Ракотис

Вдруг из облака тумана показался силуэт высокого человека, укутанного с головы до ног в серый дорожный плащ. Лица его видно не было. Одной рукой человек опирался на деревянный посох, вторая рука была спрятана в складках плаща. На боку висела потертая холщевая сумка. Путник уверенно шел к нам навстречу и его ничуть не смущал десяток вооруженных людей. Короткие сапоги монотонно скрипели на снегу.

— Stā (стой)! — рявкнул Секунд, — назови мне свое имя, или лучники превратят тебя в пустынного ежа!

Путник остановился всего в десяти шагах от нас и медленно опустил капюшон. Солдаты замерли, готовые применить оружие.

Перед нами предстал седовласый старик лет семидесяти. Его правильное, морщинистое лицо было удивительно спокойным; почти бесцветные глаза смотрели отрешенно, словно у жреца давно забытого бога. Старик поднял левую ладонь в знак мира и заговорил громким, неожиданно бодрым голосом:

— Стойте, fortes custodes (доблестные стражи)! Меня зовут Авл Геллий! Я писатель и путешественник. Прибыл из далекой Аттики, чтобы записать нравы и обычаи здешних народов, — он сделал изящный, почти театральный поклон в сторону Секунда, — скажите, это местный mos maiorum (обычай предков) — испытывать гостей сталью, или мне выпала особая честь?

Бойцы переглянулись, чувствуя, как напряжение спадает. Мечи, луки и кинжалы заскользили вниз. Вблизи стало ясно, что говорливый старик и впрямь измотан дорогой: плащ его был протерт до дыр, обувь изношена, волосы засалены. Но взгляд его, ясный и пронзительный, был совсем не старческим.

— Убрать оружие, — скомандовал Секунд.

Бойцы тут же убрали оружие. Старик подошел, взмахом руки поблагодарил нас за проявленное «гостеприимство» и, почему-то обратившись ко мне, спросил:

— Позволите разделить с вами очаг и трапезу?

— Конечно, — ответил я, указав на место у костра, — присаживайтесь. Я — Алексиос, а это наш командир, Секунд. Нас, как и вас, во время патруля застала непогода.

— Да, — улыбнулся Авл, усаживаясь рядом со мной, — я воображал увидеть здесь песчаные дюны, но попал в сугробы, словно вновь оказался в стране Гипербореев. Боги, видно, решили испытать нас тем, чего в природе быть не должно.

Бойцы расслабились и вновь уселись у огня. Только Секунд сидел молча, хмурясь. Когда я склонился к нему поближе, он незаметно шепнул мне:

— Словно из воздуха возник. Слишком ловок для мудреца… Будь настороже.

Я кивнул и посмотрел на нежданного гостя, который, как известно, хуже парфянина. Старик никак не походил на чудовище, терзавшее Александрию, но ведь и эмпуса долго успешно прикидывалась человеком…

Пока Авл доставал из своей сумки припасы, в целях проверки я решил задать ему несколько вопросов. При этом рука моя непроизвольно покоилась на рукояти кинжала.

— Давно вы в пути? — спросил я, поежившись от холода.

— Уже несколько лет, друг мой, — с готовностью ответил Геллий, — но и это не предел. Я намерен собственными глазами увидеть все семь чудес света.

— Дерзкий замысел, — отметил Секунд, также слушавший путника, — и многое удалось узреть?

— Ipsum iudicate (судите сами)! — старик извлек из сумки тяжелую книгу и развернул ее на коленях, — к тому же я неплохо рисую.

При свете костра на желтых страницах стали различимы аккуратные рисунки углем: Колосс Родосский, величественный Зевс из Олимпии, висячие сады Семирамиды, пирамиды в Гизе, храм Артемиды в Эфесе, Мавзолей в Галикарнасе и десятки других, менее известных, памятников и сооружений со всех уголков империи.

— Я назову это «Справочник по семи чудесам света и не только» — торжественно заявил старик, — осталась последняя глава: увидеть воочию и описать Фаросский маяк! — почти бесцветные глаза старика загорелись мальчишеским огнем.

Должно быть этот одержимый древностями человек был явно не от мира сего, но в его взгляде я уловил пытливый ум и отсутствие злобы. В Александрийском Мусейоне я часто видел таких среди преподавателей: нелепые на вид, они умели ставить вопросы, на которые не находилось ответа ни у царей, ни у жрецов. Умный правитель брал их к себе на службу, глупый же гнал в тюрьму.

Не успел я вставить и слова, как старик затараторил дальше, словно он сдерживал эту лавину слов только ради того, чтобы излить ее первому встречному. Которым по несчастью оказался я.

— ...Понимаете? Потому-то я и держу путь в Александрию! В библиотеке я намерен провести дебаты с Клавдием Птолемеем. Его зовут величайшим ученым эпохи, но, поверьте, это заблуждение!

— Возможно, так и есть, — возразил я, — его труды известны всем: астрономия, география, оптика, музыка. Я имел честь учиться у него.

— Молодость слишком доверчива, — саркастически заметил Авл Геллий, — лет через двадцать вы поймете, что «многознание уму не учит». Это не я сказал — это Гераклит.

С гордым видом он захлопнул книгу и воскликнул, вознося голос к небесам:

— Это труд всей моей жизни, рожденный не в пыльной обсерватории, а на дорогах империи — от Геркулесовых столпов до Понтийского моря. И его будут читать через тысячу лет!

Я улыбнулся. Солдаты у костра его не слушали: они переговаривались о своем. Только Секунд, насупив брови, следил за каждым словом и движением старика. По-солдатски, молча и внимательно.

Поглощенные беседой, мы и не заметили, как настала глубокая ночь. Небо очистилось от облаков и серебристый свет луны залил все вокруг. Я посмотрел вверх, на звезды. В небе отчетливо выделялись три яркие звезды пояса Ориона и бесчисленное множество других светил. Слушая болтовню Авла Геллия, который перечислял громкие имена философов и ученых, якобы знакомых ему лично, и которые уж точно лучше Птолемея, я сам погрузился в размышления.

Кир, Александр, Октавиан — властители великих держав. Каждый из них, несомненно, верил, что властвует почти над всем миром. Но века прошли, и от их величия остались лишь легенды и предания. Их свита, их приближенные, их дети и возлюбленные — все давно исчезли, и даже память о них развеялась. Что уж говорить о простых людях: империи, как звезды, рождаются и гаснут, а вместе с ними растворяются в вечности и наполняющие их народы.

И только боги остаются в памяти людей! Египетский Амон-Ра, греко-римский Зевс-Юпитер, персидский Ахура-Мазда… Каждый народ верит, что за ними приглядывают, оберегают. Но вглядываясь в холодное черное небо, я спрашивал себя: есть ли хоть одному из них дело до нас и наших страданий?

Стоики учили: человек не должен печалиться о том, что вне его власти. Вглядываясь в небеса, я не мог отделаться от мысли: если даже величайшие из смертных исчезли без следа, то что тогда останется после меня? Неужели моя жизнь лишь искра, которая, взлетев, так быстро погаснет в темноте?

Я уже хотел задать свой вопрос гостю, но в воздухе раздался тревожный крик часового. Мы вскочили на ноги, всматриваясь в серую мглу.

Эксцентричный Авл Геллий, нисколько не стесняясь, спрятался за нашими спинами. Секунд бросил на него насмешливый взгляд — нет смысла ждать геройства от человека науки. Но его лицо смягчилось, когда он заметил, как старик вытащил из-за пазухи восковую табличку и торопливо заскреб по ней стилусом.

— Вот уж где талант не пропадет, — сказал он, достав из ножен свой меч, и крикнул, — приготовиться к бою!

В тот же миг из пелены тумана на нас показалось существо, бытие которого казалось невозможным даже сейчас, когда оно воочию предстало перед нами. Оно двигалось медленно, неспеша, с уверенной поступью хищника, знающего, что жертве от него не скрыться. При свете луны и костра нам открылся его отвратительный облик, внушающий омерзение одним только фактом существования.

С виду монстр напоминал огромного льва, но с гораздо более редкой гривой, массивной фигурой и широкими плечами, как у саблезубого тигра из древних легенд. Огромные передние лапы были вооружены длинным когтями, которые не втягивались, как у бактрийского барса. Редкая рыжая косматая грива на шее и груди была всклокочена и лезла во все стороны.

Однако на этом сходство с большими кошками заканчивалось.

Вместо львиной морды на нас уставилась здоровенная, тупая морда крокодила, зубастая пасть которого была сомкнута. Кривые зубы торчали во все стороны. Глаза звероящера смотрели на нас равнодушно и хладнокровно — так, как змея смотрит на выводок беспомощных мышат, поданных ей на ужин. При этом задние лапы создания казались неуклюжими, громоздкими и оттого пугающе сильными.

— Ам-мут — прошептал египтянин, и в его голосе слышался древний ужас, словно он встретил живое воплощение древнего мифа, — пожирательница мертвых…

Где-то позади я услышал быстрый, сбивчивый шепот Авла Геллия. Он торопливо царапал стилусом по восковой табличке и бормотал как сумасшедший, едва переводя дыхание:

«Мы воочию наблюдаем Аммат — не то чудовище, не то защитницу из Дуата, мира мертвых египтян. Она помогала Осирису вершить последний суд над смертным и съедала сердце грешника, если оно было нечистым».

Его слова лишь вторили тому, что я понял сам без всяких энциклопедий. Все сразу встало на свои места.

Убийцей людей был не лев и не крокодил, и даже не гиппопотам, людей убивал кошмарный гибрид этих животных, что в полной мере объясняло странности в уликах, которые мы находили в останках и на которые обратил внимание Гален.

Монстр приближался медленно, осторожно и бесшумно. По-кошачьи слегка припав к земле, он бросал взгляд то на одного, то на другого воина, будто выбирая себе первую жертву.

Лучники — грек и сириец — синхронно взметнули луки, целясь в существо. Остальные сомкнули строй, выставив щиты и гладиусы, заняв позиции полукругом. Еще миг назад в их глазах были страх и оцепенение, но это прошло, оставив место холодной решимости. Каждый понимал: это бой не с обычным хищником, а с существом из иного мира; от действий каждого зависит судьба отряда.

Тела воинов были напряжены, оружие ярко блестело при свете костра и звезд. Секунд шагнул вперед. Его зычный голос разрезал тишину, словно удар пилумом о щит:

— Не дрожать! — крикнул Секунд, — это всего лишь зверь, искалеченный богами в назидание смертным!

В одно мгновение, словно молния, Аммат прыгнула на галла, оказавшегося прямо напротив. Тяжелое тело чудовища смяло ростовой щит, сбило воина с ног и придавило его к земле. Галл успел вслепую полоснуть спатой по морде зверя — на снег брызнула темная кровь. Почти сразу в бока монстра с двух сторон, просвистев, вонзились стрелы, но тварь даже не дрогнула.

С крокодильей яростью пасть сомкнулась на голове галла. Одним мощным рывком Аммат вырвала ее из тела вместе с позвонками, и фонтан крови брызнул вверх. Крик ужаса пронзил ночь.

Я оцепенел. Остальные бойцы, потрясенные расправой, невольно отступили на шаг.

— Держать строй! — проревел командир, — во имя Марса!

С гладиусом наперевес Секунд лично ринулся прямо на чудовище. Воистину, воина бесстрашней Рим не знал со времен великого Цезаря.

Монстр развернулся к Секунду, и на миг наши взгляды пересеклись. Глаза Аммат не несли ни ярости, ни злобы, ни даже звериного инстинкта. В них зияла пустота, бездонная пропасть Дуата, холодная и бесстрастная.

Казалось, передо мной не зверь, а сама смерть, воплощенная в теле чудовища, равнодушная к делам смертных. И все же кровь, капающая из его пасти, и обезглавленный воин у наших ног напоминали: эта пустота хочет лишь одного — убивать.

Секунд прикрывался щитом, нанося быстрые колющие удары, но чудовище ловко уходило от каждого из них, играя с ним как кошка с мышью. Оно рыскало из стороны в сторону, дергаясь с неестественной скоростью, и каждый выпад легионера попадал в пустоту.

Остальные, держа дистанцию, взяли существо в плотное кольцо. Вдруг фракиец вырвался вперед и, подняв свою ромфею, обрушил на шею твари рубящий удар. Но звероящер, предугадав это движение, увернулся в последний миг. Стрелы одна за другой впивались ему в бока, однако он лишь ревел от ярости, не снижая натиска.

Снег под ногами солдат стремительно обагрялся кровью, а лунный свет и блики костра превращали схватку в жуткий театр теней. Фракиец продолжал отвлекать зверя, пока другие наносили быстрые удары гладиусами, одновременно прикрывая друг друга щитами. Лица бойцов были искажены страхом, но руки били твердо.

Работала железная римская дисциплина.

Казалось, что победа уже близка, но вдруг чудовище внезапно рванулось вперед и проломило строй как таран. Нубиец, несмотря на силу и рост, рухнул, сбитый страшным ударом. Перепрыгнув через его тело, тварь метнулась к испанцу. С хрустом она вцепилась ему в руку и швырнула прочь, будто тряпичную куклу. Раздался крик и боец, закрутившись в воздухе, рухнул в нескольких метрах от схватки.

Заметив, что его рука неестественно вывернута, я вместе с Авлом Геллием бросились к нему на выручку, схватив его за ноги и оттащив подальше от места схватки.

Лучники, опомнившись, вновь начали стрелять, но в суматохе несколько стрел попали в щиты бойцов, а одна из них пробила плечо нумидийца. Охнув от боли, солдат выронил щит, чем тут же воспользовался монстр, вцепившись ему в шею. Алая кровь вновь окропила снег.

Оставшиеся легионеры сомкнули щиты и вновь атаковали с отчаянной яростью. Лезвия впивались в морду и туловище существа, из десятка ран стекали струйки крови. Звероящер, с выбитым глазом, утыканный стрелами как дикобраз, ревел и отступал. Но силы воинов также были на исходе. Тяжело дыша, они с трудом держали строй.

Вдруг у сирийца закончились стрелы. Он уже тянулся к мечу, но было поздно. Существо метнулось к нему, почуяв слабое звено. Я действовал, не думая: схватив из костра горящую палку, я швырнул ее в чудовище. Существо уклонилось от атаки, но сириец успел отскочить.

И тут Секунд, все это время упорно атаковавший монстра, точным ударом отсек ему переднюю лапу. Чудовище взвыло, отпрянув как побитая собака и прижав культю к груди. Черная кровь хлестала ручьем.

Наступила короткая, напряженная передышка. Тварь тяжело дышала, из пасти капала кровавая пена. Но бой был не окончен.

И вдруг из-за спин товарищей выскочил фракиец. Его ромфея сверкнула в свете звезд — и мгновение спустя мерзкая крокодилья голова уже катилась по снегу с открытой пастью и вытянутым языком.

Бой был окончен. Сокрушительный удар фракийца окончил схватку. Тяжело дыша, боец пнул мертвую голову. Уцелевшие легионеры, измученные, но живые, поспешили к раненым. Секунд подошел к победителю и впервые назвал его по имени:

— Молодец, Дромос. Твоя ромфея спасла нас, — сказал он и похлопал воина по плечу.

Казалось, что все позади.

Мыслители-эллины, вне зависимости от философской школы, учили: даже самый очевидный исход может измениться самым непредсказуемым образом. А римлянин Цицерон прагматично добавлял: fortuna caeca est (судьба слепа).

Вдруг мы увидели невозможное.

Неподвижное тело чудовища изнутри вспыхнуло нездешним светом — сперва ярко-красным, затем — розовым и фиолетовым. Он пробивался сквозь плоть и кожу, вычерчивая перед нашими глазами кости, вены, артерии.

Затем безглавое тело зашевелилось. Оно раздулось, покрылось пузырями, будто в него закачивали яд или горячий воздух. Отсеченная лапа выросла вновь, перекошенная и уродливая. Раны затягивались, скрывались под багровыми вздутиями. На месте одной головы почти мгновенно выросли две. Одна — полульвиная, другая — прежняя, крокодилья, но еще более мерзкая. С обеих капала вязкая розовая слизь, и глаза зверей, пустые и холодные, уставились прямо на нас.

Существо поднялось. Раздутое, исковерканное, оно пошатывалось, как новорожденный ягненок. Его крик нельзя было назвать ни ревом, ни воем — это был визг, разрывающий уши, словно вопль умирающего и рождающегося одновременно. Существо медленно двинулось вперед, оставляя за собой кровавый след.

Мы оцепенели. Секунд и бойцы снова подняли оружие, но на лицах их застыл ужас. Авл Геллий, обычно не замолкающий, потерял дар речи, выронив табличку из рук. Я и сам на миг перестал мыслить здраво, тупо вцепившись в яшмовый медальон на шее. Он оставался холодным, не реагируя на существо.

Стало ясно: яшмы тварь не боится. Обычным оружием ее не убить. Здесь действовали иные, отличные от прежних, законы бытия.

— А что если эта дрянь заразна?! — выкрикнул Секунд, выглядывая из-за щита.

— Возможно, — просипел я, чувствуя, как пересохло в горле, — ничего подобного я не видел.

— Аммат больна, — глухо произнес египтянин, переводя дух, — какая-то болезнь не дает ей умереть.

— Тогда тем более, — сжал зубы Секунд, — ее нужно убить. Мы не можем позволить этой твари добраться до города.

Вдруг справа, со стороны озера Мареотис, донесся глухой, гулкий плеск, будто в воду упал валун. Мы обернулись, уставившись на воду. Но то был не камень: вода «дышала» изнутри, вздымаясь и оседая. Холодная гладь озера ожила, покрылась рябью, и вскоре вода заплясала, порождая волну за волной. Будто задышал циклоп, пробудившийся от векового сна.

В пятидесяти шагах от нас, там, где глубина достигала добрых десяти — пятнадцати локтей, вода внезапно заклокотала. Волны разошлись, взбивая клоки пены, ила и водорослей. Этот плеск заполонил все вокруг.

Из черной глубины показалась огромная, размером с телегу, змеиная голова. Пасть ее была сомкнута, но наружу то и дело высовывался чудовищный язык, рассекающий ночной воздух. Голова поворачивалась туда-сюда. Казалось, змей пробует на вкус этот мир.

Потом началось невообразимое: змея стала расти. Медленно, будто преисполненная величием, она поднималась из глубины. Из озера вынырнуло огромное туловище, покрытое темно-зеленой чешуей, сверкающей при свете звезд.

Огромные глаза, сиявшие фиолетовым огнем, глядели на нас и на переродившуюся Аммат с одинаковым равнодушием, как на жалких букашек, застрявших в мире живых. В них не было ярости — лишь равнодушие хаоса, который не знает ни милосердия, ни жестокости.

Сквозь волнение я отметил интересную деталь: голова змея, особенно его глаза, были непропорционально больше тела змея, словно это был только что родившейся змееныш.

Змееныш колоссальных размеров…

Внутри меня пробежал холодок: даже если я брошу оружие и со всех ног побегу прочь, я все равно не успею скрыться от этого гиганта.

— Не верю своим глазам… — задыхаясь, выдохнул Авл Геллий, — неужели это сам Апоп?! Или, как зовут его греки, Апофис, извечный враг Ра, что каждую ночь сражается с ним в Дуате за власть над миром!

— Или Пифон, которого сразил Аполлон, — добавил я.

— Неважно, — мрачно заметил Секунд, сжимая рукоять гладиуса, — мы видим миф на наших глазах. И против такого чудовища… У нас нет ни малейшего шанса.

Египтянин, до этого отважно сражавшийся с Аммат, вдруг рухнул на колени. Его щит и меч глухо воткнулись в снег, руки поднялись к небу, а голова склонилась в смирении. Голос воина, полный отчаяния и молитвенного трепета, разнесся над побережьем:

— О Апоп, владыка тьмы и ночи, властелин хаоса и раздора, пощади нас! Мы — лишь смертные. Мы не хотели вызвать твой гнев. Мы лишь защищали свои жизни… — он указал на переродившуюся Аммат, — от этого.

Гигантская змея выползла на берег. Снег таял от тепла ее тела. Змей бесшумно приподнял голову на высоту в шесть, а может, и в семь человеческих ростов, и замер, нет, завис над нами.

Мы окаменели, вцепившись в оружие, не смея даже пошевелиться. Внутри все сжималось, инстинкт кричал: бежать! — но ноги не слушались. Я машинально сжал яшмовый медальон на груди. Бесполезно. Он по-прежнему холоден, как обычная вещь.

«Значит, против порождений Дуата он бесполезен», — догадался я.

Аммат, переродившееся чудовище, тоже застыло напротив Апопа. Оно ревело то ли в страхе, то ли в приветствии; звук был похож на рев гиппопотама. В огромных фиолетовых глазах Апопа зловеще отражалось пламя костра.

Ощущение инаковости сцены, представшей перед нами, вызывало у меня внутри первобытное отторжение.

Глядя на Апопа вблизи, можно было ощутить на себе его чудовищные размеры: длина — около стадия, толщина — в добрый десяток педов, а каждая чешуйка на его коже величиной с ладонь воина. Он возвышался над нами, как живая гора, и мысль о сопротивлении казалась смешной, нелепой. Оставалось молиться, что он уйдет прочь.

— Такую тварь даже баллиста не пробьет, — прошептал рядом со мной Секунд.

Вдруг Апофис, вопреки своим габаритам и массе, рванулся вперед с чудовищной скоростью. Его пасть, разинутая прямо надо мной, обнажила четыре клыка — длинные, как копья, способные пробить коня вместе со всадником. Красная, покрытая сетью сосудов глотка, дышала жаром смерти и ужаса.

Инстинктивно я выставил левый кулак с медальоном вперед, словно щит, а правой рукой изо всех сил сжал рукоять пугио, готовый нанести отчаянный удар.

Стоики учили, что перед лицом смерти нужно сохранять разум: умиротворенно встретить ее, как возвращение в то состояние, в котором мы были до рождения. Но — бессмертные боги! — как же легко рассуждать о спокойствии в тиши библиотек и как тяжело, когда на тебя несется сама смерть!

Мгновения таяли, но ничего не произошло. Я услышал крик воина и открыл глаза.

Апоп атаковал не меня. Его внимание обратилось к Аммат. Перерожденное чудовище отчаянно завизжало, заревело, но гигантская змея одним плавным движением схватила его, подбросила в воздух и проглотила целиком. Две отвратительные головы исчезли в его пасти.

А затем — тишина. Змей, равнодушный к нам, развернулся к морю и пополз дальше, а его бесконечное тело, извиваясь, исчезло в тумане.

Дрожь наконец отпустила меня, и только тогда я почувствовал руку Секунда на своем плече.

***

Небо начинало светлеть. Легионеры один за другим вставали на ноги. Некоторые молились, другие глядели на наступающий рассвет. Сирийский лучник молча перекрестился.

Секунд оглядел поле боя, залитое кровью и розовой дрянью, оставшейся от чудовища. Взглянув на тела павших товарищей, он закрыл глаза, вознеся короткую молитву Марсу-Победителю.

Оправившись от шока, мы с Авлом Геллием спешно взобрались на высокую насыпь вдоль дороги. Оттуда мы увидели, как Апофис, достигнув занесенного снегом побережья, уползал в море. Его гигантское тело рассекало волны, словно гигантская галера, а рыбацкие лодки разлетались в стороны, как вспугнутые котом голуби. На берегу кричали рыбаки и часовые, ставшие свидетелями явления чудовища.

Я стоял, по-прежнему сжимая в кулаке медальон, и в голове складывалась жуткая, но ясная картина. Должно быть у каждого существа есть своя слабость. Эмпуса боится яшмы, Аммат боится Апопа-Пифона, а он сам… Кто знает? Быть может, и у него есть господин? Тот, кто вызвал его в этот мир?

Это походило не на хаос, а на бесчеловечный порядок. Но кто мы, люди, в нем? Всего лишь пешки, уповающие на милость богов? Или в нас есть нечто, что может потягаться с их замыслом? Есть ли у нас камень, что склонит чашу весов в нашу пользу в решающий миг?

С восходом солнца весь город заговорит о том, что конец времен близок. Впервые я подумал: неужели это правда?

***

Поднимаясь по лестнице во дворец наместника Египта, я вспоминал Сенеку, предупреждавшего: «чтобы попасть во дворец, нужно вытерпеть множество унижений, но внутри их будет еще больше». Количество испытаний смягчалось лишь великолепием убранства дворца, созданного руками лучших мастеров эпохи.

Дворец греческих фараонов Птолемеев уже почти два столетия служил резиденцией римских префектов, сменявшихся каждые четыре года, и каждый из них вносил в него свои штрихи: будь то мраморные колонны и статуи, расписанные мозаиками стены, удивительные фонтаны и залы, утопающие в зелени. Я невольно восхитился зрелищем, хотя стоики учили: декоративное искусство также далеко от добродетели, как и гладиаторские бои от философии.

Но более всего меня поражала мозаика на потолке в приемной кабинета Гая Стациана. На куполе сияла сцена битвы олимпийцев и титанов. Небо горело огнем, пеплом и паром, вулканы извергались, море кипело, текла лава. На земле, на воде и в воздухе бушевала последняя битва.

В центре, под самым куполом, Зевс-Юпитер сошелся в смертельной схватке со своим отцом Кроносом-Сатурном. Лица обоих были искажены гневом, в руках сверкали молнии, направленные друг другу в сердце. И не видно конца этой битвы, не ясно, кто выйдет из нее победителем…