Таможенник Разлома. Застава без хозяина. Том I

— Я тебе не наниматель.

— Зато жрёшь за мой счёт.

Магический значок на кобуре. Я смотрю несколько секунд, затем закрываю щель мешком. Пока допустим всё. Паника — роскошь человека, у которого есть время, а у меня три версты: минут двадцать, прежде чем двое вооружённых мужчин полезут за телом и обнаружат у него возражения. Надо освободить хотя бы одну руку. Ощупываю доски пальцами. Верёвку о них за двадцать минут не перетрёшь — нужен край. Под ладонью щель и глубоко утопленная шляпка гвоздя; слева что-то металлическое касается бедра. Продвигаю кисти к пояснице. Плечи протестуют, горечь подкатывает к горлу, перед глазами темнеет. Тело либо отравлено, либо сильно избито, скорее всё сразу: на затылке шишка, в рёбрах тупая боль, на шее саднит кожа. Но сердце работает.

Пальцы находят тонкую цепочку, уходящую под бок. Я цепляю её ногтем и тяну. Что-то плоское выскальзывает из-под меня, царапает доску и тихо звякает. Разговор впереди обрывается. Я замираю.

— Слышал? — спрашивает тот, что с присвистом.

— Мешки трутся.

— Там железо звякнуло.

— У него пряжка.

— Ты снял.

— Не всю, значит, — признаёт он после паузы.

Поводья натягиваются. Колёса начинают замедляться. Чтоб тебя. Я отпускаю цепочку и снова делаю лицо покойника. Не знаю, насколько убедительно получается. Репетировать раньше не приходилось. Повозка останавливается. Скрипят доски. Один из мужчин спрыгивает на землю. Шаги обходят борт. Сапоги шуршат в пыли.

— Я гляну, — говорит присвистывающий.

— Чего ты там не видел?

— А вдруг очнулся?

— После такого яда?

— Барчуки живучие. Особенно эти, печатные.

— Он пустой. Сам видел бумагу из школы.

— Бумага одно, а родовая кровь другое.

Борт стонет под чужим весом. Мешки у ног отбрасывают, по сапогам проходит горячий воздух. Я расслабляю руки и дышу так мелко, как могу. Мешок с затылка поднимают; свет бьёт сквозь веки, пальцы хватают меня за волосы и поворачивают голову.

— Бледный, — говорит мужчина прямо надо мной. От него пахнет луком, потом и сладким табаком.

— Мёртвые обычно бледные.

— Тёплый.

— День жаркий.

Пальцы переходят к шее. Он ищет пульс и, судя по давлению, не там — нащупывает мышцу, елозит большим пальцем. Сердце решает показать лучшую работу за день. Я считаю удары и представляю лицо Леднева: помогает притворяться мёртвым убедительнее.

— Ну? — спрашивает возница.

— Не пойму.

— Потому что пальцы из жопы.

Сеня наклоняется ниже, холодный металл касается щеки и идёт вдоль скулы.

— Глаз открыть бы.

— Не трогай глаза. Господин велел, чтоб лицо целое.

Значит, хозяину нужен узнаваемый труп. Сеня цепляет металл у моего уха и замечает цепочку.

— Жетон остался.

— Я же сказал — сними всё ценное.

— Ты сказал печатку и кошель.

Пальцы лезут под воротник, цепочка натягивается. Пластина под боком ползёт к Сене; ещё немного — и он увидит связанные руки, которые лежат уже не так, как оставил. Над дорогой гремит. Не гром. Звук резкий, металлический, похожий на удар огромной струны. Лошадь всхрапывает и рвётся вперёд. Повозка дёргается. Сеня теряет равновесие, наваливается коленом мне на бедро и хватается за борт. В небе снова трещит. Синяя полоса проходит где-то за закрытыми веками — настолько ярко, что я вижу её даже так.

— Буря! — орёт возница. — Я говорил!

— Колено твоё, значит, не пропито!

Сеня бросает мою цепочку, спрыгивает. Мешок падает обратно на лицо.

— До балки не успеем, — говорит он уже с земли.

— Успеем. Садись!

— А если накроет?

— В овраге переждём.

— Труп куда?

— Туда же, куда везли!

Повозка трогается рывком. Я ударяюсь подбородком о доску и слышу, как оба ругаются, устраиваясь на передке. Буря спасла мне жизнь и одновременно сократила время. Лошадь переходит на рысь, колёса скачут по колеям, мешки давят сильнее, верёвка режет запястья. Я снова нащупываю цепочку. Теперь знаю, что на ней жетон — ценная вещь, раз убийцы решили снять её отдельно. Пластина лежит под правым бедром; я прижимаю её к доске и разворачиваю. Край острый, не нож, но верёвке много не надо.

Пальцы скользят, цепочка путается, повозка подпрыгивает, и жетон едва не уходит между досками. Ловлю его, подтягиваю к связанным рукам — и металл неожиданно нагревается. Не от кожи: жар появляется внутри пластины, по пальцам проходит дрожь, будто кто-то далёкий перелистывает бумаги у меня в голове. Перед глазами вспыхивают тонкие золотистые буквы. Не на мешковине и не в воздухе — прямо передо мной.

МИХАИЛ АРКАДЬЕВИЧ КОРСУНОВ

ДОЛЖНОСТНОЙ ЖЕТОН № 7–113

НАЗНАЧЕН: И. О. ДОСМОТРЩИКА СЕДЬМОЙ ПОГРАНИЧНО-ТАМОЖЕННОЙ ЗАСТАВЫ

Я читаю дважды. Имя ничего не говорит, должность — уже лучше. Не потому, что после смерти я мечтал продолжить карьеру: должность означает документы, место и хотя бы теоретическую власть над людьми, которые сейчас везут меня выбрасывать в балку. Внизу проступает последняя строка, на этот раз красная.

ЯВКА ПРОСРОЧЕНА НА ОДИН ДЕНЬ.

Повозка несётся по чужой дороге, за бортом грохочет синяя буря, а двое убийц спорят, успеют ли избавиться от моего тела до дождя. Я сжимаю нагретый жетон, осторожно завожу край под верёвку и продолжаю пилить. После смерти у меня снова есть работа; на первый день я уже опоздал, но до балки остаётся три версты, и это пока важнее любой служебной отметки.

Глава 2. Назначение на смерть

Жетон пилит верёвку хуже тупого ножа и лучше голого пальца, поэтому жаловаться было бы невежливо. Я веду металлическим краем туда-сюда, стараясь не ускоряться на ухабах: цепочка то натягивается, то падает на доски, запястья горят, а перед глазами ещё держится красная строка о просроченной явке. Буквы уже поблекли и растворились, словно сочли уведомление вручённым, зато сам кусок металла остался тёплым. Полезная вещь. Если переживу ближайшие несколько минут, выясню, что она умеет помимо кадрового делопроизводства и порчи казённой верёвки.

Повозку трясёт всё сильнее. Игнат — имя возницы я выцепляю из ругани Сени — гонит лошадь так, будто синяя буря умеет выписывать штрафы за медленную езду. Колёса то проваливаются в сухие колеи, то с грохотом выбираются наружу; мешки елозят по спине, один сползает на голову, и под его весом приходится пилить почти на ощупь. Нити лопаются не сразу, а по одной, с тихим влажным хрустом. Верёвка пропитана потом или водой, пахнет коноплёй и чужими руками. Пальцы немеют. Молодое тело оказалось не только гибким, но и изрядно испорченным предыдущим владельцем: горечь снова поднимается к горлу, сердце несколько раз сбивается, а в висках толкается боль, будто там забыли закрыть дверь и теперь её хлопает сквозняком.

— Левее бери! — орёт Сеня. — Там промоина!

— Сам вижу!

Игнат не видит. Правое колесо срывается куда-то вниз, борт резко наклоняется, и я вместе с мешками еду к щели. Жетон выскальзывает из пальцев. Цепочка удерживает его у живота, но оборванные волокна верёвки снова стягиваются, впиваются в кожу. Я прижимаю руки к пояснице и пережидаю, пока повозка, поскрипев всеми досками, вылезет из ямы. Потом нащупываю пластину. Осталось немного — не больше двух толщин, однако это «немного» вполне может пережить меня.

Впереди спорят, надо ли сворачивать в овраг. Сеня хочет под скалу, Игнат боится сломать лошади ногу: господин, говорит, вычтет цену из расчёта. Сам господин сюда, конечно, не поехал. Пока это не улика, но начинать приходится с того, что есть.

Над дорогой опять натягивается невидимая струна, теперь надолго. Дрожат доски, лошадь сбивается с рыси, по мешковине бегут голубые волоски света. Они собираются на цепочке и исчезают в жетоне. Тот дёргается в ладони, но советов не даёт: кадровые вопросы — пожалуйста, спасение сотрудника в должностные обязанности не входит.

Верёвка сдаётся, когда я уже перестаю ждать. Кисти расходятся всего на ладонь, сразу упираются в мешки, но этого хватает. Я освобождаю правую руку, затем левую, растираю запястья и несколько секунд лежу неподвижно. Кровь возвращается в пальцы горячими иглами. Хотелось бы отдышаться, осмотреться, найти оружие и составить план хотя бы из трёх пунктов. Повозка и буря предлагают другой порядок.

— Стой! — Сеня бьёт ладонью по передней стенке. — Стой, мать твою, камень!

Тормоз визжит. Мешки наваливаются мне на ноги, передок уходит вбок и упирается во что-то твёрдое. Снаружи ругаются уже оба. Судя по звуку, дорогу перегородил обломок скалы, а объезжать приходится по самому краю промоины. Сеня спрыгивает. Его сапоги шлёпают по мокрой пыли, шаги приближаются к заднему борту.

Я успеваю обмотать освободившуюся верёвку вокруг левой ладони и спрятать жетон под рубаху. Больше ничего. Ни железной трубы, ни удобно забытого пистолета, ни доброго покойника, готового поделиться боевым опытом. Под боком мешок с чем-то сыпучим; над головой другой, туго набитый шерстью. Я подтягиваю колени и снова закрываю глаза.

Борт скрипит. Сеня забирается внутрь не со стороны головы, как раньше, а у ног, раздражённый и торопливый. Он отбрасывает один мешок, второй, хватает меня за сапог и тянет.

— Давай помогу, — доносится спереди голос Игната.

— Коня держи. Я сам.

Сеня тянет ещё раз. Моё тело скользит по доскам, пятка ударяется о борт. Он перехватывает выше, под коленом, и наклоняется, чтобы ухватить за пояс. Тогда я распрямляю обе ноги.

Удар выходит некрасивым. Левый сапог попадает ему в грудь, правый — куда-то в подбородок; Сеня ухает, валится задом на мешки и машинально хватается за то, что ближе. Ближе оказывается моя штанина. Я пытаюсь отдёрнуть ногу, он дёргает на себя, и вместо предусмотрительного нападения начинается возня двух людей в тесном ящике, где одному плохо от яда, а второй никак не поверит, что покойник нарушил договорённость.

— Игнат! Он… сука…

Договорить я ему не даю. Наматываю свободный конец верёвки на запястье Сени, провожу под локтем и тяну вверх. Рука выворачивается, но не ломается. Сеня бьёт меня второй ладонью в лицо. Перед глазами вспыхивает белое, во рту появляется кровь. Он сильнее, тяжелее и злится честно, всем телом; если вытащит нож, моя вторая служебная биография закончится на том же месте, что и первая, только протокол составлять будет некому.

Я отпускаю верёвку, ныряю ему под руку и врезаюсь лбом в нос. В ангаре этот приём уже приносил неприятности всем участникам, но выбирать не из чего. Сеня отшатывается. Я хватаю его за ворот и толкаю вниз, между двумя мешками, где он не может развернуть плечи. Коленом прижимаю кисть к доскам. Пальцы у него разжимаются; из рукава выпадает узкий нож и звякает у самого борта.

Снаружи Игнат всё-таки бросает лошадь. Слышно, как он спрыгивает и обходит повозку. Сеня хрипит подо мной, пытаясь вывернуться. Я достаю до ножа кончиками пальцев, подтягиваю, прижимаю лезвие ему под челюсть.

— Позови его спокойно.

Он замирает не от послушания. Оценивает, успею ли я резануть, прежде чем он сбросит меня. Нож короткий, рука дрожит, сил мало. Правильный ответ мне не нравится.

— Сеня? — Игнат уже рядом с бортом. — Ты чего там?

— Скажи, что жетон нашёл, — шепчу я, чуть сильнее вдавливая лезвие. — Иначе проверим твою родовую кровь на вкус.

У него дёргается щека. Наверное, шутка плохая. Зато понятная.

— Жетон… — выдыхает Сеня. — Тут, под ним. Лезь, помоги.

Игнат ругается и хватается за борт. Сначала появляются пальцы, потом мокрая шапка и половина лица. Он видит меня не сразу: щурится в полумраке, смотрит на Сенину спину, на верёвку вокруг руки. Я успеваю подумать, что в прошлой жизни оперативники любили повторять про контроль рук. Хорошее правило. Особенно когда у противника обе свободны.

Правая рука Игната уходит к кобуре.

Я дёргаю Сеню вверх за ворот и толкаю навстречу. В тесноте они сталкиваются лбами; борт принимает общий вес и жалобно трещит. Игнат теряет опору, повисает животом на доске. Я отпускаю нож, хватаю его за запястье обеими руками и бью о железную скобу. Один раз, второй. Пальцы раскрываются, короткий револьвер падает внутрь, исчезает под мешком.

Сеня, разумеется, считает это шансом. Он поднимается на локтях и обхватывает меня поперёк живота. Рёбра отзываются такой болью, что ноги на мгновение перестают существовать. Я наваливаюсь на него сверху, цепляюсь за край мешка и вместе с ним опрокидываю на обоих. Пахнет овечьим жиром, пылью и мокрой шерстью. Игнат снаружи хватает меня за волосы, пытается вытащить через борт. Получается плохо: мы сцепились втроём, каждый тянет не в ту сторону, а лошадь, оставленная без руки на поводьях, пятится от очередного синего разряда.

Повозка катится.

Сначала медленно, будто раздумывает. Потом левое колесо сходит с камня, передок проваливается, и нас швыряет к заднему борту. Игнат исчезает, снаружи тяжело ударяется о землю и вскрикивает; повозка проходит ещё несколько локтей и останавливается, накренившись. Сеня оказывается под мешками лицом вниз. Я — сверху, локтем у него между лопаток, с верёвкой в правой руке. Такого преимущества в учебниках не показывают, но оно считается.

Я затягиваю петлю на его запястьях и несколько секунд просто дышу. Нос разбит, губа распухает, в затылке бьётся старый ушиб. Снаружи Игнат стонет и пытается подняться. Револьвер под мешком, нож возле колена; беру нож.

Игнат успевает встать на четвереньки. Шапка слетела, по лбу течёт кровь, но ничего явно не сломано. Он шарит рядом, ищет оружие, потом вспоминает, где его потерял, и поднимает голову. Я уже выбираюсь через борт. Прыгать не решаюсь: спускаюсь, цепляясь сапогом за ступицу, едва не падаю и всё-таки оказываюсь на земле с лезвием перед собой.

— Не дёргайся, — говорю я.

Голос звучит сипло, неубедительно. Игнат смотрит на нож, на моё лицо и ухмыляется разбитым ртом.

— Ты еле стоишь, барчук.

— Поэтому очень не хочу бегать.

Он делает вид, что поднимает руки. Левая идёт вверх, правая скользит к голени, где может оказаться хоть второй нож, хоть фляга; выяснять не хочется. Я подбираю мокрый камень и бросаю ему в кисть. Попадаю не точно — в запястье, — однако рука дёргается, из-за голени выпадает складной кастет. Игнат матерится, а я подхожу и бью рукоятью ножа в висок.

С первого удара он не падает, со второго садится в грязь и ошалело моргает. Третьего не требуется. Дыхание есть, пульс тоже; для следствия живой исполнитель полезнее, да и убивать после драки мне никогда не нравилось.

Лошадь дрожит у серого валуна, по сбруе бегают искры. Пыль уже прибило дождём, в промоине шумит мутная вода. Ехать, пока двое убийц способны очнуться, глупо; оставаться на открытом месте — ненамного умнее.

Игната связываю его же поясом и поводом от запасной упряжи. Пальцы плохо слушаются; современная память предлагает пластиковые стяжки, которых здесь не выдали. Сеня приходит в себя, когда я вытаскиваю его за ноги, пробует лягнуть и после короткой возни садится рядом с напарником. Конец верёвки пропускаю через железный обод.

— Если повозка поедет, — предупреждаю я, затягивая узел, — побежите вместе с ней. Не советую проверять.

— Тебя всё равно найдут, — бормочет Сеня. Из носа у него течёт, слова выходят гнусавыми. — До города не дойдёшь.

— Значит, поеду. Кто найдёт?

Игнат сидит с закрытыми глазами, но при слове «господин» у него напрягается челюсть.

— Кто вас нанял? — повторяю я.

— Сами решили барчука отравить, — отвечает Сеня. — По дружбе.

— Хорошая дружба. И платят за неё после работы, и лицо просят не портить.

Оба молчат. Боль заставила бы их говорить, но не обязательно правду. Мне нужны детали, которые можно проверить.

— Игнат, лошадь чья?

Он открывает глаза. Вопрос оказался не тем, к которому готовился.

— Моя.

— Врёшь. Свою ты не погнал бы в промоину. На левом хомуте выжжено клеймо. Чьё?

Игнат смотрит на лошадь, потом на меня. Клеймо я разобрать не успел, но пауза получается правильная.

— Прокатная, — нехотя говорит он.

— Где взяли?

— В Каменном Броде.

— Кто оформлял?

— Никто. Заплатили и взяли.

— Уже лучше. Как называется двор?

Сеня поворачивается к нему так резко, что верёвка натягивается. Игнат замечает и снова закрывает рот. Значит, двор приведёт к человеку. Не обязательно к заказчику, но хоть к кому-то, кто видел их до моего убийства.

— Продолжим под крышей, — говорю я. — Имущество осмотрю там же. Всё найденное оформлю как добровольно выданное. Если будете возражать — как найденное при личном досмотре. Разница небольшая, но обидная.

***

Буря почти час ходит по скалам и льёт тёплую воду. Мы пережидаем под нависающей плитой в стороне от дороги. Повозка и лошадь помещаются там же; убийц я привязал к задней оси, сам сел напротив с револьвером на колене. Пора понять, что мне досталось вместе с чужим телом.

Револьвер пятизарядный, тяжёлый, с латунной пластиной под барабаном. На ней корона над раскрытой ладонью. Прикосновение отзывается покалыванием и обрывком памяти о школьном тире: это разрешительная печать, оружие признаёт действительный допуск. Владельцем, судя по гравировке «И. К. Дорохов», был не Игнат.

— Дорохов кто? — спрашиваю я.

Игнат не отвечает. Сеня перестаёт возиться с узлом.

В барабане четыре патрона, ствол чистый. На прикладе тёмная вмятина от печати. Казённым оружием здесь, похоже, торгуют не хуже, чем у нас служебной информацией.

Нож Сени проще. Сталь хорошая, рукоять затёрта, на пяте клеймо в виде трёх маленьких лун. Тот же рисунок повторяется на узком зелёном флаконе из внутреннего кармана куртки Игната. Флакон пуст, пробка завёрнута в промасленную бумагу. Я открываю её и сразу закрываю: горький травяной запах совпадает со вкусом у меня во рту.

Тело знает этот знак. Не название мастерской и не состав — только холодный каменный зал, витрину с чужими товарами и преподавателя в синем мундире, который требует не трогать таласские реактивы без перчаток. Воспоминание проходит быстро, оставляет головную боль и слово: Таласса.

— Этим меня напоили?

Сеня пожимает плечами, насколько позволяет верёвка.

— Ты сам пил.

— Конечно. Потом сам связался и залез под мешки. Здоровье берегу.

— Нам тебя уже холодного отдали, — огрызается он. — И флакон дали. Чтоб выкинуть подальше.

Игнат поворачивает к нему голову. Поздно. Сеня понимает это и зло сплёвывает себе под ноги.

— Кто отдал?

— Не знаю я имени. Человек от господина.

— Как выглядел?

— Как человек. В плаще.

— Очень поможет на опознании.

— Да иди ты.

Сеня знает мало или хорошо играет. Повозку взяли во дворе «У Долгого Саввы» у восточного въезда в Каменный Брод; меня забрали ночью с постоялого двора за городом, уже связанного и почти без дыхания. Приказ передал незнакомый мужчина в сером плаще. Половину денег выдали сразу, вторую обещали, когда тело найдут в Чёрной Балке и оформят случайную смерть. Лицо требовалось для опознания, печатку и кошель разрешили взять ради истории про ограбление, жетон с флаконом — утопить.

— Бумагу кто составит?

— Не мы, — бурчит Игнат. В разговор он вступает лишь тогда, когда Сеня окончательно путается. — В городе есть люди.

— Имена у людей бывают?

— Бывают. Нам не говорили.

Это похоже на правду: исполнителю дали место, время и одну задачу. В переднем ящике повозки лежат овёс, подкова, проволока, еда и квитанция прокатного двора. Имени нанимателя нет, зато указано время — половина третьего ночи — и отметка «оплачено предъявителем серого знака». Вместо подписи вдавлен ромб с волнистой чертой.

— Что такое серый знак?

— Пропуск, — говорит Игнат после паузы. — Княжеский. По нему на дорогах не спрашивают.

— А у вас спрашивали?

— До тебя — нет.

В его кошельке находится и сам пропуск: безымянная цинковая пластина с тем же ромбом. Не доказательство заказного убийства, но терять её не стоит. Пропуск, флакон и квитанцию я заворачиваю в ткань и убираю во внутренний карман.

Документы Корсунова лежат под сиденьем вместе с кошельком и печаткой. Кожаная папка промокла, сургуч раскрошен, но на одном конверте видна чёрная птица с ключом в клюве. Стоит коснуться герба, и виски прошивает боль.

Белый коридор. Высокие окна, солнечные прямоугольники на полу. Напротив стоит молодой человек с похожим на моё лицом, только нос чуть длиннее и рот привык улыбаться раньше глаз. Он прячет правую руку за спину.

«Миша, не делай хуже».

Воспоминание обрывается. Я обнаруживаю, что сжал папку так сильно, что ноготь продавил мокрую кожу. Сеня наблюдает за мной с любопытством, Игнат — настороженно. Видимо, лицо у покойника получилось недостаточно служебное.

— Узнал наконец, кто ты? — спрашивает Сеня.

— Пока только понял, с кем не стоит обсуждать семейные дела.

Письма читаются легче, чем я ожидал. Язык русский, числа обычные, третье мая две тысячи двадцать шестого года. Мир сменился, а отчётный период остался.

Первый документ — удостоверение личности. Михаил Аркадьевич Корсунов, двадцать два года, потомственный дворянин младшей ветви, магический ранг не подтверждён. Внизу имеется отпечаток личной печатки, совпадающий с кольцом из кошелька: ключ в клюве чёрной птицы и маленькая поперечная риска, знак младшей линии. Второй документ сообщает, что решением совета Магистерской школы я исключён «за хищение старшей родовой печати, попытку незаконного доступа к защитному контуру и действия, порочащие достоинство дома Корсуновых». Ни суда, ни следствия в бумаге не упоминается. Только решение школы, согласие главы рода и предписание покинуть общежитие в течение суток.

На слове «хищение» в памяти снова что-то шевелится. Комната с разобранным письменным столом. Чужие руки держат меня за плечи. На ковре лежит раскрытая шкатулка, пустая, а в дверях тот же молодой человек с длинным носом смотрит мимо. Рядом дядя — высокий, седой на висках — не кричит, не спрашивает, а медленно снимает перчатку, будто собирается коснуться чего-то грязного.

Этого мало, чтобы объявить прежнего Михаила невиновным. Память может лгать не хуже свидетеля, особенно память отравленного человека, которому очень хотелось считать себя жертвой. Но порядок действий знаком: сначала приговор внутри семьи, затем бумага учреждения, чтобы придать ему приличный вид. Для кражи важнейшей родовой печати удивительно мало полиции.

Третий лист — распоряжение Таможенной палаты. За неуспешную аттестацию и в счёт обязательной государственной службы Михаил Корсунов направляется на Седьмую погранично-таможенную заставу Южного края, на должность исполняющего обязанности досмотрщика. Прибыть второго мая. Жалованье — сорок два рубля в месяц, подъёмные не предусмотрены, жильё казённое «при наличии». Последние два слова кто-то подчеркнул карандашом и поставил рядом точку. Не шутку, не подпись — просто точку. В ведомствах тоже встречаются поэты.

К распоряжению приложена карта. Каменный Брод отмечен у развилки Соляного тракта. Дальше две линии: жирная чёрная ведёт к частному пропускному двору дома Одоевских и мосту через ущелье; тонкая, почти стёртая, — к государственной заставе № 7. На полях чужой рукой написано: «Движения нет. Пост числится временно действующим». Документ выдан неделю назад, бумага свежая. Место моей службы похоронили заранее, но забыли закрыть в реестре. Или не захотели.

В папке лежат семь рублей серебром, билет до Белоярска и записка без подписи: «На заставе не появляйся. Исчезни, пока дают». Чернила расплылись; я убираю её отдельно.

— Вы должны были проверить, что я умер, — говорю я, закончив осмотр. — Почему поверили человеку в плаще?

Игнат усмехается краем рта.

— Ты не дышал почти. Пульса не было.

— Искали так же, как Сеня?

— Яд верный, — отвечает он, и взгляд невольно уходит к моему карману с флаконом. — Таласский. От него и печатные дохнут.

Первую строку дела уже можно вписать без гадания: меня травили редким товаром из-за Разлома. Заказчик организовал официальное опознание, имел княжеский дорожный пропуск и предупреждал не появляться на государственной заставе. Для семейной ссоры слишком много расходов.

Можно бежать. Семь рублей, лошадь, оружие, молодой организм — для начала неплохо. Перейти в соседнюю область, назваться другим именем, найти работу, разобраться с миром без двух связанных идиотов в придачу. Эту мысль я рассматриваю честно, потому что героизм без расчёта называется иначе и обычно заканчивается табличкой на стене.

Только другого имени у меня нет. Документы Корсунова — единственное законное подтверждение, что я вообще существую. Люди, которые заказали его смерть, ждут тело; не получив, начнут искать. Дом от него отказался, школа выставила, денег почти нет. А должность, какой бы смешной она ни была, даёт адрес, казённую крышу при наличии и право задавать вопросы людям, которые очень не любят отвечать.