Таможенник Разлома. Застава без хозяина. Том I

Эль Кравен

Таможенник Разлома. Застава без хозяина. Том I

Глава 1. Последняя декларация

Если в декларации написано «детские игрушки», это ещё ничего не значит.

Люди вообще любят писать безобидные слова. Игрушки. Посуда. Запасные части. Гуманитарная помощь. Иногда за этими словами действительно лежат игрушки, посуда и запчасти. В такие дни можно спокойно допить кофе и даже вернуться домой до полуночи.

Сегодня не такой день. Я стою перед вскрытой фурой, смотрю на сотни одинаковых картонных коробок и чувствую, как между лопаток медленно собирается холодок. На улице конец весны, в ангаре душно, от мокрого бетона тянет соляркой, но холодок никуда не девается. Он у меня вместо служебной собаки.

— Красиво упаковали, — говорит Климов.

Он присаживается у ближайшего поддона и поддевает перчаткой прозрачный скотч. Коробка яркая: улыбающийся мальчик держит над головой синий квадрокоптер. Надпись обещает шесть минут полёта, безопасные винты и море радости детям от восьми лет. Климову двадцать семь. Он ещё верит всему, что печатают крупными буквами.

— Не вскрывай, — говорю я.

Его палец останавливается под лентой.

— Михаил Андреевич, мы за этим два часа по промзоне ехали.

— Вот и не порть результат двумя секундами самодеятельности. Сначала камера.

Климов вздыхает, но руку убирает. Поднимается, расправляя затёкшие колени, и кивает оператору. Тот переставляет треногу ближе. Красный огонёк горит. Номер пломбы снят, общий план снят, состояние тента снято. Всё по порядку. Порядок обычно раздражает только тех, кому он мешает. Водитель сидит на складном стуле у стены. Руслан Нургалиев, сорок шесть лет, женат, двое детей, последние семь лет возит сборные грузы из Казахстана. Паспорт чистый, путевой лист настоящий, тахограф без явных фокусов. На лице скука человека, которого оторвали от сна, а руки рассказывают другое: пустой бумажный стакан он держит обеими ладонями и трёт край большими пальцами. Раз, два, пауза. Так люди не греются. Так они проверяют, на месте ли ещё кожа.

— Руслан, — окликаю я.

Он поднимает голову слишком быстро.

— Что?

— Как дети?

Стакан хрустит в пальцах.

— Нормально.

— Старший школу закончил?

— В этом году.

В анкете, которую мне прислали час назад, старшей была дочь. Ей девятнадцать, она училась в колледже. Сыну десять. Можно списать на усталость. Можно вообще ни на что не списывать. Мы тут не семейный психологический кружок ведём.

— Поздравляю, — говорю я.

Руслан кивает и опускает взгляд. Раз, два, пауза. За моей спиной скрипит металлическая дверь ангара.

— Миш, ты его до инфаркта доведёшь.

Голос я узнаю раньше, чем оборачиваюсь. Антон Леднев идёт к нам между рядами пустых стеллажей. Куртка расстёгнута, седая щетина на подбородке блестит от мелкого дождя. В правой руке два стакана кофе. Один он протягивает мне.

— Без сахара.

— Я помню.

— Ты десять лет помнишь, а в прошлый раз принёс с карамелью.

— В прошлый раз покупал Климов.

— Эй, — отзывается тот от фуры. — Климов всё слышит.

Леднев улыбается устало и привычно. Такой он встречал меня после первой проваленной разработки, такой сидел рядом в больнице, когда мне зашивали ладонь, такой говорил на похоронах Саньки Громова, что мы всё равно дожмём его дело. За десять лет кажется, будто человека уже изучил. Опасное слово — «кажется». Я принимаю кофе, но не пью. На крышке расплылась тёмная капля.

— Почему без группы быстрого реагирования? — спрашивает Леднев.

— Потому что утечка.

— Предположительно.

— Три раза меняли дату отправки, дважды — машину. Стоило подать запрос смежникам, груз вставал. Сегодня запрос не подали — груз поехал.

Леднев смотрит на фуру, не на меня.

— Совпадение.

— Конечно. Совпадения оскорбили статистику.

Он усмехается и отпивает кофе. Я свой так и держу в руке. Запах нормальный: дешёвый сироп, картон, пережжённые зёрна. Холодок между лопаток становится сильнее, но кофе тут ни при чём.

— Камера пишет? — спрашивает Леднев.

Оператор поднимает большой палец.

— Тогда вскрывайте, — говорит Антон. — Посмотрим, ради чего Михаил Андреевич поднял среди ночи половину управления.

— Четверых человек, — уточняет Климов.

— Для нашего управления это почти половина.

Смеётся даже водитель. Коротко, с облегчением. Леднев умеет так: войти в помещение и сделать всех немного спокойнее. Полезное качество для начальника. Особенно если спокойствие ему зачем-то нужно. Климов берёт нож, показывает лезвие в камеру и режет скотч. Не спешит. Молодец. Откидывает картонные клапаны. Сверху действительно лежит квадрокоптер. Синий, пластмассовый, с четырьмя мягкими накладками на винтах. Климов вытаскивает игрушку, переворачивает, нажимает кнопку. Ничего.

— Батарейки за отдельную плату, — замечает оператор.

— Аккумулятор встроенный, — говорю я.

Климов находит разъём. Потом сжимает корпус пальцами. Пластик прогибается легче, чем должен.

— Пустой, — говорит он.

— Вскрывай корпус.

— Протокол…

— Основание — несоответствие заявленным характеристикам. Внеси.

Оператор повторяет мою фразу на камеру. Климов выкручивает два винта мультитулом, поддевает крышку. Внутри нет ни платы, ни двигателей, ни аккумулятора. Только несколько стальных шайб, приклеенных к днищу для веса.

— Очень безопасная игрушка, — говорит Леднев. — Летать не будет.

Никто не смеётся. Я ставлю кофе на бетон.

— Нижний ряд.

Климов вытаскивает картонную перегородку. Под ней обнаруживается второй короб, без рисунков. Серый влагозащитный пластик, вакуумный шов, маркировка на английском и китайском. Не товарная — техническая. Климов смотрит на меня, приоткрыв рот. За секунду лицо становится старше.

— Михаил Андреевич…

— Не трогай голыми руками.

— Я в перчатках.

— Эти перчатки от грязи. Принеси антистатические.

Он отходит к машине. Оператор ведёт камеру за ним, потом возвращает объектив к коробке. Красный огонёк продолжает гореть. Водитель больше не трёт стакан. Сидит неподвижно и смотрит в пол. Леднев присаживается перед открытым ящиком, близко, но ничего не касается. Он много лет работает с контрабандой; люди, впервые увидевшие крупную партию, обычно задают вопросы. Антон молчит.

— Что там? — спрашиваю я.

— Сейчас специалисты скажут.

— А ты как думаешь?

Леднев медленно разгибается, тихо кряхтя — прошлой зимой жаловался на колени.

— Думаю, ты оказался прав. Наслаждайся моментом, пока я добрый.

— Раньше ты был любопытнее.

— Раньше у меня не было твоих служебок, прокуратуры и сорока восьми лет за спиной.

Отвечает легко, почти без паузы. Почти. Климов возвращается с перчатками и малым комплектом досмотра. Мы вскрываем серую упаковку. Под ней лежат чёрные блоки в отдельных ячейках. Контроллеры. Платы навигации. Компактные тепловизионные модули. Бесколлекторные двигатели, совсем не игрушечного размера. Всё без серийных номеров. Отдельно, в пенале, — платы с аккуратно выпаянными ограничителями. Климов тихо матерится.

— На сотню аппаратов хватит, — говорит он.

— Больше, — отвечаю я.

— Откуда знаете?

— Восемнадцать тонн игрушек.

Он обводит взглядом фуру. Коробки уходят к передней стенке шестью рядами; если в каждой лежит хотя бы один комплект, считать придётся утром и с понятыми. Леднев уже достаёт телефон.

— Вызываю специалистов и ФСБ. До их приезда ничего больше не вскрываем.

— Сначала фиксируем ещё две случайные коробки из разных рядов. Иначе защита объявит единственную находку подбросом.

— У нас видео.

— У нас частный ангар, четыре сотрудника и груз, который уже прошёл контроль с настоящей пломбой. Будет три вскрытия.

— Я сказал ждать.

Голос меняется совсем немного. Исчезает усталое тепло. Остаётся должность. Климов смотрит с него на меня. Оператор тоже ждёт. Красная лампочка камеры горит. Я мог бы уступить. Формально Антон прав: после обнаружения такой номенклатуры надо остановиться, оградить место и ждать специалистов. Но фура прошла через контроль с настоящей пломбой, запросы утекали, даты менялись после наших совещаний, а Леднев так и не спросил, что именно лежит в серой упаковке. Он знал. Не обязательно всё — достаточно, чтобы сейчас остановить меня.

— Камеру на общий план, — говорю я оператору. — Климов, третий поддон справа. Верх не трогай, бери коробку из середины.

— Орлов, выйдем, — произносит Леднев.

Тихо произносит. Поэтому Климов сразу кладёт нож.

— Сначала закончим действие.

— Выйдем. Сейчас.

Я поворачиваюсь к нему. Мы стоим в трёх шагах друг от друга. За спиной Леднева — дверь ангара. Справа водитель. Слева открытая фура и Климов с ножом. Оператор держит руки на камере. Через закрытые ворота глухо шумит дождь. Не хватает только надписи «служебная идиллия».

— Антон, куда звонишь? — спрашиваю я.

— Куда положено.

— Экран покажи.

Водитель перестаёт дышать. Или мне так кажется. Леднев убирает телефон в карман.

— Ты охуел?

— Возможно. Экран покажи.

— Миша, — он делает шаг ко мне, и в голос возвращается знакомая усталость. — Ты не спал двое суток. У тебя опять начинается. Пойдём на воздух, умоешься. Я сам закончу.

Вот это уже хуже пистолета. Не от угрозы. От интонации. Так разговаривают с человеком, которого уже назначили больным. Осталось вызвать врача, составить бумагу и рассказать коллегам, как давно замечали странности.

— Климов, — говорю я, не отводя глаз от Леднева, — проверь связь.

Молчание тянется на секунду дольше допустимого. Климов стоит у поддона с опущенным ножом и смотрит куда-то мимо меня. Оператор убрал руки с камеры; правая спрятана под курткой, красная лампочка погасла. Холодок между лопаток наконец складывается в ясную мысль: нас здесь двое — я и груз. Остальные уже оформились. Леднев медленно выдыхает через нос.

— Антон Сергеевич… — начинает Климов.

— Максим, выйди.

— Но груз…

— Я сказал: выйди из ангара. Это служебный приказ.

Климов не двигается. Хороший признак. Плохой признак — он всё ещё держит нож и стоит в двух шагах от водителя.

— Макс, — говорю я. — Иди.

Он смотрит мне в лицо.

— Михаил Андреевич?

— Выйди и позвони дежурному.

Оператор вынимает из-под куртки короткий пистолет с толстым глушителем — рабочий инструмент, которому не нужно никого впечатлять. Ствол смотрит Климову в живот. Игорь Ершов, сорок два года, женат; на последнем корпоративе показывал фокус с монетой и объяснял, почему не пьёт крепкое. Сегодня программа насыщеннее.

— Телефон на пол. Медленно, — говорит он.

Климов кладёт нож на коробку, достаёт телефон двумя пальцами и опускает на бетон.

— Теперь к двери, — говорит Леднев. — И не дёргайся. Тебя это не касается.

— Он всё видел.

— Увидел пустую игрушку. Остальное оформим как образцы комплектующих, не заявленные по ошибке. Административка. Перевозчик заплатит штраф.

Водитель вскидывает голову.

— Мы не так договаривались.

Ершов переводит пистолет на него.

— А тебя, Руслан, никто не спрашивает.

Водитель медленно вжимается в стену. Бумажный стакан выпадает из рук и катится по бетону. Пустой, конечно. Пустые вещи сегодня особенно популярны.

— Макс, иди, — повторяю я.

Климов отступает к двери. Не поворачивается спиной. Молодец. Жить хочет правильно.

— За воротами стой, — говорит Леднев. — Не звони. Твой телефон останется здесь. Через десять минут выйдем и поговорим.

— О чём?

— О том, как легко молодой сотрудник может перепутать модели электронных компонентов. И как полезно иногда слушать старших.

Климов бросает на меня последний взгляд. Я едва заметно киваю. Иди. Хотя бы один. Он выходит. Металлическая дверь скрипит, потом захлопывается. Щёлкает замок. Снаружи или изнутри — не вижу. Леднев наклоняется, поднимает телефон Климова и передаёт Ершову. Тот убирает аппарат в карман, не опуская пистолета.

— Теперь твой, — говорит Антон мне.

— Сначала объясни.

— Объяснить?

— Десять лет всё-таки. Некрасиво увольнять без собеседования.

Он смотрит на меня долго. Потом качает головой.

— Вот за это ты меня всегда и бесил.

— За чувство юмора?

— За уверенность, что ты умнее остальных.

— Я не уверен. Я проверяю.

— Один хрен.

Леднев проходит к открытой фуре и кладёт ладонь на край кузова. Без перчатки. На месте, где уже работали эксперты, он бы за такое сам оторвал сотруднику руку.

— Ты думаешь, это продают террористам? — спрашивает он. — Боевикам? Каким-нибудь ублюдкам, которые завтра соберут дрон и запустят его в школу?

— Я пока думаю, что это ввезли под видом игрушек.

— Потому что по-белому такое не провести.

— Какое именно «такое»?

Он постукивает пальцами по металлу.

— Оборудование. Комплектующие. То, что всё равно нужно людям, которые умеют с ним работать. Санкции ты отменишь? Платёж проведёшь? Разрешение подпишешь? Нет. Ты умеешь только остановить фуру и красиво написать акт.

— Не прибедняйся. Акты я пишу отвратительно.

— Блядь, Миш.

Только теперь из его голоса прорывается злость. Не холодная должностная — живая, накопленная.

— Страна не живёт по твоей инструкции. Никогда не жила. Пока ты считаешь номера и ловишь водил за яйца, другие договариваются, чтобы хоть что-то двигалось. Заводы. Лаборатории. Частные конторы, которые делают нужные вещи. Им не нужны твои принципы. Им нужны платы.

— А тебе?

Леднев замолкает.

— Что мне?

— Что нужно тебе?

Ершов чуть меняет стойку: устал держать оружие на вытянутой руке. До него четыре метра, между нами камера на треноге; до Леднева три, кобура у него под расстёгнутой курткой. Водитель прижат к стене, Климов за дверью, ворота закрыты. Мой телефон во внутреннем кармане: три нажатия запускают тревожную запись, удержание отправляет файл. Настройку я сделал после осенней разработки, когда подозреваемый попробовал переехать меня машиной. Леднев тогда неделю шутил над стариковскими кнопочными привычками.

— Мне нужно, чтобы ты наконец перестал лезть туда, где не понимаешь, — отвечает он.

— Не хочешь говорить про деньги?

— Деньги получают все.

— Я не получаю.

— Тебе предлагали.

— Один раз. Конверт был тонкий, я обиделся.

Ершов фыркает. Леднев даже не улыбается.

— Тебе предлагали перевод, повышение, нормальный кабинет. Просили закрыть одну разработку. Ты устроил показательное выступление и написал в управление собственной безопасности.

— Значит, письмо потерялось.

— Не потерялось. Пришло куда надо.

Два года назад мой рапорт не вызвал ни одной проверки, зато фигурант успел закрыть фирму, вывести деньги и уехать. Мы искали утечку на уровне управления. Уровень сейчас стоит передо мной и пьёт кофе без сахара.

— Сколько вас? — спрашиваю я.

— Достаточно.

— Плохое число. В суде не любят.

— Суда не будет.

— Тогда зачем разговор?

Леднев убирает ладонь с кузова и вытирает её о джинсы. Очень по-человечески, как после обычной складской пыли.

— Я всё ещё пытаюсь оставить тебе выход.

— Через какую дверь?

— Через ту же, что Климову. Ты отдаёшь телефон, карту памяти с регистратора и говоришь, кому успел сообщить про машину. Мы вынимаем из фуры то, чего ты не должен был найти. Остальное оформляешь как несоответствие маркировки. Через месяц уходишь по здоровью. Получаешь деньги. Нормальные деньги, Миш. Хватит до конца жизни.

— Моей или твоей?

Антон кривится.

— Не надо геройствовать. Ты не герой. Я тоже. Мы сорокалетние мужики в грязном ангаре, и у одного из нас пистолетов больше.

— У тебя два. У меня ни одного. Не преувеличивай преимущество.

— Отдай телефон.

Я медленно опускаю правую руку к груди. Ершов выпрямляется. Ствол ползёт выше, к солнечному сплетению.

— Двумя пальцами, — предупреждает он.

— Игорь, у тебя рука дрожит.

— Заткнись.

— Локоть прижми. Если выстрелишь так, поведёт вправо. Руслана зацепишь.

Водитель шарахается ещё дальше, хотя дальше уже стена.

— Орлов, — говорит Леднев.

Один раз нажимаю боковую кнопку через ткань кармана.

— Я достаю телефон.

Второй.

— Доставай.

Третий. Короткая вибрация касается груди. Запись пошла. Я завожу два пальца под край куртки. По лицу Леднева понимаю: он окончательно поверил, что я не соглашусь. Наверное, знал с самого начала, но десять лет требуют хотя бы приличия.

— Миш, последний раз.

— Номер машины ушёл дежурному ещё до заезда. Вместе с номером пломбы и координатами. Через двадцать минут он должен был получить подтверждение.

Леднев смотрит на часы. Блеф срабатывает потому, что наполовину правдив: данные я отправил, подтверждения никто не ждёт.

— Телефон.

Я удерживаю боковую кнопку. Телефон вибрирует, Ершов замечает движение ткани.

— Руку!

Хватаю стакан с остывшим кофе и швыряю Ершову в лицо. Для ожога не хватит, для неожиданности — вполне. Он дёргается и стреляет; негромкий хлопок, пуля разбивает фару погрузчика у меня за спиной. Я толкаю на него треногу. Камера летит объективом вперёд, Ершов закрывается локтем, а я врезаюсь плечом ему в грудь, хватаю запястье с пистолетом и выворачиваю наружу. Он крепче, чем выглядит. Мы топчемся на мокром бетоне, материмся друг другу в лицо и пытаемся первыми вспомнить, чему нас учили. Я вспоминаю удар коленом, Ершов — укус. Зубы смыкаются на рукаве; я бью лбом ему в переносицу. Перед глазами белеет, у него из носа идёт кровь, пистолет падает между поддонами.

Водитель бросается к двери. Леднев не останавливает его — достаёт оружие. Я толкаю Ершова навстречу, и первый выстрел попадает ему в плечо. Мы оба валимся на коробки, картон рвётся, синие пустые квадрокоптеры сыплются на бетон.

— Стоять! — кричит Леднев.

Требование разумное, выполнять поздно. Я ползу к упавшему пистолету; Ершов цепляет меня здоровой рукой за штанину. Полметра. Тридцать сантиметров. Пальцы касаются глушителя — и в бок будто вбивают раскалённый лом. Выстрела почти не слышу. Тело разворачивает, локоть подламывается. Несколько секунд смотрю в потолок и не понимаю, почему тот качается. Потом приходит большая, тупая, деловитая боль, занимает живот, грудь, спину и принимается наводить порядок. Между пальцами, прижатыми к боку, сразу становится мокро.

— Сука, — говорит Леднев; неясно, мне или ситуации.

Ершов стонет среди коробок, из плеча течёт кровь. Антон подходит, держа пистолет двумя руками, правильно. Этому я его когда-то и учил.

— Зачем? — спрашивает он.

Я пытаюсь вдохнуть. Воздух входит коротко и царапает изнутри.

— Кофе… дерьмо.

— Телефон где?

— Отзыв… напишу.

Он приседает рядом и шарит по моей куртке. Я хочу ударить, но правая рука не слушается, а левая зажимает рану, будто может договориться с кровью. Леднев вытаскивает телефон. Экран разбит, в верхнем углу ползёт синяя полоса отправки — девяносто два процента.

— Пароль.

Я улыбаюсь; судя по его лицу, выходит некрасиво.

— День рождения начальника.

— Пароль, Миша.

Он прикладывает мой палец к сенсору. Телефон не узнаёт залитый кровью отпечаток. Девяносто семь. Антон вытирает палец о собственную куртку и прижимает снова. Экран открывается.

Отправлено.

Усталость возвращается на его лицо, такая знакомая, что хочется спросить, как колени.

— Кому?

— Всем, — вру я.

Может, запись ушла на резервный сервер. Может, приложение подавилось связью и отправило пустой файл, а завтра дежурный всё удалит по звонку сверху. Я этого уже не узнаю. Но Леднев тоже не знает, и неизвестность остаётся моим последним оружием. Он встаёт.

— Игорь, можешь идти?

— Плечо…

— Зажми. В машине аптечка.

— А он?

Леднев смотрит на меня сверху вниз.

— Он уже никуда не пойдёт.

— Антон, — хриплю я.

Он замирает.

— Груз чей?

Не знаю, зачем спрашиваю. Профессиональная привычка. Последняя декларация должна быть заполнена до конца. Леднев качает головой.

— Неважно.

— Тогда… зря старались.

Второй выстрел входит под ключицу. Боли почти нет. Только сильный толчок и мгновенная слабость, будто из тела выдернули провод. Леднев что-то говорит Ершову. Слова становятся глухими. Потолочные лампы вытягиваются в белые полосы. Возле моей руки лежит синий квадрокоптер. Улыбающийся мальчик на коробке обещает море радости детям от восьми лет. На игрушку наступают. Пластик хрустит. Я успеваю подумать, что ошибался только в одном: границу покупают не те, кто приходит снаружи. Её всегда продаёт кто-то свой. Потом ангар выключают — сразу весь.

***

Первым возвращается запах — мокрая шерсть, старое дерево и горечь, въевшаяся в язык. Я лежу лицом вниз, щекой на грубой ткани; на затылке что-то тяжёлое, под рёбрами жёсткий край доски. Всё вокруг мелко трясётся и поскрипывает. Машина едет — привычно решаю я и тут же вспоминаю оба попадания, Леднева, разбитый телефон, синий квадрокоптер на бетоне. Память достаточно ясная, чтобы тело обязано было быть мёртвым. Тело с этим не согласно: сердце бьётся, воздух входит в лёгкие, грудь ноет, горло саднит, а запястья стянуты за спиной. Открываю глаза. Перед лицом мешковина, так близко, что отдельные волокна кажутся канатами. Не двигаюсь, сначала слушаю: скрип деревянных колёс, ровный стук копыт, позвякивание металла, шорох мешков. Впереди разговаривают двое.

— Я тебе говорю, к вечеру будет буря.

— В небе чисто.

— У меня колено ломит.

— У тебя оно после каждой попойки ломит.

— После попойки другое ломит.

Оба смеются, один басом, второй с присвистом. Голоса незнакомые, и это почему-то успокаивает. Если бы рядом опять оказался старый друг, я бы начал переживать за человечество. Повозку подбрасывает. Край доски впивается под рёбра, и из горла едва не вырывается стон. Я успеваю сжать зубы. Во рту сухо. Горечь на языке становится сильнее. Химическая, травяная, с металлическим послевкусием. Яд? Возможно. В моей профессии нельзя ставить диагноз по вкусу. Особенно после смерти.

Проверяю себя по частям. Ступни свободны, сапоги на ногах, руки связаны верёвкой, плечи уже, чем должны быть, живот подтянут. Старый перелом мизинца исчез, кисти тонкие, кожа гладкая, суставы не болят. Моё тело сорок один год собирало претензии и предъявляло их каждое утро; сейчас список пуст, если не считать слабости, горла, затылка и рёбер.

Не моё тело. Мысль звучит идиотски, поэтому я не спешу спорить: за последние пять минут идиотизм показывает отличную раскрываемость. Надо увидеть обстановку.

Медленно поворачиваю голову, растягивая движение на несколько скрипов колеса. Мешок съезжает к плечу, между ним и соседним появляется щель. Вижу тёмный деревянный борт, железную скобу, колесо с металлическим ободом и сухую рыжую дорогу с глубокими колеями. По сторонам мелькает выжженная трава. Самая обычная, мать её, повозка. Можно предположить музей, историческую реконструкцию или крайне экономную реанимацию, если не обращать внимания на высокие сапоги возницы и кожаную кобуру с латунной застёжкой. На ней выбит знак — корона над раскрытой ладонью.

— Далеко ещё? — спрашивает голос с присвистом.

— До балки версты три.

— А чего не здесь?

— Потому что здесь тракт, дурень. Его найдут.

— Кто найдёт? Он никому не нужен. Род от него отказался, в школе выперли, на заставу сослали. Даже похоронных не дадут.

— Господин сказал — в балку.

— Господин много говорит.

— За разговоры он тебе язык отрежет.

— Пусть сперва рассчитается.

Повозка катится дальше. Я лежу среди мешков и принимаю новые вводные: «он» — скорее всего я; от меня отказался род, меня выгнали из школы, сослали на заставу, а теперь везут в балку, чтобы сбросить. В личном деле можно было короче: «неудачник, расходный материал». Ангар закончился, где началось это — отдельный вопрос. Главное, здесь меня тоже считают мёртвым. Преимущество небольшое, временное и пахнет овечьей шерстью, но выбирать не приходится.

Я прислушиваюсь к верёвке. Узел ближе к левой кисти, между мокрыми витками есть слабина: тот, кто связывал, не ждал сопротивления. Зачем связывать покойника — другой вопрос. Возможно, связывали до того, как он стал покойником. Разворачиваю большие пальцы внутрь; сустав отзывается болью, но проходит. Молодое тело, гибкое. Полезное приобретение, если оно действительно моё. За бортом коротко трещит разряд. На латунной застёжке кобуры пробегает синяя искра, огибает знак и исчезает в коже. Возница хлопает себя по бедру.

— Опять печать шалит.

— Сдай мастеру.

— На что? Ты мне прошлую работу не отдал.