Камень под локтем будто вздрагивает, и строки возвращаются.

ОБЪЕКТ: ГОСУДАРСТВЕННАЯ ЗАСТАВА № 7

СОСТОЯНИЕ: АВАРИЙНОЕ

ПРИЗНАННОЕ ИМУЩЕСТВО: ЧАСТИЧНО

НАРУШЕНИЯ УЧЁТА: МНОЖЕСТВЕННЫЕ

Казённый Реестр докладывает почти как Фёдор: всё записано, а что делать — решай сам. «Аварийное» я и без него успел заметить. Фёдор ловит мой взгляд, будто буквы могут отразиться в зрачках. Сычёв смотрит на рампу.

Внизу проступает красная строка.

НЕЗАДЕКЛАРИРОВАННЫЙ ЖИВОЙ ОБЪЕКТ ВНУТРИ ЧЕРТЫ ПОСТА: 1

Пересчитываю всех, кого успел увидеть во дворе. Сухов сбежал, Сеня с Игнатом у Терехова. Лошадь внесена в акт, коза ушла. Остаёмся мы трое.

— Вы здесь ещё кого-то прятали? — спрашиваю я.

Фёдор даже оглядывается. Сычёв не смотрит никуда, продолжает следить за рампой. Это и есть ответ. Под прогнившими досками негромко звякает металл. Один короткий звук и тишина. Будто тот, кого мы там не задекларировали, поворачивается на другой бок и собирается спать дальше.

Глава 4. Груз без веса

Металл под рампой звякает ещё раз, когда мы все трое молчим. Звук приходит снизу — негромкий, чистый, совсем не похожий на крысу, камень или лопнувшую доску. Фёдор прижимает книгу присяги к груди и пятится от края, едва не наступив на лампу. Сычёв, наоборот, наклоняется над щелью между прогнившими плахами, но карабин с плеча снимает раньше, чем успевает заглянуть. Я продолжаю сидеть на мокрой земле у пограничного камня. Подняться сразу мешает дрожь в руках: присяга выжала из тела остатки сил, которые не забрал таласский яд, и теперь молодой организм мелко трясётся, будто хочет стряхнуть меня обратно.

— Сколько у нас лопат? — спрашиваю я.

Сычёв смотрит на тёмный провал под рампой, потом на меня.

— Одна с половиной.

— А людей?

— Примерно столько же.

Фёдор обиженно кашляет. Пока человек способен язвить, ночь ещё не окончательно испорчена. Я опираюсь ладонью о гранит, пережидаю, пока двор перестанет уходить набок, и поднимаюсь. Ободок на коже тянет к рампе, как короткая нить: теплеет, если смотрю в нужную сторону, но не объясняет, что там лежит. Казённый Реестр, как хорошая служебная инструкция, указывает проблему и предлагает дальше проявить сознательность.

Половина рампы держится на честном слове, вторая — на сорняках. Из сарая Сычёв приносит две лопаты: одну с обломанным черенком, другую с полотном на проволоке. Мне достаётся короткая. Фёдор ставит лампу на весовую платформу и суётся помогать с ломом, но старик забирает у него железо.

— Книгу держи, писарь. Если нас придавит, запишешь, что начальство погибло при попытке поднять государство с пола.

— Я не смогу быть свидетелем, если меня тоже придавит.

— Тогда отойди. Видишь, уже пользу приносишь.

Под досками набилась красная глина со щебнем и мышиными костями. Первую плаху снимаем вдвоём, вторую ломаем; вырванный гвоздь едва не вспарывает Сычёву ладонь. Он ругается на строителей и прежнего начальника. Я работаю медленнее: сердце колотится, во рту густеет горечь, лопата тяжелеет после каждого движения. Старик ничего не говорит, просто перехватывает больше земли на свою сторону. Удобная форма жалости, не требующая благодарности.

— Вы говорили, здесь дренаж, — напоминает Фёдор, когда яма уходит почти по колено.

— Здесь всё когда-нибудь было чем-нибудь, — отзывается Сычёв. — Вон там водокачка была. Под кустом — вторая линия. Сухов тоже человек был.

— Он ещё не уволен.

— Потому и говорю в прошедшем времени осторожно.

Металл появляется под слоем спёкшейся глины. Сначала округлая пластина, потом шарнир и три длинных когтя. Фёдор перестаёт спорить. Я счищаю землю пальцами, вижу латунную лапу размером с мою ладонь и отдёргиваю руку, когда сустав под ней едва заметно поворачивается. Не бросается, не хватает — просто оседает удобнее, будто предмету надоело лежать на одном боку.

— Живое, — шепчет Фёдор.

— Реестр предупреждал.

— Реестр мог бы уточнить, что оно железное.

— Латунное, — поправляет Сычёв. — И не трогай.

Дальше копаем уже без разговоров. Под восточным краем рампы лежит пёс — если считать псом корпус из потемневших пластин, четыре шарнирные лапы и вытянутую морду без пасти. Размером с небольшую овчарку, весом, судя по нашим попыткам сдвинуть, с хорошего телёнка. Одно ухо отломано, второе вжато в голову. Глазницы затянуты мутным стеклом, между рёбрами набилась земля. На лбу круглая выемка, покрытая зелёным налётом; под грязью видны остатки насечки, но середину знака будто вырвали вместе с куском металла.

Сычёв садится на корточки, проводит рукавом по боковой пластине. Проявляются две строки старой чеканки: «СЛУЖЕБНЫЙ КОНСТРУКТ. УЗЕЛ № 7». Номер ниже стёрт до двух последних цифр, да и те можно принять за царапины.

— Видели такого? — спрашиваю я.

— Только рисунок. На старой заставе были дозорные псы, они сорванные пломбы чуяли. Ещё до моего отца списали.

— Этот до списания не дошёл.

— Может, дошёл. У нас половина списанного лежит там, где бросили, а вторая половина продолжает числиться.

Фёдор уже листает опись, подносит книгу к лампе и бормочет названия разделов. Конструкта не находит. В ведомости за девятьсот восемьдесят восьмой год значится «оборудование поиска пломб — две единицы», затем одна передана в форт, а у второй вместо отметки вырван угол страницы. Бумагу не вымыло и не съели мыши: край ровный, отрезанный ножом.

Я кладу ладонь на холодный бок. Ободок на коже нагревается, но сам пёс не шевелится. Чтобы вызвать «Осмотр», приходится не думать о красивой магической команде, а сформулировать основание, как для обычного протокола: предмет обнаружен внутри принятого объекта, в описи отсутствует, свойства и опасность неизвестны. Металл под пальцами отвечает слабой дрожью, перед глазами проступают строки.

ОБЪЕКТ: СЛУЖЕБНЫЙ КОНСТРУКТ

СОСТОЯНИЕ: СПЯЩЕЕ

ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ: КАЗНА, СЕДЬМОЙ УЗЕЛ

ПИТАЮЩАЯ ПЕЧАТЬ: ОТСУТСТВУЕТ

Больше ничего. Ни возраста, ни инструкции, ни предупреждения, что делать, если казённая собака проснётся и решит взыскать с нас недоимку. Красная строка о незадекларированном объекте исчезает после того, как Фёдор вносит находку в акт приёма. Значит, Реестру хватило записи. Для государственной магии это почти неприличная доверчивость.

— Он спит, — говорю я. — Принадлежит заставе. Питающей печати нет.

— А живой почему? — Фёдор смотрит на неподвижные стеклянные глаза.

— Видимо, в старом уставе к жизни относились шире.

Под псом обнаруживаются обрывок цепи, два истлевших ремня и круглая крышка, вдавленная в землю. Никакого подвала. Фёдор заметно расстраивается; в девятнадцать лет хочется, чтобы под каждой развалиной начинался секретный ход. Мне хватает железной собаки. Кто-то вырвал из неё печать, вычеркнул из описи и спрятал под действующей рампой. Сделано давно, но случайностью не пахнет.

Вытаскиваем конструкта на двух досках. Сычёв тянет цепью, я толкаю ломом, Фёдор держит лампу и каждый раз суёт её под руку. На последнем рывке пёс ударяется боком о камень и выпускает струйку грязной воды. Фёдор шарахается; я тоже, только внутрь себя. Конструкт остаётся лежать, ни один шарнир не двигается.

Находку переносим в архивную комнату. Латунный хвост цепляется за косяк, с полки валятся пустые квитанции. Пёс ложится под окном напротив ящика с таласским флаконом и револьвером Дорохова. Мне это не нравится; я переставляю ящик на стол и проверяю сургуч. Личный оттиск и подписи целы.

За окнами сереет небо, чужие луны над Разломом растворяются одна за другой. Фёдор садится переписывать акт и клюёт носом над первой строкой. Сычёв разводит огонь и ставит передо мной дождевую воду. Она отдаёт ржавчиной, зато не убивает — на Седьмой заставе это пока считается знаком качества.

— Комната прежнего начальника наверху, — говорит старик, глядя, как я держу кружку двумя руками. — Кровать целая, если к стене не прижиматься. Стена мокрая.

— Через час.

— Через час вы упадёте здесь, и Федя внесёт вас в опись как ещё один живой предмет.

— Тогда у заставы вырастет имущество.

Сычёв хочет ответить, но со стороны дороги доносится длинный низкий гудок. Не автомобиль Терехова: звук мощнее, с металлической дрожью, от которой в архиве тихо звякает стекло. За первым гудком приходит второй. Фёдор просыпается мгновенно и размазывает щекой свежую строчку.

Сычёв подходит к окну. На его лице нет удивления, только неприятное подтверждение старой догадки.

— Вот теперь началось, — говорит он. — Кабанов.

***

Караван добирается до нашей канавы почти через час, нарочно давая рассмотреть красно-белые флажки торгового дома и охранников в серых плащах. Четыре фургона: два магитехнических тягача, крытая конная платформа и низкий шестиколёсный автомобиль. По княжеской дороге такой состав прошёл бы мимо нас за пять минут. Кабанов свернул сюда сознательно и успел сообщить об этом гудком всему Каменному Броду.

Пока машины ползут по колее, мы приводим заставу в состояние недавнего, а не окончательного ограбления. Сычёв укладывает перекладину на козлы и натягивает цепь. Я меняю окровавленную рубаху на форменную из комнаты прежнего начальника; китель велик и пахнет нафталином. Фёдор в третий раз переписывает начало акта. На этот раз число и должность верные, а чернила почти не дрожат.

— Если спросит печать, говорим как есть, — предупреждаю я. — Штатная расколота, документы заверяю личной и служебной пломбой в пределах поста.

<1 2 3 4 5 6 7 >

На страницу:

Перейти

4 из 7