Таможенник Разлома. Застава без хозяина. Том I

Папку открываем на чистой скатерти. На обложке рукой Воронцова написано: «Лично члену ревизионной комиссии. Через городскую почту не направлять». Внутри девять страниц, копии деклараций и точная схема Чёрной Балки. Последний лист не подшит, а вложен отдельно.

Я читаю вслух, чтобы никто потом не вспоминал формулировку по-своему. Воронцов сообщает о незаявленных грузах через закрытый северный путь, приводит номера кабановских фургонов и даты, когда городские весы показывали на сорок–пятьдесят пудов меньше контрольных. На полях пометки: «журнал переписан», «свидетель исчез», «копию снять вне поста».

Фёдор находит совпадение серии с сегодняшним фургоном: та же сотня и ошибка в клейме мастерской. Для суда мало, для дальнейшего задержания шестиколёсника достаточно.

— Последний лист, — напоминает Сычёв.

Воронцов писал его позже и торопился: ровные первые строки постепенно валятся вправо. Дата — за день до исчезновения, которое Барятинский объявил несчастным случаем.

Воронцов подтверждает хранение имущества Седьмой заставы в почтовой конюшне Чёрной Балки: шесть винтовок, два карабина, револьверы. Патроны выдают людям в гражданском для сопровождения грузов Кабанова. Источник он обещает назвать лично. Последний абзац снова написан ровно:

«Прошу до моего прибытия не истребовать объяснений у Южного пограничного корпуса и не направлять туда копию настоящего заявления. Распоряжения о выдаче оружия и охране северного пути исходят непосредственно от майора Олега Ильича Барятинского, вследствие чего обычный порядок служебной проверки приведёт к уничтожению документов и устранению свидетелей».

Ниже короткое «Н. Воронцов», дата и время — половина четвёртого. Часы остановились без четверти, но выводов из этого я не делаю: их могли сломать когда угодно. Фёдор всё равно записывает положение стрелок отдельно.

Иван на лавке садится окончательно. Он слышал фамилию Кабанова и про свидетелей, которых устраняют. Лицо у него становится пустым.

— Вот теперь вы меня точно не выпустите.

— Теперь я вас точно не выпущу одного, — отвечаю я. — Разница небольшая, но вам лучше её запомнить.

— А если корпус приедет за мной?

Я смотрю на выбитую дверь, один карабин и Пломбу у сейфа. Уверенных слов нет, только точный ответ.

— Тогда Фёдор потребует приказ, Сычёв проверит подпись, я внесу каждого вошедшего в акт. Если они решат, что бумага им не мешает, станет хуже. Поэтому до рассвета нужно сделать так, чтобы ваше убийство не уничтожило показания.

Иван неожиданно кивает. Пожалуй, правде он верит больше обещаний.

Фёдор снимает две копии через переводную бумагу, встряхивая сведённую кисть. Сычёв составляет список людей для передачи писем и вычёркивает больше имён, чем оставляет. Я вношу папку в опись и без свидетелей называю пса по имени: прошу Пломбу лечь у двери и охранять пакеты. Он укладывается поперёк порога и закрывает светящийся глаз.

До этой ночи пропавшее оружие можно было объяснить трусостью, поддельными требованиями или воровством. Теперь новая подмётка Ивана и заявление мёртвого инспектора ведут в одну конюшню. Фёдор пишет на трёх конвертах разные адреса; за стеной потрескивает обугленная доска, пятно на повреждённом футляре стало на полтора вершка шире. Бумага ещё готовится в дорогу, а люди Барятинского уже успели прислать огонь.

Глава 6. Цена закона

К рассвету живая соль перестаёт шуршать. Тишина держится минуту, потом из угольной доносится тонкий треск, будто кто-то медленно ломает сухую кость. Пломба поднимается с порога архива раньше меня, доходит до середины двора и останавливается. Целое ухо смотрит на хранилище, латунные лапы упираются в землю, а по бокам гаснет служебное свечение. Внутрь пёс не идёт. Если конструкт, который ночью бросался на огонь и сапоги, не желает приближаться к закрытой двери, спорить с ним из начальственного самолюбия не стоит.

Фёдор уже возле смотрового окошка. Он не открывает дверь — только прижимает к мутному стеклу лампу и считает вслух футляры. На шестом сбивается, начинает заново. Я вижу хуже: шепчущий шёлк съедает свет, серые свёртки проваливаются в тень, зато повреждённый заметен сразу. Пятно вокруг трещины расползлось почти на всю горловину. Из-под ткани выдавливается белая крупа, падает на песок и исчезает без следа; через несколько секунд в этом месте образуется узкая стеклянная корка.

— Вечером было семь вершков, после пожара восемь с половиной, — говорит Фёдор. Голос у него спокойный, пальцы на раме белые. — Сейчас не меньше двенадцати. В акте писать «утечка» или «нарушение внутренней упаковки»?

— Пока пишите, что наблюдаем: вещество вышло за пределы футляра. Утечкой назовёт специалист.

Сычёв приходит с карабином и сухим полотенцем на лице. Дышать дымом после ночного пожара через него легче ненамного, зато рядом с солью старик не рискует даже мокрой тряпкой. Он заглядывает в окно, отступает и проводит каблуком черту по земле.

— Ближе не ходить. Ветер к посёлку.

— Ветра нет, — замечает Фёдор.

— Поэтому и говорю сейчас, пока не появился.

Аппарат «Глас» висит в канцелярии между картой и печью, похожий на телефон, который пытались починить церковным подсвечником. Фёдор вращает рукоять, слушает треск и дважды повторяет номер городской лечебницы. В первый раз отвечает сонная телефонистка и предлагает вызвать пожарных; во второй слово «живая» действует лучше фамилии Корсунова. Через пять минут нам обещают санитарного врача. Срок не называют, зато требуют не выносить груз на дорогу. Я подтверждаю, что именно этого нам не хватало для полного счастья.

До приезда врача закрываем восточные окна, перекрываем тропу к угольной и переносим Ивана из архива в бывшую комнату начальника. Оставлять задержанного рядом с папкой Воронцова опасно даже под охраной Пломбы; оставлять в камере возле соли — просто глупо. Сычёв привязывает цепочку к печному кольцу и отдаёт Ивану ночную кашу. Тот смотрит на миску, потом на белеющую за окном стену хранилища.

— Если эта дрянь рванёт, цепь снимете?

— Если рванёт, цепь станет меньшей из ваших забот, — отвечает Сычёв, но замок проверяет так, чтобы открыть одним ключом.

Три пакета с показаниями готовы. Один остаётся в малом сейфе, второй должен попасть к приставу Терехову, третий — в Палату с губернским поездом. Я ставлю на конвертах разные оттиски и записываю номера Фёдору. Ладонь после каждой пломбы ноет сильнее. Энергия Реестра не бесплатна, просто счёт приходит не деньгами. Перед глазами временами плывёт, во рту держится горечь таласского яда, а поясница отзывается на любое движение. Тело Корсунова молодое и, кажется, уже жалеет, что досталось человеку с опытом сверхурочной работы.

Санитарный фургон появляется через сорок минут. Красный крест на сером борту выцвел до розового, правая фара не горит, подвеска гремит так, будто внутри везут посуду без декларации. Машина останавливается у цепи; водительская дверь открывается, и женщина в тёмно-синем платье спрыгивает прямо в пыль. Ей около сорока, волосы убраны под платок, на переносице белая полоса от защитных очков. Чемодан в её руке выглядит тяжелее, чем она, но помощи женщина не ждёт.

— Руднева, санитарный надзор и всё прочее, что в Каменном Броде некому делать, — представляется она. — Кто трогал груз руками?

— Никто после опечатывания.

— Кто начальник?

— Я.

Она смотрит на моё распухшее лицо, ссадины на запястьях и подпалённый рукав, затем переводит взгляд на Сычёва.

— Я спросила про начальника, не про пострадавшего.

— Ответ тот же.

— Плохая организация труда.

Зоя Матвеевна Руднева не тратит время на слухи Кабанова. Спрашивает число футляров, тип оболочки, когда появилась трещина, чем тушили и ставили ли пломбу на сам груз. Фёдор отвечает по журналу; я добавляю только то, чего он не видел. Услышав про огонь, врач закрывает глаза, считает до трёх и надевает респиратор. Второй отдаёт Сычёву, мне — тонкую стеклянную маску из чемодана.

— В ней фильтр на сорок вдохов. Не разговаривайте внутри.

— Это медицинское требование или личное?

— Пока медицинское. Могу продлить.

Дверь открываем на ладонь. Зоя бросает внутрь маленькую медную шайбу на нитке. Та падает возле повреждённого футляра и мгновенно чернеет по краю. Врач вытаскивает её, рассматривает под лампой и велит всем отойти ещё на два шага.

— Утечка активная. Соль уже ест слабые контуры, поэтому шёлк расползается быстрее. Пожар нагрел керамику, трещина пошла к основанию. Переносить нельзя: лопнет от движения. Воду не использовать ни в каком виде, даже тряпки отжать в другом дворе. Под полом что?

Сычёв морщит лоб.

— Старый угольный приямок. Дальше водосборная канава, если не завалилась.

— Куда выходит?

— К общему оврагу. Там ручей и нижние колодцы.

Зоя снимает респиратор только возле рампы. На щеках остались красные полосы, голос звучит ещё суше.

— Один футляр мы удержим до вечера. Если треснут два соседних, соль уйдёт в камень, потом по старому водосбору. Половина нижнего посёлка питается из тех колодцев. Сначала начнут сыпаться домашние печати и лечебные контуры, потом люди полезут чинить их голыми руками. Кто-нибудь обязательно решит залить всё водой, и станет совсем весело.

— Чем удержать?

Она достаёт из чемодана свёрток сухого стеклянного войлока и флакон синего фиксатора. Войлок ложится на длинные деревянные щипцы; Зоя пропитывает его не жидкостью, а густым дымом из флакона. Вместе с Сычёвым они просовывают свёрток под горловину и оборачивают футляр, не касаясь керамики. Белые крупинки впиваются в волокна, ткань звенит, словно тонкий лёд. Пломба стоит у черты и тихо скребёт когтями землю.

— До заката, — говорит Зоя, закрыв дверь. — Может, до ночи, если оболочка не просядет. Нужна глазурованная камера, медная сетка без действующего контура, сухой отвод и нормальная вентиляция. Не магическая: соль её съест. Обычная труба наружу, выше человеческого роста.

— Цена?

— Если покупать новое — рублей сорок. Если Круглов соберёт из старого железа, меньше. Но он не любит казённые заказы.

— Казённые деньги любят его?

Фёдор приносит кассовый ящик. В нём сорок восемь рублей двадцать копеек — первая пошлина заставы за несколько месяцев и пока единственная. На эти деньги нужны продукты, керосин, замки, жалованье, ремонт крыши и всё остальное, что государство числит исправным. Сычёв смотрит не на серебро, а на угольную.

— Можно вернуть соль Кабанову, — говорит он. — Пусть сам держит. Или вывезти в карьер и закопать.

— Вернуть подозреваемому вещественное доказательство, которое он ночью пытался уничтожить? — Фёдор спрашивает почти с обидой.

— Я перечисляю дешёвые варианты, Федя. Не хорошие.

Зоя захлопывает чемодан.

— В карьере она доберётся до грунтовой жилы. Кабанов повезёт через город, потому что другой дороги нет. Продать легально нельзя без разрешения Палаты и медицинского совета. Нелегально можно всё, но тогда зачем вам форма?

Последний вопрос адресован мне. Я пересчитываю деньги, хотя сумму знаю. В прошлой жизни изъятый опасный груз тоже быстро превращался из победы в расход: склад, экспертиза, охрана, утилизация. Начальство любило показатели до строки «затраты». Здесь строка пахнет гарью и способна отравить колодцы.

— Делаем камеру. Фёдор, оформляйте аварийный расход под мою ответственность. Сначала материалы и работа, остаток — на еду и связь. Жалованье пока останется долгом.

Писарь прижимает кассу к груди.

— У нас нет утверждённой сметы.

— Тогда будет внеплановая.

— Форму отменили восемь лет назад.

— Найдите старую и зачеркните год. Причина расхода от этого не изменилась.

Фёдор хочет возразить, потом снова слышит треск из-за стены и уходит за бланком. Сычёв проводит ладонью по лицу. Четыре месяца он не получал денег, а я только что решил потратить первую кассу на стены вокруг чужой контрабанды. Благодарности не жду.

— Правильно, — произносит он всё же. — От этого не легче, но правильно.

Зоя поворачивается ко мне.

— Теперь сядьте.

— Надо найти Круглова.

— Найдём. Сначала я выясню, почему вы синего цвета.

Она осматривает меня прямо на ступенях: зрачки, горло, дыхание, следы верёвки. Флакон с таласским ядом из железного ящика не вскрывает, изучает через стекло и просит Фёдора зарисовать знак под пробкой. Увидев вязь, перестаёт шутить.

— Сон-камень. Хирургический состав из Талассы, запрещённый в свободной продаже. В вашей предполагаемой дозе человек дышит всё реже, пока не забывает продолжить. Когда отравили?

— Позавчера вечером. Возможно, раньше.

— Вы должны лежать в лечебнице.

— Уже лежал. В повозке.

— Это не лечебница.

— В ней тоже берут деньги до оказания помощи.

Зоя не улыбается. Даёт мне горькую таблетку, заставляет запить половиной фляги и предупреждает: ещё одна ночь без сна может закончиться тем, что решения будет принимать тело без моего участия. Потом осматривает Ивана. Они узнают друг друга; он отворачивается первым.

— Настасью я лечила, — говорит врач после короткой паузы. — Не за двенадцать рублей. Квитанция есть?

— Кабанов платил, — бурчит Иван. — Мне счёт дали.

— Мне из его конторы передали три рубля двадцать копеек. Остальное, значит, стоила их доброта.

Иван закрывает глаза. Злость возвращается, но теперь ей есть точный адрес. Зоя меняет повязку на укусе, спрашивает о детях и обещает забрать их с бабушкой в пустую палату, если отец Григорий доставит записку. Иван не благодарит; только просит не везти по Соляной улице. Врач кивает так, будто получила обычное назначение.

На заставе остаются Сычёв с карабином, Пломба, задержанный и шестнадцать футляров. Мы с Фёдором едем в город вместе с Зоей. Кассу берём с собой: после ночного поджога хранить все деньги в одном деревянном здании было бы проявлением веры, а я пока предпочитаю замки.

***

Санитарный фургон ведёт себя на колее как табурет, сброшенный с лестницы. Зоя держит руль обеими руками, но я всё равно упираюсь сапогом в пол на каждом повороте. Фёдор сзади обнимает кассовый ящик и два пакета с показаниями. Один мы оставим Терехову, второй опустим в почтовый сейф на станции при свидетелях. Бумаги Воронцова в город не везём: их копии ещё не готовы, оригинал лежит в малом сейфе под охраной Пломбы.

У въезда в Каменный Брод дорогу перегораживает телега. Лошадь выпряжена и привязана к столбу княжеской будки, мешки с известью свалены у канавы. Худой возчик в выцветшей рубахе спорит с сержантом дружины, а девочка лет девяти стоит между ними, сжимая повод. На колене у неё свежая кровь; лицо сухое, но по тому, как она дышит, видно — плакать закончила недавно.

Зоя ругается и тормозит. Не из-за спора: девочка заметила санитарный крест и шагнула прямо перед машиной.

— Аня, с дороги! — кричит возчик.

— Тётя Зоя, они Ласточку забирают!

Врач выходит с бинтом, я — потому что дверцу заклинило и проще толкнуть плечом. Фёдор выбирается с другой стороны, не выпуская кассу. Сержант видит мой жетон и мрачнеет так, будто ещё один больной прибыл без записи.

— Внутренний сбор, господин Корсунов. К заставе отношения не имеет.