Таможенник Разлома. Застава без хозяина. Том I

До двух я свожу в опись футляры, шёлк, доску, фургон и сорок восемь рублей двадцать копеек. В нормальном управлении дело заняло бы четыре стола; здесь хватает одного и сложенной скатерти под кривой ножкой. Сычёв возвращается без пяти два. На княжеской дороге дважды прошёл свет, но к нам никто не свернул. Перед тем как лечь, старик проверяет окно, печную заслонку и меня — именно в таком порядке.

— Хоть час поспите, Михаил Аркадьевич. Если помрёте над актом, Палата не примет: здесь подписи не будет.

— На последней странице три.

— Тогда примет. Но нового начальника пришлёт ещё хуже.

Я уступаю дивану, когда перо дважды выводит одну цифру. Револьвера при мне нет: Дороховский запечатан как улика, казённое оружие существует только в описи. Кладу рядом нож из той повозки и закрываю глаза под шорох страниц — Фёдор принимает смену на семь минут раньше.

Спать мне дают недолго. Сначала в левую ладонь входит тонкая горячая игла. Боль добирается до плеча, и почти одновременно из архива доносится тяжёлый удар, будто шкаф упал плашмя. Я ещё сижу, не понимая, где потолок, когда перед глазами проступают две золотые строки.

КАЗЁННАЯ ПЛОМБА НАРУШЕНА

ОБЪЕКТ: ХРАНИЛИЩЕ ИЗЪЯТОГО ОПАСНОГО ГРУЗА

Вместо третьей строки что-то выносит архивную дверь. Фёдор кричит во дворе, следом раздаётся испуганная ругань. Я хватаю нож и выбегаю на крыльцо. Угольная уже горит: промасленная пакля протянута от разбитого фонаря к порогу, пламя лижет нижние доски. Цепь сорвана, золотой след пломбы оборван.

Поджигатель лежит между угольной и рампой, одной рукой цепляется за столб, другой молотит по латунной голове. Пёс висит на левом сапоге, в пустом гнезде на лбу горит рваный кусок моей пломбы. Фёдор стоит рядом с кочергой, но не бьёт, боясь попасть по казённому имуществу.

— Песок! — ору я ему. — Оба ведра к двери!

Фёдор бежит за вёдрами. Поджигатель выворачивается и лезет за пояс; старый служебный револьвер лежит в трёх шагах, куда его выбило при падении. Я отбрасываю оружие к стене и опускаюсь рядом.

— Ладони на землю. Обе.

— Сними пса, сука! Он мне кость дробит!

— Значит, ладони клади осторожно.

Я прижимаю нож к рукаву у локтя, не к горлу. Сычёв выскакивает из жилого корпуса с карабином, оценивает меня, револьвер и задержанного, только потом огонь.

— Живой?

— Пока мешает. Заберите.

Старик заламывает поджигателю руку и стягивает запястья ремнём. Пёс всё равно не отпускает. Первое ведро песка сбивает пламя, но пакля горит под серой коркой; Фёдор приносит второе и по инерции тянется к бочке.

— Не воду! — Я перехватываю ручку прежде, чем он успевает зачерпнуть. — Лопату, брезент и ещё песок из-под навеса.

— Дверь открывать?

За дверью живой груз. Оставить закрытой — поздно заметить огонь внутри; открыть — дать тягу и нарушить хранение. Хорошего решения нет.

— После меня. Стой сбоку, лицо не суй.

Скоба выдрана вместе с косяком. Я приоткрываю дверь, выпускаю дым и жду. Внутри не вспыхивает. Футляры стоят на песке в два ряда, шепчущий шёлк съедает свет оттисков. На четвёртом пятно вокруг трещины стало размером с тарелку.

Фёдор видит его через плечо и перестаёт дышать.

— В акте было семь вершков от горловины. Сейчас восемь с половиной.

— Уверен?

— Я линейкой мерил.

— Тогда потом перемеришь. Сейчас засыпай порог.

Сычёв приносит мешки с песком. Я вытаскиваю паклю из щели; горящий кусок падает внутрь, и Фёдор лезет за ним раньше меня, накрывает брезентом, прижимает лопатой. Про страх он вспоминает, когда ткань уже снаружи и засыпана, затем садится на песок и с обидой рассматривает новую подпалённую рубаху.

Я проверяю стену ладонью, Сычёв отбивает обугленные щепки. Старую цепь пропускаем через уцелевшую петлю, пломбу ставлю на камень. Сила отзывается нехотя; бледная линия замыкается, перед глазами остаются зелёные пятна.

— Сядьте, — говорит Фёдор, сам всё ещё сидя в песке. Должностная иерархия выглядит сомнительно, но я слушаюсь.

От рампы снова доносится крик. Поджигатель попытался пнуть собаку свободной ногой; теперь пёс держит правый сапог, а прокушенный левый лежит отдельно. Сычёв разглядывает их без жалости, но с интересом.

— Первый раз кожу не прокусил, — замечает он. — Берёг доказательство. Во второй обиделся.

— Прекратить, — приказываю я конструкту.

Пёс ведёт ухом, но не отпускает. Полное служебное обращение тоже не помогает. Когда я касаюсь обломка пломбы в его лбу, латунная морда поворачивается, правый глаз замирает на кольце. Конструкт нюхает пальцы и толкается лбом в основание ладони — туда, где болит казённая метка.

По руке проходит судорога. Внутри пса один за другим щёлкают замки, расправляются пластины вдоль хребта. Обломок воска оседает в гнезде, будто его затянуло глубже. Перед глазами появляется не обычное уведомление, а выцветшая табличка с потёртыми буквами.

СЛУЖЕБНЫЙ РЕГИСТРАТОР К-7 ВОЗВРАЩЁН В КОНТУР ЗАСТАВЫ

ДЕРЖАТЕЛЬ СЛУЖЕБНОГО ОТТИСКА ПОДТВЕРЖДЁН

— Отпусти задержанного, — говорю я уже без титулов.

Пёс немедленно раскрывает пасть, садится и кладёт металлический зад прямо на оторванный сапог. Мужчина отползает к столбу, прижимая к груди связанную руку. На голени у него две неглубокие раны и быстро наливающийся синяк. Ходить сможет, бегать сегодня — вряд ли.

Фёдор обходит конструкта кругом. На лице у него сажа, волосы торчат после беготни, зато смотрит он так, будто мы только что нашли не старую машину, а четвёртого сотрудника со своим жалованьем.

— Пломба, — произносит он.

— Что пломба?

— Имя. Он проснулся от неё, съел её и чужую бережёт лучше, чем Сухов весь склад.

— Пломба — предмет служебного обихода, а не имя.

Латунный хвост ударяет по земле. Один раз, с отчётливым звоном.

— Он согласен, — говорит Фёдор.

— С чем именно?

— Думаю, со мной.

Сычёв проверяет, не попал ли песок в затвор. Поджигатель смотрит на нас с сомнением в рассудке; после попытки спалить живую соль это довольно смелая претензия.

***

Задержанного зовут Иван Андреевич Лобов. Имя он называет после того, как Фёдор промывает укусы, накладывает повязку и записывает, что помощь оказана до опроса. Ивану около тридцати, под глазами серые мешки, ладони в мозолях от верёвок и ящиков. Сычёв узнаёт его раньше, чем тот заканчивает отчество.

— С кабановского нижнего склада, — говорит старик. — На весах стоял, потом грузчиком. Жена прошлой зимой умерла. Двое ребятишек у её матери.

Иван дёргает подбородком, словно получил удар. Про детей в протоколе ещё ничего нет.

— Не трогай их.

— Я не трогаю, — отвечает Сычёв. — В Каменном Броде трудно жить незамеченным. Особенно если должен Матвею Семёновичу.

В канцелярии ремень на запястьях Ивана крепим к кольцу под столом. Оба сапога стоят на чистой бумаге рядом с револьвером, бутылью, огнивом и воротком. У левого старое голенище и свежая подмётка с квадратными гвоздями; в каблук забилась чёрная пыль с серебристыми крупинками. На заставе земля рыжая, у дороги белёсая. Эту грязь он принёс из другого места.

Пломба ложится у двери, повернув целое ухо к Ивану. Фёдор открывает чистый бланк. Сажа на его щеке позже окажется отпечатками на трёх листах.

— Начните со времени, когда вошли на территорию заставы, — говорю я.

— Не входил.

— Тогда у нас редкий случай самовоспламенения человека возле закрытой угольной. Фёдор, так и запишите: задержанный отрицает очевидное. Без оценки, только факт.

Перо скребёт бумагу. Иван смотрит на него, потом на свои сапоги. Красной строки у меня нет: Реестр не отличит ложь и не залезет человеку в голову. Поджигателя из Ивана не получилось, молчальщик пока получается лучше.

— Револьвер ваш?

— Первый раз вижу.

— Бутыль?

— Тоже.

— Вороток?

Он молчит. Я не задаю следующий вопрос, а беру револьвер через край чистой тряпки. Оружие старое, шестизарядное, с тёмной рукоятью. Латунная государственная пластина с рамки снята недавно: два винта блестят, вокруг них не успела набиться пыль. На нижней части кобурного выступа осталась зелёная полоска окиси. Точно такой же след тянется на рубахе Ивана от правого бедра к животу, а поверх него кожа натёрта широким ремнём.

— Вы без портупеи пришли, — говорю я. — Но часа три носили её на голое плечо поверх рубахи. Ремень широкий, казённого образца, пряжка медная. Револьвер висел справа и бил о живот на ходу. Здесь дорога ровная, значит, далеко шли пешком. Где ремень?

Иван пытается разглядеть собственный бок. Увидеть след без зеркала трудно, зато теперь он знает, что я его заметил.

— Старый ремень был. Выбросил.

— Где?

— Не помню.

— Тогда пойдём от сапог. Кто подшивал?

— Шорник на Сенной.

— Вчера?

— Позавчера.

Сычёв берёт левый сапог за голенище и проводит ногтем по чёрной пыли. Одну крупинку растирает на листе; остаётся блестящая дуга.

— Шорник на Сенной стал уголь из Чёрной Балки вместо дратвы использовать? — спрашивает он. — Надо сообщить, разорится человек.

Иван ничего не отвечает, но правую ногу убирает под стул. На её каблуке той же пыли меньше, потому что подошва старая и гладкая: всё осыпалось по дороге. Новая удержала. Мне не нужно знать, что такое Чёрная Балка; это знает Сычёв, и задержанный только что подтвердил названием движение глаз.

— От заставы до Балки сколько? — спрашиваю я старика.

— По дороге семь вёрст. По сухому руслу пять с половиной. На новой подмётке после русла наружный край так и съедает: склон всё время под левой ногой.

Левый край действительно сбит сильнее. Иван смотрит на сапог как на предателя.

— Вы вышли из города вечером, — продолжаю я. — В Балке получили револьвер, портупею, масло и вороток. Портупею оставили перед заставой, чтобы на месте не нашли вещь корпуса; револьвер собирались выбросить после поджога, но не успели. Обратно должны были идти дорогой, иначе человек с больной ногой не согласился бы. Кто обещал встретить?

— Никто не обещал.

— Тогда зачем шесть рублей в кармане?

Фёдор пересчитал деньги при обыске: пять рублей и два полтинника, чистые, недавно выданные из кассы. Кабановский грузчик получает три рубля в месяц, если хозяин ничего не удержал.

— Накопил, — отвечает Иван.

— В левом кармане, где подкладка разошлась? Смелое место для накоплений. Монеты лежали в бумажном свёртке, складка ещё не расправилась. Получили сегодня. Или украли. Второе мне даже удобнее: по краже городской пристав приедет охотнее, чем по нашему вызову.

— Не крал.

— Значит, дали.

Он смотрит в край стола. Не профессионал и не фанатик: однажды согласился на маленькую уступку, потом на вторую, а сегодня оказался у склада с бутылью масла. Удобный исполнитель, который всегда может объяснить себе, что никого не хотел убивать.

— О соли вам что сказали?

Иван вскидывает голову слишком быстро.

— Ни о какой соли не знаю.

— Про керамику, значит, сказали?

Он понимает ошибку и закрывает рот. Фёдор начинает писать быстрее.

— Вы знали, какую дверь жечь, — говорю я. — Не склад с чаем, не архив, не задержанный фургон. Угольную. Груз оказался там после заката, при разгрузке вас не было. Значит, тот, кто вас послал, получил сведения от человека, оставшегося на досмотре до конца или следившего за двором. Матвей Кабанов уехал до того, как мы перенесли футляры. Кто сообщил место?

— Я не знаю.

— Верю. Курьеру схему не показывают. Вам назвали: низкая дверь за водостоком, цепь, два ведра песка. И отдельно предупредили не лить воду, иначе вы бы принесли её — колодец ближе навеса с песком. Верно?

Я подвигаю Ивану воду. Сычёв освобождает одну руку, но остаётся рядом. На кружке после его пальцев остаётся чёрный след оружейного масла.

— Сказали, там зараза, — выговаривает он наконец. — Что вы сами её провезли. Кабанов не взял, так вы отобрали фургон и решили продать через своих. Если футляр треснул, к утру весь посад начнёт кашлять кровью. Сжечь надо было вместе с сараем, пока соль спит.

Фёдор перестаёт писать.

— Живая соль от огня не сгорает. Она контуры ест.

— Я почём знаю? Мне сказали.

— Вы не обязаны были знать, — говорю я. — Вы обязаны были не приходить с маслом на государственную заставу. Кто дал деньги?

— Не Кабанов.

— Я не спрашивал, кто не дал.

Сычёв едва заметно усмехается. Иван замечает и злится:

— Матвей Семёнович со мной не разговаривает. Я ему никто. Долг у меня конторе, не ему самому.

— Сколько?

— Восемнадцать рублей с процентом.

— За что?

Он долго мнёт губами ответ. Потом опускает голову так низко, что я вижу белую полосу на затылке от старой кепки.

— Лекаря для Настасьи из губернии выписывали. Кабанов дал двенадцать. Она три месяца ещё протянула, потом умерла, а счётчик прибавил дорогу, постой и проценты. Дом её матери в залоге. Там дети.

Сычёв отходит к окну без удивления: такие долги здесь часть пейзажа.

— Сегодня вам пообещали убрать запись из книги? — спрашиваю я.

— Отдать долговую. И шесть рублей сверху. Шесть уже дали, бумагу — после дела.

— Кто?

— Человек со склада привёл к конюшне. Я его знаю только как Харитона, он у Кабанова считает ночные смены. Потом пришёл другой. Не городской.

— Почему?

— Говорил не так. И сапоги у него корпусные, с подковкой. Портупею свою дал, револьвер, всё остальное. Велел не задерживаться. Сказал, утром майор сам разберётся и нас ещё благодарить будут.

— Имя майора назвал?

— Нет. У нас один майор.

Фёдор вопросительно смотрит на Сычёва. Тот отвечает не сразу:

— Олег Ильич Барятинский. Командует местным отрядом Южного пограничного корпуса. На гербе медведь рвёт цепь. Перстень был?

Иван кивает, затем спохватывается:

— Может, похожий. Темно было.

— Правильно, — говорю я Фёдору. — Так и запишите: задержанный видел крупный перстень с изображением, похожим на медведя и разорванную цепь; принадлежность не установлена. Не надо помогать фактам становиться удобнее.

Фёдор одной чертой исправляет строку. Иван следит за ним и, кажется, только теперь понимает, что протокол не был заготовлен заранее.

— Конюшня где? — спрашиваю я.

— В Балке. Старая почтовая, у северного входа в штольни. Крыша провалена, но задняя половина целая.

— Что внутри?

— Ничего. Стойла.

Я беру револьвер и поворачиваю рукоятью к Сычёву. Старик осматривает место снятой пластины, открывает барабан, нюхает канал ствола. Затем ногтем поддевает нижнюю щёчку. Под ней видна короткая царапина в форме креста.

— Наш? — спрашиваю я.

— Не поручусь. Такие в корпусе тоже были. Но метку узнаю: в сорок девятом рукояти разбухли после паводка, я подгонял щёчки и ставил крест, чтобы не перепутать. На заставе четыре таких числятся.

Иван смотрит на револьвер и заметно бледнеет.

— Вы его в конюшне получили?

— Мне дали у входа.

— Значит, внутри были.

— В тамбуре.

— И больше ничего не видели.

— Не смотрел.

— Вы грузчик, Иван. Люди вашей профессии входят в помещение и сразу считают, что можно унести, сколько весит и где дверь. Это не порок, это ремесло. Сколько оружия стояло у стены?

Он молчит. Я не давлю голосом. Раскрываю инвентаризационный журнал на закладке и разворачиваю к себе, чтобы задержанный не видел цифры.

— Начнём с того, что вы точно запомнили. Длинные или короткие?

— Были длинные.

— На стойке?

— В пирамиде. Возле серой двери. Ещё ящик.

— Сколько в пирамиде мест?

— Восемь, наверное.

— Занятых?

Иван щурится. Он не вспоминает число — восстанавливает картинку, и это полезнее готового ответа.

— Пять… Нет, шесть длинных. Две короче лежали поперёк на ящике. Одну длинную тот человек снял, когда услышал мотор, потом поставил обратно.

В нашей книге отсутствуют ровно шесть винтовок и два карабина. Совпадение числа — ещё не опознание.

— Особые приметы заметили?

— На одной приклад стянут медными шпильками. Тремя. Я подумал, развалится при выстреле.

Сычёв садится на край подоконника. Пальцы правой руки крепко сжимают ремень карабина.

— Не развалится, — говорит он. — Я его сам стянул. Орех треснул возле шейки, мастер запросил рубль семьдесят, а мне дали три гривенника на ремонт. Три шпильки поставил, лишнее дерево выбрал. Номер сто восемьдесят третий.

— Запишите отдельно: сначала описание Лобова, потом пояснение Сычёва. Номер не выдавайте за слова задержанного; если вернём винтовку, проведём опознание.

Иван смотрит на нас по очереди. Сопротивление из него не исчезло; оно просто сменило предмет. Теперь он боится не наказания за поджог, а людей, которым принадлежит конюшня.

— Не вернёте, — говорит он. — Они всё вынесут до полудня.

— Кто «они»?

— Не знаю имён. Четверо: двое в рубахах, двое в корпусных штанах. За серой дверью говорил ещё кто-то. Меня впустили в тамбур из-за дождя.

В Балке могла идти своя эфирная морось; поверх чёрной пыли на сапогах Ивана засохли круглые крапины.

— Когда назначена встреча после поджога?

— Нигде. Я должен был бросить портупею у мёртвой ивы на тракте. Если дыма не будет, уйти к старому карьеру и ждать.

— Сколько?

— До рассвета. Потом самому в город.

— Значит, долговую расписку вам не собирались отдавать. Человек, который ждёт исполнителя, назначает место. Человек, который оставляет его в темноте, сохраняет себе возможность не встретиться.

Иван дёргает рукой; в лице появляется злость уже не на нас.

— Харитон сказал, всё будет.

— Харитон привёл вас к вооружённым людям, снял с себя ответственность и ушёл. Сколько грузчиков Кабанова знают о вашем долге?

— Все.

— Тогда заменить вас можно за один вечер. А долговая останется в конторе. Вы спалили бы груз, погибли от соли или получили пулю на обратной дороге; долг взыскали бы с дома. Удобная бухгалтерия.

Иван трёт лицо. Глаза мокрые, но голос остаётся злым.

— Что мне теперь делать, начальник?

Он хочет, чтобы я назвал цену другого хозяина. В прошлой жизни свидетелям обещали защиту, не существовавшую за пределами постановления. Здесь и постановления нет: трое людей, один карабин, двери открываются плечом. Солгать ради подписи легко, но государственной лжи здесь и без меня достаточно.

— Закончите показания и останетесь здесь как задержанный и свидетель. Копии уйдут Терехову и в Палату, третью спрячем отдельно. За детьми сами не поедем — приведём хвост; передадим бабке записку через человека Сычёва. Долг не исчезнет, поджог не станет добрым делом, но живым вас отдадут только по описи и с распиской.

— Терехов Кабанова боится.

— Возможно. Зато он любит оформлять разногласия письменно. У каждого свои достоинства.

Сычёв от окна говорит:

— Священник Григорий может записку передать. Ему Матвей не хозяин. Только врёт отец Григорий хуже вас, Иван. Если спросят, зачем ходил, сразу расскажет.

— Пусть расскажет, что к исповеди зовут. После сегодняшней ночи не совсем ложь.

Фёдор читает протокол с начала. Иван поправляет: не «уничтожить груз», а «поджечь сарай»; оружие получил не у военнослужащего, а у мужчины в корпусных сапогах. Обе поправки остаются: факт не слабеет без нашей догадки. Иван подписывает лист и отдельное ходатайство о детях. Потом мы фотографируем сапоги, счищаем пыль в пакет и разряжаем револьвер. В барабане четыре патрона, два гнезда пусты; выстрелов ночью не было, поэтому записываем именно отсутствие, не использование.

Ивана помещаем в архив с узким окном и наружным засовом. Ящик с ядом и револьвером Дорохова переносим в канцелярию, не нарушая оттиска. Фёдор запечатывает копию протокола в холщовую сумку. Когда золотая нить стягивает узел, пёс суёт морду между моей ладонью и сумкой.

— Нельзя, — говорю я. — Это не еда.

Пломба издаёт через грудную решётку звук, похожий на кашель пустой печи.

— Он возражает против названия, — замечает Фёдор.

— Он не умеет возражать.

— Сычёв тоже редко словами, но вы понимаете.

Сычёв кладёт Фёдору тяжёлую ладонь на плечо. Писарь пригибается и впервые за ночь смеётся; даже Иван за дверью коротко фыркает.

***

До рассвета часа два. Сычёв проверяет стену и мёртвую иву, Фёдор переписывает показания, а я остаюсь в архиве. Иван лежит на лавке; ремень заменили длинной цепочкой, чтобы мог повернуться. Пломба смотрит не на него, а на шкаф с тарифными справочниками.

Шкаф наклонён вперёд и способен убить читателя быстрее запрещённой книги, поэтому внимания я не обращаю. Пёс обнюхивает нижнюю дверцу, возвращается и тянет меня за полу кителя.

— Отдай. Казна новый не купит.

Он отпускает ткань, делает три шага к шкафу и оглядывается.

— Пломба, сюда.

Имя выскакивает раньше, чем я успеваю его остановить. Из-за двери немедленно появляется лицо Фёдора.

— Я слышал.

— Вы слышали служебную команду.

— Конечно, Михаил Аркадьевич.

Спорить бессмысленно. Пломба царапает пол возле ножки, где известь темнее и между досками видна латунная полоска. Мы будим Сычёва, снимаем книги и втроём сдвигаем шкаф. За ним — прямоугольник штукатурки лет на двадцать моложе стены.

Сычёв проводит пальцами по краю прямоугольника и вытирает белую пыль о штаны.

— При Воронцове здесь карта висела. Большая, на холсте. После его исчезновения люди из корпуса сняли. Сказали, казённая.

— Стену они тоже штукатурили?

— Не при мне. Нас тогда на три дня выгнали: следственные действия.

— Кто следовал?

— Майор Барятинский и его капитан. А действовали солдаты.

Штукатурку сбиваем тупой стамеской, крошку Фёдор собирает в мешок. Под ней проступает железная дверца без замочной скважины. В центре два углубления: круглое размером с гнездо на лбу Пломбы и вытянутое — с ладонь.

— Знали о сейфе? — спрашиваю я Сычёва.

— О малом — нет. У Воронцова был обычный в кабинете. Его увезли вместе со столом.

По швам Пломбы идёт слабый свет. «Осмотр» долго молчит, затем показывает выцветшую табличку:

МАЛЫЙ СЛУЖЕБНЫЙ СЕЙФ

ВЕДОМСТВЕННАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ: ТАМОЖЕННАЯ ПАЛАТА

УСЛОВИЕ ДОСТУПА: РЕГИСТРАТОР ПОСТА / ДЕРЖАТЕЛЬ ДЕЙСТВУЮЩЕГО СЛУЖЕБНОГО ОТТИСКА

СОСТОЯНИЕ: ЗАКРЫТ

— Нужны двое, — говорит Фёдор. — Начальник один не откроет, и пса отдельно не заставить.

Сычёв замечает, что поэтому ведомство, видимо, от хорошей привычки избавилось.

Пломба прижимает лоб к верхнему кругу. Внутри приходит в движение механизм, но нижняя пластина остаётся тёмной. Я прикладываю к ней левую ладонь со служебной меткой. Боль проходит до локтя; на миг чувствую порванную цепь, новую пломбу у угольной, пакет с показаниями и кассовый ящик — всё, что государство считает своим, хотя годами не замечало, как его растаскивают.

Замок открывается двойным щелчком. Пломба садится рядом, ожидая похвалы, а я проверяю кромку дверцы. Сычёв ждёт терпеливо, Фёдор — нет.

— Если там пружина, вы её всё равно не увидите, — предупреждает Фёдор и предлагает смотреть из-за косяка. Иван просит отодвинуть его от стены: железа на сегодня хватило.

В сейфе лежат плоская коробка, фотографии и кожаная папка с почерневшей зелёной лентой. На коробке выгравировано: «Н. С. Воронцов». Сычёв читает и снимает фуражку.

— Николай Сергеевич, — говорит он. — Прежний инспектор.

В коробке служебная медаль, треснувшие очки и часы, остановившиеся без четверти четыре. На фотографии высокий сухой мужчина стоит у целой рампы, положив ладонь на голову Пломбы. Рядом молодой Сычёв без шрама, с прямыми плечами и чёрной бородой; пёс блестит, оба уха целы, в лоб вставлен оттиск с номером семь.

Фёдор поражается бороде. Сычёв обещает уволить его, как только найдёт подходящий циркуляр.

Старик берёт снимок так осторожно, будто бумага рассыплется от тепла.

— Воронцов Пломбу прятал? — спрашиваю я.

— Не знаю. За неделю до случая конструкт пропал с обхода, Воронцов сказал — отправил в ремонт. Потом его вызвали на тракт. Лошадь вернулась утром, седло в крови, стремянный ремень перерезан. Тела не нашли. Корпус объявил: сорвался в Балку во время эфирного толчка.

— Без тела.

— В Балке после толчка и камни не все находят.

— Кто подписал заключение?

Сычёв кладёт фотографию на ткань рядом с коробкой.

— Медик корпуса и майор Барятинский. Я расписался, что ознакомлен.

Он не оправдывается. Двенадцать лет Сычёв ходил мимо стены, служил людям, забравшим оружие, брал деньги с объездной дороги. Сейчас стоит босыми пятками на известковой крошке — сапоги снял, чтобы не затоптать следы, — и смотрит на молодого себя.

— Искали его сами?

— Три дня. Потом Балку закрыли оцеплением. Сказали, там выброс. На четвёртый день люди Кабанова уже снова повезли по нижней дороге. Я написал в Палату. Ответ пришёл через два месяца: сведения приняты, штат заставы сократить.