Таможенник Разлома. Застава без хозяина. Том I

Кроме того, явка просрочена. Старые привычки переживают смерть лучше человека.

Я надеваю найденную под сиденьем дорожную куртку, возвращаю печатку на палец, жетон оставляю под рубахой. Револьвер ложится в кобуру Игната; разрешительная печать покалывает ладонь, но не блокируется. Четыре патрона — не армия, зато аргумент.

— Поедем на Седьмую заставу, — сообщаю я.

Сеня смеётся, потом морщится и пытается утереть разбитый нос плечом.

— Так тебя туда и везли. Только мёртвого.

— Маршрут сохраняем. Меняется способ приёмки.

***

После бури дорога парит. От красной земли поднимается тёплый туман, в выбоинах стоит вода цвета ржавчины, скалы блестят так, будто их покрыли лаком. Я правлю, ориентируясь по карте и подсказкам Игната; обоих пленников уложил в задней части повозки, связал ноги и накрыл мешками до груди. Не ради тайны — дождь кончился, а заработать воспаление лёгких до присяги было бы с их стороны обычной безответственностью.

С лошадью тело Корсунова знакомо лучше меня. Руки сами держат вожжи с нужной слабиной, пятки упираются в передок, на спуске я тянусь к тормозу раньше, чем успеваю подумать. За этим навыком не приходит ни имя учителя, ни милое детское воспоминание. Только уверенность мышц и один образ: тёмный жеребец возле каменной стены, на крупе белая пена, кто-то кричит не оглядываться. Я не оглядываюсь и сейчас. Память пусть отдаёт сведения тогда, когда сочтёт нужным; вытряхивать её силой опаснее, чем Игната.

До Каменного Брода добираемся ближе к вечеру. Сначала появляются столбы государственной линии «Глас» — серые, тонкие, с медными усами наверху. Провода между ними отсутствуют. Вместо них в воздухе иногда проскакивает слабый синий огонёк, и на каждом третьем столбе висит табличка с предупреждением не приближаться во время эфирной бури. Потом у дороги возникают виноградники за каменными оградами, белые хозяйственные дома, насосные башни. Над одной башней вращается латунное колесо, собирая остатки света; рядом дымит трактор с широкими железными колёсами. Техника узнаваема ровно настолько, чтобы ошибиться в деталях.

Сам посёлок лежит в неглубокой долине. Каменные дома с плоскими крышами тесно стоят вокруг сухого русла, над ними торчат две колокольни, водонапорная башня и мачта «Гласа». Дальше красные гряды расходятся, открывая вертикальную полосу бледного света. Сначала я принимаю её за вечернее солнце между скалами. Потом полоса становится шире, и внутри на мгновение проступает тёмное небо с тремя маленькими лунами.

Седьмой Разлом.

Он далеко, в нескольких верстах, но смотреть неприятно: глаза пытаются определить расстояние и не могут. Полоса то кажется тонкой, как разрез на стекле, то уходит на такую глубину, что желудок сжимается. Вокруг неё стоят башни, тянутся дороги, видны крыши складов. Жизнь здесь построена рядом с дырой в другой мир и, судя по дыму из труб, давно перестала находить это странным.

— Глаза не сломай, — говорит из-под мешка Сеня. — Первый раз все пялятся.

— Ты тоже?

— Я здесь родился.

— Значит, пялился раньше.

Он фыркает и затихает. Игнат с полчаса не произносил ни слова. Я несколько раз проверял: дышит, верёвки на месте. Его молчание изменилось, когда показалась долина. Не усталость — ожидание. Здесь у него люди, дорога знакомая, а у меня только карта недельной давности.

У восточного въезда тракт раздваивается. Налево уходит широкая насыпь из светлого щебня, ровная, с канавами и свежими столбиками через каждые сто шагов. Над ней стоит капитальный шлагбаум на каменных тумбах. Медная вывеска сообщает: «Княжеская дорога к Седьмому торговому двору. Содержание и охрана — дом Одоевских». За шлагбаумом выстроились семь повозок, два грузовых автомобиля на высоких колёсах и длинный крытый фургон с таласскими знаками. Служащие в песочных мундирах ходят между ними с планшетами, ставят светящиеся отметки, собирают деньги. Будка покрашена, крыша целая, даже цветы под окном имеются. Частная граница чувствует себя хорошо.

Направо, за покосившимся каменным указателем, начинается государственная дорога. Надпись «Застава № 7» едва видна под лишайником; колея заросла жёсткой травой, по центру вырос куст. В промоине лежит сломанный столб, а первый мостик через канаву перекошен так, что одно колесо придётся пускать по голой доске. Если здесь когда-то собирали пошлину, деньги ушли раньше служащих.

Я придерживаю лошадь у развилки. Игнат под мешками едва заметно шевелится.

— Налево, — говорит он. — Через двор быстрее.

— Мне направо.

— Там не проедешь после дождя. Государева дорога у нижнего оврага размыта.

— Откуда знаешь, если ею никто не пользуется?

Он отвечает не сразу:

— Все знают.

К нашему передку подходит служащий княжеской дороги — молодой, чисто выбритый, форменная фуражка сидит слишком низко и прижимает уши. На груди латунная пластина с ромбом и волнистой чертой. Серый знак. Увидев повозку, он сначала кивает, как знакомому, потом замечает меня вместо Игната и поправляет ремень на плече.

— Проездной.

— Государственная служба, — отвечаю я и показываю назначение, не выпуская лист из руки.

Он читает шапку документа, скользит взглядом по имени и чуть отступает. Не от уважения — от неожиданности. Пальцы на ремне замирают.

— Корсунов?

Вопрос вырывается раньше, чем он успевает выбрать обращение.

— В документе обычно пишут фамилию предъявителя.

— Нам сообщили… — Он обрывает себя, смотрит на заднюю часть повозки. Мешки лежат неровно, из-под одного торчит грязный сапог Сени. — У вас груз?

— Два места. Оба заявляют, что пустые.

Сеня под мешком тихо, но выразительно ругается. Служащий слышит. Лицо у него делается осторожным.

— Частный тракт платный. Три рубля с повозки, отдельно за охранный контур. Оружие предъявить к отметке.

— Мне нужна Седьмая государственная застава.

— Дорога всё равно наша до моста.

— Судя по карте, ваша слева.

Он косится на заросшую колею и пожимает плечом.

— По той давно не ездят.

— Сегодня начнут.

К разговору присоединяется старший смены, мужчина лет сорока с красным лицом и белой пылью на сапогах. Он не узнаёт меня, зато мгновенно замечает кобуру и отсутствие дорожной нашивки на куртке. Документ читает внимательнее, проверяет сургуч большим ногтем.

— И. о. досмотрщика, — произносит он без особого удовольствия. — Не начальник заставы.

— Я тоже расстроился.

— У нас соглашение с губернией. Дорогу содержит княжеский дом, сбор утверждён.

— Покажите тариф и соглашение.

— Чего?

— Бумагу. С номером, сроком и перечнем участков. Три рубля — больше семи процентов моего месячного жалованья. Хочу знать, за что меня грабят.

Несколько возчиков в очереди поворачивают головы. Старший это замечает, и краснота расползается к ушам. Документ он не показывает, в будку меня тоже не тащит — просто указывает на правую колею.

— Государева дорога бесплатная. Рискуйте казённой шеей, господин Корсунов. Только если завязнете, наши люди вытаскивают по двойному тарифу.

— Тогда постараюсь завязнуть подальше от ваших людей.

Я трогаю поводья. Молодой служащий отходит, но взглядом провожает повозку. На его пластине вспыхивает тонкая синяя линия и перебегает к будке. Возможно, обычная отметка, однако Игнат под мешками выдыхает с явным облегчением неудачника: он надеялся попасть налево. Теперь я уверен.

Первый мостик выдерживает. На втором приходится слезть, уложить под колесо две доски и вести лошадь за узду. Княжеская дорога всё время остаётся видна слева, иногда подходит почти вплотную, но отделена глубоким рвом и рядом невысоких каменных столбов. По ней быстро проходят автомобили, светятся дорожные печати, звенят колокольчики караванов. Наша колея петляет между кустами, спускается к мутному ручью, снова карабкается вверх. За час я встречаю один старый указатель, две дохлые телеги без колёс и каменную будку с проваленной крышей. Государство здесь присутствует в форме археологии.

Тело требует остановиться. Я не слушаю минут десять, потом всё же отвожу повозку к обочине — решение за меня принимает желудок. Успеваю отвернуться от лошади. Меня выворачивает горькой водой, мышцы живота сводит, в глазах темнеет. Когда отпускает, я сижу на мокром камне и держусь за колесо, потому что земля покачивается независимо от повозки.

— Яд выходит, — говорит Игнат. — Или кишки.

— Спасибо за медицинскую помощь.

— До заставы ещё верста. Там врача нет.

— А где есть?

Он молчит. Не хочет помогать или сам не знает. Сеня предлагает вернуться к княжеской дороге: там, по его словам, и лекарь, и пост охраны, и нормальные люди. Последнее звучит особенно убедительно из мешка с нанятым убийцей.

Я умываюсь дождевой водой из колеи, съедаю кусок их хлеба и запиваю из фляги. Хлеб плохо лезет, но через несколько минут дрожь уменьшается. В документах возраст двадцать два года; организм обязан хоть иногда оправдывать цифры. Снова забираюсь на передок.

Последнюю версту едем медленно. Солнце опускается за красные гряды, и Седьмой Разлом меняет цвет: из бледного становится бирюзовым, внутри проявляются тёмные ступени чужого города. На нашей стороне зажигаются огни торгового двора. Вспыхивает защитный контур на княжеском мосту — ровный, золотой, исправный. Государственная дорога остаётся тёмной.

Заставу я сначала принимаю за заброшенную ферму. Длинный одноэтажный дом стоит боком к дороге; штукатурка обвалилась до камня, половина окон заколочена, над крыльцом висит табличка с выцветшим орлом. Рядом — навес без части крыши, пустая рампа, весовая платформа, из которой выросла трава. Шлагбаум лежит в канаве. По двору бродёт коза, хотя ближайшего жилья не видно. На дозорной башне сохранился флаг: мокрый, серый, обмотанный вокруг древка.

На карте это место обозначено жирной государственной печатью. В жизни его двадцать лет не закрывали только потому, что для похорон потребовалось бы найти ответственного. Я останавливаю повозку перед канавой, где когда-то проходила граница поста. Из здания не выходит никто. Лошадь тянется к траве, пленники затихают, а где-то под прогнившим навесом капает вода — спокойно, мерно, по-казённому. Прежде чем звать живых, я достаю назначение, ещё раз смотрю на слова «жильё при наличии» и наконец понимаю, зачем неизвестный в плаще так старался доставить сюда именно труп.

Глава 3. Застава № 7

Коза встречает меня раньше государственных служащих. Она стоит поперёк въезда, жуёт траву между камнями и не считает повозку достаточным основанием освободить дорогу. Приходится натянуть вожжи и ждать. За канавой темнеет длинное здание заставы, под навесом качается сорванный лист кровли, вода с него падает в ржавое ведро. Из трубы не идёт дым, окна пусты. Только за дверью на мгновение мелькает чьё-то лицо и сразу исчезает.

— Приехали, — говорит Сеня из-под мешка. — Теперь кричи.

— Зачем?

— Тут иначе не выходят.

Он знает местные порядки лучше меня, но давать ему удовольствие не хочется. Я слезаю, держась за колесо, и отвожу козу за обрывок верёвки. Животное тут же пытается съесть край назначения, торчащий из кармана. Бумагу спасаю, достоинство — не полностью. После таласского яда колени дрожат, нос распух так, что дышать можно только ртом. Для первого представления вид не лучший, но начальство здесь, судя по двору, давно не показывается.

Я поднимаю перекладину, лежащую одним концом в канаве. Дерево влажное, внутри труха; шлагбаум ломается у железного кольца и остаётся у меня в руках. Коза одобрительно блеет. На этот звук дверь наконец открывается.

Мужчина выходит не спеша, с длинным карабином под мышкой. Ему около пятидесяти пяти, левое плечо держится ниже правого, лицо выжжено солнцем, на щеке старый белый шрам. Китель застёгнут не на все пуговицы, зато бляха вычищена. Он оглядывает меня, связанные ноги под мешками и сломанный шлагбаум. На последнем задерживается дольше.

— Казённое имущество, — произносит он.

— Было плохо закреплено.

— Двадцать лет держалось.

— Значит, ждало ответственного.

Мужчина переводит взгляд на мою кобуру, карабин разворачивается на несколько градусов. За его спиной появляется худой парень с большой книгой. На вид ему восемнадцать, хотя тело Корсунова подсказывает: девятнадцать, Фёдор Карпов, писарь. Память не даёт лица, только строчку из списка, который прежний Михаил где-то видел.

— Назовитесь, — говорит мужчина.

— Михаил Аркадьевич Корсунов. Направлен Палатой исполняющим обязанности досмотрщика. Явка была вчера, но по дороге возникло затруднение.

Сеня под мешком кашляет и начинает смеяться. Получается гнусаво. Мужчина слышит, подходит к заднему борту и откидывает край ткани. Игнат смотрит на него исподлобья; у Сени лицо покрыто засохшей кровью, руки обоих связаны за спиной, верёвка проходит через обод колеса.

— Это затруднение? — спрашивает мужчина.

— Его исполнительная часть.

Документы протягиваю левой рукой, правую держу на виду. Он не спешит брать: сначала смотрит на сургуч, потом на личную печатку у меня на пальце и только после этого принимает папку. Читает молча, губами не шевелит, страницы не пропускает. Фёдор вытягивает шею из-за плеча, и старший отодвигает его локтем, даже не оборачиваясь.

— Гавриил Петрович Сычёв, старший досмотрщик, — представляется он, возвращая бумаги. — Начальником заставы вас не назначили.

— В курсе. У вас начальник есть?

Сычёв не отвечает сразу. Смотрит на флагшток, где мокрая серая тряпка обмоталась вокруг древка. Теперь я понимаю, что это не флаг, а рубаха.

— По бумагам должность временно свободна.

— А по жизни?

— По жизни тоже.

— Тогда спор о кресле отложим до появления кресла. Мне нужно помещение с запором, связь с городским приставом, вода и двое свидетелей осмотра задержанных.

Фёдор раскрывает книгу прежде, чем Сычёв успевает ответить. Между страниц торчат квитанции, бланки и засушенный лист винограда.

— Помещение временного содержания исключено из табеля в две тысячи двадцать третьем году, но угольная кладовая имеет отдельное окно и дверь. Запор утрачен по акту, цепь от колодца на балансе присутствует. Связь… связь условно действующая. Вода есть в колодце, но пить её нельзя.

— Почему?

— Потому что можно умереть, — говорит Сычёв.

— Это я сегодня уже пробовал. Другой воды нет?

— Дождевая в бочке.

Из-под крыльца доносится нетрезвое покашливание. Там сидит третий служащий — костлявый, обветренный, в распахнутой шинели; фуражка закрывает глаза, бутылка зажата между сапогами. До сих пор я принимал его за брошенную одежду. Он приподнимает козырёк одним пальцем.

— А я с утра не на смене.

— Вы с какого утра?

Он моргает, решая, есть ли в вопросе ловушка, и наконец выбирает: «С завтрашнего».

— Ефим Сухов, сторож, — вполголоса сообщает Фёдор. — По штатному расписанию ещё конюх и младший стражник, но эти ставки совмещены. То есть должны совмещаться. Приказ не подписан, потому что печать…

— Потом, Фёдор Ильич.

Парень замолкает, прижимая книгу крепче. Сухов тем временем замечает жетон у меня на груди. Пьяная расслабленность с него не исчезает, но глаза становятся внимательными. Он ставит бутылку под ступеньку и поднимается, прикрываясь шинелью.

— Господин Корсунов, выходит. А мы вас вчера ждали.

— Кто «мы»?

— Застава. Кому ж ещё.

— Откуда знали, что я светловолосый?

Вопрос беру наугад. В назначении примет нет, на пост я не писал. Сухов проводит ладонью по небритой щеке; секунду назад он смотрел на мои волосы, теперь старательно смотрит в землю.

— Дворян в школе всех одинаково стригут.

— Меня из школы выгнали неделю назад. Хорошо новости ходят по дороге, которой никто не пользуется.

Сычёв чуть поворачивает голову. Не ко мне — к сторожу. Сухов понимает это и сердится раньше, чем его успевают обвинить.

— Люди говорят. Я что, уши должен воском залить?

— Нет. Сейчас вы отведёте лошадь под навес, потом останетесь у угольной кладовой. Если один из задержанных выйдет до приезда пристава, пойдёте вместо него.

— Я сторож, а не городовой.

— Тем более потренируетесь по специальности.

Сухов хочет возразить, но Сычёв протягивает ладонь и ждёт. Сторож отдаёт бутылку, запахивает шинель и берётся за уздечку. Игнат следит за ним слишком внимательно. Перед тем как повести лошадь, Сухов касается левого уха; Игнат опускает взгляд. Жест может ничего не значить. В моём прошлом половина хороших дел начиналась именно с таких вещей.

Сеня оживает, когда Сычёв перерезает верёвку у обода и велит обоим спускаться.

— Этот барчук нас ограбил! — Он ставит ноги на землю, морщится, но голос сразу становится громче. — Избил, связал, деньги забрал. Мы его с дороги подобрать хотели, а он ожил и ножом тычет.

Сычёв прищуривается, ещё раз оглядывая связанные ноги.

— Покойника подобрали?

— Думали, больной.

— Поэтому под мешки положили.

— От бури!

Сычёв смотрит на небо, где между туч уже пробивается вечерний свет, затем на верёвочные следы у меня на запястьях. Никакого сочувствия на лице не появляется. Он просто меняет положение карабина и кивает в сторону пристройки.

— Пойдёте сами или волоком?

Игнат идёт первым. Сеня задерживается возле меня и цедит так тихо, чтобы слышал только я:

— Думаешь, здесь свой? Он тебя продаст дешевле нас.

— Зато по ведомости.

Он кривится разбитым ртом. Фёдор уже тащит из сарая тяжёлую цепь, спотыкаясь о подол форменного сюртука. Сычёв ставит пленников в угольную, проверяет окно, обматывает цепь вокруг дверной скобы и запирает маленьким навесным замком, который писарь всё-таки нашёл среди бланков. Сухова у двери нет.

— Коня отвёл, — говорит Фёдор, оглядывая двор. — Наверное, за водой пошёл.

Под навесом лошадь жуёт овёс. Седло и упряжь сняты аккуратно, повозка подперта камнем. За конюшней открыта калитка, ведущая к заросшему склону. В грязи отпечатались каблуки. След уходит вниз, к виноградникам, и уже на камнях теряется.

— Часто он за водой без ведра ходит?

Сычёв стягивает губы. Ответить ему мешает не незнание.

— Вернётся, когда проспится.

— Куда он мог побежать?

— В Каменном Броде пять кабаков, три постоялых двора и одна жена, которая его не пускает. Выбирайте.

Бежать следом я не могу. Даже дойти до калитки удаётся только потому, что Фёдор делает вид, будто случайно оказался рядом. Мир начинает темнеть по краям, во рту возвращается горечь. Сычёв замечает, снимает с крыльца жестяную кружку, ополаскивает её дождевой водой и протягивает мне.

— Сядьте, Корсунов. На мертвеца вы уже похожи. Второй раз за день может не получиться.

— Сначала связь.

— Фёдор вызовет пристава. Вы будете писать, Федя?

Через минуту Фёдор уже крутит рукоять старого аппарата «Глас», а я сижу на ступеньке и промываю губу. Сычёв приносит тряпицу и банку со спиртом. Когда я достаю зелёный флакон, серый пропуск и квитанцию, он узнаёт знак трёх лун, но лицо меняется всего на мгновение.

— Таласса?

— Здесь половина вещей оттуда.

— Яд тоже?

— Я не лекарь.

Он смачивает тряпицу и без предупреждения прижимает к рассечённой губе. Перед глазами вспыхивает ярче, чем во время бури.

— А предупреждать?

— Вы же начальствовать приехали. Должны любить неожиданности.

За стеной Фёдор кричит в медную трубку, что у него двое задержанных, один новый досмотрщик, один пропавший сторож и предположительно попытка убийства. Потом пугается собственной формулировки и начинает объяснять всё заново. Сычёв слушает, придерживая мою голову за затылок, и впервые за вечер почти улыбается.

***

Пристав обещает прислать людей в течение часа. Этого хватает, чтобы начать приём имущества, хотя Сычёв предлагает дождаться утра и человека из Палаты. Я соглашаюсь и прошу ключи. Он молча смотрит на меня, оценивая, можно ли оглушить назначением по голове без новых служебных неприятностей.

Канцелярия занимает две комнаты. В первой стоят три стола, шкаф с перекошенными дверцами и печь, забитая прошлогодней золой. Над средним столом течёт крыша; под струйкой расставлены таз, ведро и супница с отколотой ручкой. Вторая комната считается архивом. Там часть потолка обрушилась на шкаф и накрыла его досками. На стене висит старый план: две досмотровые линии, оружейная, склад, конюшня, водокачка и семь жилых комнат. Сейчас пригодны две, водокачки нет, а одна досмотровая линия обозначена во дворе кустом.

— Акт приёма составляли?

Фёдор достаёт из книги три бланка с разными шапками и принимается объяснять, что новый циркуляр пришёл без приложения, а Палата на январский запрос не ответила.

— Берём ту, где больше места для недостачи.

Фёдор нерешительно улыбается, решив, что это шутка. Потом видит лицо Сычёва и перестаёт.

Начинаем с печати заставы. По описи она хранится в железном ящике под двумя замками. Ящик находится под столом, один замок выломан, второй открывается ключом Фёдора. Внутри лежат деревянная рукоять и две половины латунного круга. Корона расколота точно посредине, раскрытая ладонь лишилась двух пальцев. Края разлома светлые, почти без окиси.

Печать, по словам Сычёва, раскололась этой зимой. Точного числа нет, акта тоже. Фёдор шевелит губами, но молчит.

— Государственную печать разбили и не составили акт?

Сычёв берёт половину круга, поворачивает к лампе. Его пальцы на металле лежат осторожно, почти бережно.

— Кому отправлять акт? Палата письма возвращает, корпус велит обращаться через форт, форт требует действующую печать. Мы и обратились. По кругу.

— Кто присутствовал?

— Я. Карпов. Сухов.

— Кто держал молоток?

Фёдор роняет перо. Сычёв медленно кладёт половину обратно.

— Она лопнула на документе.

— Тогда след был бы по краю оттиска, а не на рукояти. Здесь ударили сбоку. Записывайте: «Причина повреждения не установлена, прежний акт отсутствует». И отдельно — кто имел доступ.

— Вы с первого часа решили уголовное дело собрать? — Сычёв говорит тихо, но в тесной комнате голос становится тяжелее. — Крыша на голову упадёт раньше, чем найдёте виновного.

— Крышу тоже запишем.

В оружейной за толстой дверью — пустая стойка, ветошь, два шомпола и мышиный помёт. По книге здесь должны храниться шесть магазинных винтовок, два карабина, четыре револьвера и восемьсот патронов. Оружие числится полностью. На стойках сохранились номера, ремни срезаны, ящик для патронов пахнет свежим маслом.

Сычёв утверждает, что форт забирал оружие частями, по требованиям майора. Ни накладных, ни самих требований не сохранилось.

Он проводит большим пальцем по ремню своего карабина. Оружие старое, на прикладе выжжены буквы «Г. С.», государственной пластины нет. Личное или хорошо очищенное от признаков.

— Не сохранилось.

— Тогда шесть винтовок, два карабина, четыре револьвера и восемьсот патронов не представлены. Ответственный по книге — вы.

— Пишите.

Слово звучит равнодушно, но челюсть у него напряглась. Фёдор выводит каждую цифру медленнее обычного. Я не давлю дальше: оружие не вернётся от громкого голоса, а Сычёв не похож на человека, который продал двенадцать стволов и потратил деньги на новую жизнь. У него сапоги подшиты проволокой.

Из оружейной идём к складу изъятого. Замок там цел, ключ всё-таки находится у Сычёва на отдельном кольце. Внутри два пустых стеллажа, бочка с песком и один ящик под старым целым оттиском печати. На крышке написано: «Чай таласский, сомнительный, двенадцать фунтов». Дата — прошлый август.

— Почему не уничтожен и не передан?

— Потому что сомнительный, — отвечает Сычёв. — Если признают чаем, уничтожение незаконно. Если не чаем — нельзя везти без охраны. Охраны нет.

— Что внутри?

— Мыши знают. Мы не вскрывали.

Ящик оставляю до утра. Таласского товара на сегодня достаточно во мне самом. Фёдор записывает состояние пломбы и дважды пересчитывает гвозди на крышке, будто от этого зависит его допуск к жизни.

Колодец находится за конюшней, в низине. Сычёв не хочет опускать ведро, но я настаиваю. Фёдор приносит из конюшни жёсткий канат; поднимаем втроём, ворот скрипит, из глубины тянет медью и гнилыми яблоками. На поверхности воды переливаются синие разводы. В ведре плавает дохлый жук; панцирь побелел, словно его выварили.

— Когда отравили?

— После зимней оттепели, — отвечает Фёдор, прежде чем Сычёв успевает остановить. — Сначала вкус изменился. Потом коза соседского мальчика напилась и легла. Мы отправили пробу в городскую лечебницу, там велели не пользоваться до очистки. Очистка по смете стоит тридцать восемь рублей и шестьдесят копеек без доставки фильтра.

Анализ оплатил Сычёв. Источник загрязнения лечебница не установила.

За колодцем склон поднимается к княжеской дороге. На мокрой земле видна узкая канава; вода стекает сверху, огибает старый склад и уходит прямо к срубу. По светлому щебню на краю канавы ползёт такая же синяя плёнка. Чтобы понять направление, Реестр не нужен.