Ракотис

— Неважно. Для народа важен сам факт победы. Символ. А символы значат для людей больше, чем истина.

Префект надел свой металлический шлем с синими перьями и добавил:

— Вы продолжите заниматься исчезновениями. Задача номер один — выяснить истинную причину. Все, что понадобится, вам предоставят. Пока же я поручил жрецам принести жертвы богам.

— Каким? Римским, греческим или египетским? — спросил я, переваривая это неожиданное повышение, смахивающее на наказание.

— Всем, — отрезал Стациан, — чтобы никто не остался без молитвы. А сегодня утром я отдал приказ изъять все запасы яшмы в городе. Из нее сделают обереги для солдат и магистратов. Надеюсь, что это убережет нас от новых потерь.

Я молча кивнул. Решение было мудрое.

— И последнее, — голос префекта стал еще резче, — я выбрал именно вас, поскольку подозреваю, что дело тут не только в тварях из древних легенд. Кто-то из наших… Из местных… Чиновников или жрецов… Играет против нас. Вторая ваша задача — проверить своих. Найти слабое звено.

— Понял, — сказал я, приподнимаясь на постели и склонив голову, — будет исполнено, dominus (господин).

Гай Кальвизий Стациан, префект Египта и самый могущественный человек южного Средиземноморья, направился к выходу. Это было в его манере — уходить, не прощаясь. Охрана тут же сомкнулась вокруг него. Но уже у двери он резко остановился, словно что-то вспомнил, и снова обратился ко мне.

— Чуть не забыл. Эту вещицу нашли на месте бойни. Вдруг она поможет пролить свет на произошедшее.

Он подал знак и его телохранитель, рослый светловолосый германец, взял что-то у него, шагнул ко мне и протянул руку.

В этот момент солнечный луч пробился в окно, упав прямо на его ладонь. День обещал быть ясным и безоблачным.

На ладони лежало серебряное кольцо. Слегка потускневшее, с надписью, которую я узнал мгновенно. «Это пройдет». Кольцо Сирены. Но что это значит? Неужели она — чудовище? Разве такое возможно?

Спустя полчаса, опираясь на костыли, я вышел в сад медицинской школы. Солнце стояло высоко, фонтан бил из пасти немейского льва, которого душил мраморный Геркулес. Вода сверкала, зелень благоухала, ученые мужи в белых тогаx чинно беседовали о медицине. Мир казался простым и безмятежным.

Я узнал Секунда, выжившего командира, отдыхавшего неподалеку на скамье в тени, и кивнул ему. Опираясь на костыль, я закрыл глаза. Приветливые солнечные лучи грели кожу. Перед глазами вспыхнула еще одна надпись на иврите, которую я нашел на оборотной стороне кольца. Она гласила: «И это тоже пройдет».

Но пока я не знал — спасение это или приговор, вынесенный по велению бессмертных богов.

Глава 2. Amor fati

Город утопал в сыром январском снеге, редком и чуждом для Египта. Белая пелена, словно кокон шелкопряда, окутала улицы, крыши домов и крытые лавки, заполонившие площади столицы. Издалека Александрия напоминала гигантский термитник, из которого то там, то здесь поднимались башни и дома, мерцавшие тысячами огоньков.

А впереди, во главе этого каменного воинства, стоял величественный Фарос — его яркие лучи рассекали вечерний морок, подобно молниям Юпитера, поражающим восставших из недр Тартара титанов.

Я стоял на балконе и, ежась от холода, вглядывался в этот непривычный пейзаж. Никто в городе не помнил, чтобы здесь когда-либо выпадал снег. Историки из Библиотеки утверждали, что Тацит упоминал однажды о подобном; иных письменных свидетельств не существовало.

Для нынешнего поколения — и для меня самого — это было явление невиданное.

Снег казался мне воспоминанием детства, проведенного в Македонии, в военном лагере неподалеку от Пеллы, чем реальностью. Хотя к стуже я привык с малых лет, любить ее так и не научился. Теплый средиземноморский климат Александрии был мне куда милее.

С высоты балкона я видел, как внизу суетились люди, закутанные в климы с капюшонами и германские меховые шарфы, сметенные с прилавков в первые часы холодов. Дым костров и очагов клубился над улицами — каждый грелся как мог. Дети, визжа, катали снежки и весело кидались ими друг в друга.

Один снежок угодил в черноволосого горбоносого лавочника, торговавшего хворостом — самым ходовым товаром этих дней. Тот, выругавшись по-персидски, с неожиданной для своих габаритов ловкостью припустил в мальчишек палкой. Но юность оказалась быстрее: лидер ватаги увернулся, показал толстяку язык и скрылся в переулке, уводя за собой остальных.

Я невольно улыбнулся. Возможно, какой-нибудь великий художник сумел бы превратить эту сцену в сюжет для фрески или мозаики, которая украшала бы потом гостиную очередного богача. Но я был лишь свидетелем сцен из жизни, и мне оставалось только смотреть и запоминать.

Хлопья мокрого снега падали медленно и тяжело, но быстро растворялись на ладонях. Я смотрел на них, потом на черные тучи, сгустившиеся над городом, и думал о собственной судьбе. Я уже давно не был тем юнцом, что когда-то приехал в Александрию — с жаждой знаний, острым чувством справедливости и желанием изменить мир. За пятнадцать лет многое изменилось.

Во-первых, я дожил до тридцати трех. Александр Великий умер раньше, хотя за свои годы покорил полмира. Я же покорил разве что собственные страхи — и то не все.

Во-вторых, прибыв в чужой город без имени, связей и состояния, я сумел завоевать доверие сильных мира сего и теперь, по поручению самого префекта Египта, выполнял особое задание. Правда, выбора мне по-сути не оставили.

Да и какой ценой? Девять опытных солдат пали. Я выжил лишь чудом — благодаря случайности и чужим жертвам. С тех пор я чувствовал себя так, словно взял взаймы у мертвых, и это обязательство тяжким бременем лежало на душе.

***

Над городом сгущались тучи. Но простые жители, как водится, перемен не замечали. Они, как и раньше, ходили на работу, торговали, сплетничали, враждовали, жаловались властям, судились друг с другом за межу на участке, любили, отдыхали, рожали детей, хоронили родных, жили дальше. Жизнь шла своим чередом.

Второй город империи процветал. Казалось, что народу без разницы под чьей властью находиться — римской, греческой или персидской, лишь бы простых людей не трогали и давали возможность кормить свои семьи. В этом плане римская власть смотрелась выигрышней: хлеб Рим требовал исправно, но взамен щедро дарил Египту зрелища. А зрелища египтяне обожали.

Александрийский ипподром, возведенный римлянами на месте старого греческого театра (как же символична такая замена!) был одним из крупнейших в империи. Конечно, он уступал Большому цирку Рима, но на юге Средиземного моря грандиознее сооружения не существовало. До пятидесяти тысяч зрителей собирались здесь, чтобы бесплатно наблюдать за гонками колесниц и лошадей, гладиаторскими боями и иными состязаниями. Гул толпы рядом со стадионом почти никогда не смолкал.

Рим, как неверный супруг, искупающий чувство вины дарами, щедро осыпал Александрию — свою хлебную житницу — зрелищами и угощениями. Именно этим и воспользовалась эмпуса. Используя заброшенную мастерскую неподалеку от арены как логово, она заманивала к себе несчастных и предавала их жестокой смерти, заглушаемой ревом восторженной публики.

Странность заключалась в том, что даже после победы над эмпусой исчезновения не прекратились. Люди продолжали пропадать, несмотря на молитвы жрецов и многочисленные патрули вигилов с яшмовыми оберегами. Лишь в Царском квартале, у лупанария «VII+XIII», где я встретил Сирену, все затихло. Будто сама тьма избегала этого места...

Я сжал в ладони ее перстень — серебряное кольцо с надписью «И это пройдет», найденный в той самой мастерской.

Что оно означало? Прощание? Предупреждение? Или, быть может, вызов?

Сирена исчезла бесследно, и теперь я терзался мыслью: кем была эта женщина? Гетерой, случайно вовлеченной в игру чудовища, или самим чудовищем, скрытым под маской человека? Или чем-то большим, чем просто человек или существо из иного мира: проводником, связью между мирами?

Каждый раз, когда я сжимал кольцо в ладони, вместе с ним оживал и вопрос, на который ответа не было.

Раздобыв в префектуре подробную карту города, я последовательно отметил на ней все случаи исчезновений за последние недели и заметил тревожную закономерность: большинство из них происходило в одних и тех же местах, преимущественно по ночам.

Самыми опасными оставались улицы Неополиса, тянувшегося вдоль александрийского канала и побережья озера Мареотис. Именно там находили больше всего останков. Там я и проводил вечера, когда их вновь обнаруживали.

Но тела не давали ясных ответов. Скелеты были неполные, словно кто-то вырвал куски плоти и костей, как ребенок вырывает страницы из книги. На костях зияли странные следы — глубокие, зубчатые, будто оставленные чудовищными челюстями.

— Это крокодилий укус, — сказал Гален, склонившись над очередными останками. Его голос звучал твердо, хотя в нем и сквозила тревога, — такой след может оставить лишь нильский крокодил. Я видел подобное южнее, в царстве Куш.

— Вы уверены? — спросил я, не сводя глаз с раздробленной кости.

— Абсолютно, — усмехнулся он и неожиданно добавил, — однажды крокодил-убийца наводил ужас на Мероэ, столицу Куша. Три месяца его выслеживали лучшие охотники царства и наконец нашли. В последней схватке он забрал с собой на тот свет двух охотников. Но… — врач замолчал и поднял брови, посмотрев на меня так, будто хотел предупредить — даже тот зверь не оставлял таких крупных следов.

Гален присел на корточки и, привычный к трупному запаху, ловким движением вытащил из берцовой кости огромный зуб. Длинный, острый, не меньше десяти унций, блестящий, как клинок. Он протянул его мне.

Я взял находку в руки. Уродливый белый клык был на удивление холодным — как кусок железа.

— Будьте осторожны, Алексиос, — добавил Гален, — если за этим и стоит какой-то зверь, он явно не тот, кем кажется.

Однако нашлись и те, кто уверял, что на людей нападает лев — пусть и необычно крупный. На это указывали следы когтей и не доеденные внутренности жертв. Рыбаки клялись, что ночью видели у побережья огромного зверя, похожего на царя зверей. Другие шептались о гиппопотаме, защищающем свою территорию — хотя и такой зверь вряд ли мог так методично убивать.

Дошло до того, что в темных кварталах города начинали перешептываться о том, что сам Апоп — змей Хаоса и абсолютного зла — восстал из Дуата, разгневанный грехами людей. Люди говорили, что это его зубы рвут тела несчастных.

Жрецы, вынужденные отвечать на вопросы толпы, лишь разводили руками, яростно молились и обвиняли во всем христианские секты, якобы навлекшие проклятие своей ересью. Но страх рос. Дошло до того, что моряки в темное время суток категорически отказывались выходить в море; вскоре это начало отражаться на торговле и снабжении города.

Слухи о проклятии множились, словно головы гидры. Были ли виной тому враги Рима, тайные культы или гнев богов — никто не знал. Стациан был в гневе, но выйти на след чудовища не удавалось. Одно было ясно: город вновь охватывала паника, и действовать нужно было немедленно. Сегодня. А еще лучше — вчера.

***

Несмотря на многочисленные предсказания жрецов и авгуров о благосклонности богов, сама природа словно восстала против нас. Поеживаясь от холода, я смотрел, как с неба продолжал падать сырой и непривычный для этих мест снег.

Снежинки кружились в воздухе, но на улицах, крышах и площадях уже лежала тяжелая слякоть. Казалось, что архаичные боги стихий, древнее богов Персии, Греции и Египта, словно нарочно наслали на город непогоду, и не просто непогоду, а самый настоящий снежный буран, пусть на улице и шла теплая календарная зима с никогда не замерзающим Нилом.

Так или иначе, план, утвержденный префектом, должен был быть исполнен этой ночью. В город были введены силы знаменитого III Легиона Августа, сформированного Октавианом еще двести лет назад, бойцы которого получили приказ патрулировать улицы во всех районах — и открыто, и тайно.

Сегодня я лично намеревался сопровождать один из патрулей, что должен был пройти вдоль александрийского канала в южной части города — от Лунных врат цирка до Портуса, речной гавани. Другие контубернии (отряды) по приказу префекта охраняли восточную и западную гавани. Особый отряд следил за островом Фарос. Сам маяк, представляющий собой крепость, в усилении не нуждался.

Итак, в восемь часов вечера, в самый холодный день этого года, я покинул Лунные врата Александрии в сопровождении солдат II контуберния I когорты III Легиона Августа. Мы двинулись по широкой дороге на юг, в сторону печально известного александрийского канала. Бойцы шли строевым шагом, каждый легионер был вооружен дротиком и коротким мечом. На доспехах и шлемах отражалось пламя факелов, а на их щитах белел знак легиона — лев, символ храбрости и железной воли.

Во главе отряда шел Секунд — тот самый, кто выжил рядом со мной в бойне с эмпусой. Ему было уже за сорок, и возраст, а также боевой опыт, оставили на его лице глубокие морщины и шрамы. Выходец из местных латинян, ветеран многих кампаний, смотревший не раз в глаза смерти, он был живым воплощением знаменитой virtus — римской доблести.

На голове Секунда красовался новенький шлем с кирпичного цвета гребнем — символом власти. Чешуйчатый доспех декана был украшен портупеей с наградными фалерами. Две из них особенно выделялись: одна с изображением Меркурия — знаком тех, кто первым взошел на стены врага, а другая — с ликом Фортуны, вручавшаяся тем, кого сама богиня оберегала от гибели. Секунд носил их рядом, как знаки дерзости и удачи.

После той ночи прошло без малого три месяца: Гален снял с его ноги шины, и Секунд снова вернулся в строй — сначала к легким дежурствам, а теперь и в патруль. По ходатайству командования его наградили за проявленную храбрость и по личному распоряжению префекта приставили ко мне в помощь.

И все же, глядя на его волевой силуэт, я не мог отделаться от навязчивой мысли: у Фортуны всегда две стороны. Одна возносит на вершину, другая же низвергает в бездну. Какой стороной госпожа удача повернется к нам этой ночью?

Выслушав мои тревожные мысли, Секунд ничуть не удивился и лишь стоически отметил:

— Fata viam invenient (судьба найдет свой путь).

— Τύχη δ’ ἄφυκτον, — сказал я ему в ответ по-гречески, — судьбы не избежать.

Командир лишь повел бровью. Казалось что теперь, когда город был наводнен патрулями легиона, мы должны были чувствовать себя в безопасности. Должны — но не чувствовали. Ветер срывал капюшоны с голов, факелы гасли, а их дрожащие тени метались в тумане, предвещая, что скоро нам суждено будет встретиться не с людьми, а с самой тьмой…

***

Вечерело. Навстречу нам шли спешившие в город и дрожащие от холода пешие путники и закутанные в меха торговцы на телегах; попадались и одинокие всадники; некоторые провожали нас настороженными взглядами. Факелы освещали дорогу, и мы упрямо пробирались сквозь слякоть и снежную кашу, несмотря на ветер, бьющий в лицо с какой-то остервенелой яростью, будто сам Эол поднял против нас свои бурные вихри.

Прячась от метели, я замотал шарф на лице словно маску, оставив лишь прорезь для глаз. Секунд и его солдаты сделали тоже самое, и из людей мы превратились в безмолвных странников, бродящих в тенях.

Около часа мы шли по дороге вдоль канала. Слева вдалеке тянулись высокие стены города с крепостными башнями и редкими огнями на них, справа чернела неподвижная гладь озера Мареотис. Обычно днем здесь кишели рыбаки: смуглые люди в набедренных повязках толкали свои плоскодонки длинными шестами, скользя между зарослями тростника, камыша и осоки. Но теперь все вокруг было пусто, безмолвно, словно сама природа сторонилась этих мест.

Вскоре небо заволокло тучами, темнота еще сильнее сгустилась. Наши фонари освещали лишь крошечное пространство перед собой. Со стороны мы, наверное, походили на шайку разбойников, идущих на дело под покровом ночи. Лишь молчаливые, занесенные снегом статуи богов и героев у обочины дороги напоминали, что мы стоим на стороне закона и порядка.

Наконец снегопад начал затихать. В какой-то момент он и вовсе исчез, но почти сразу его сменила иная беда: пришел густой, мокрый туман, словно сам Юпитер опустил с небес облака прямо на грешную землю. Туман обволок нас целиком, закрыл, словно кобра своим капюшоном, поглотив свет факелов без остатка.

Клубы пара от дыхания, как символы жизни, сопровождали каждого легионера, но уже в двух шагах невозможно было различить ни лица, ни силуэта. Хотя дорога не давала заблудиться, я понимал: из охотников мы превратились в жертв. В такой обстановке опасный враг мог застать нас врасплох в любой момент.

«Mehercule (Клянусь Геркулесом), — подумал я, — а вдруг бессмертные боги подают нам знак? Может стоит переждать туман?».

— Siste! (стой!), — словно прочитав мои мысли, скомандовал Секунд, — сделаем привал. Разведем костер и подождем, пока туман рассеется.

Мы сошли с дороги и устроились на небольшой поляне, неподалеку от проезжей части широкой римской дороги, рядом с обломком статуи какого-то греческого бога, утопавшего в снегу. Почти двести лет назад император Август расширил старую греческую дорогу для переброски войск. Два века спустя дорога все так же оставалась крепкой и ровной — Рим умел строить надолго.

Бойцы, привычно и без лишних слов, раздобыли хворост и развели огонь. Не болтая лишнего, обмениваясь лишь короткими репликами, они действовали слаженно и дисциплинированно. Часовой — худощавый, но жилистый боец среднего роста — занял свой пост чуть в стороне, зорко вглядываясь в молочную пелену окружавшего нас тумана, который стал еще гуще, чем прежде.

Еще пару минут, и весь контуберний расположился вокруг огня. При свете костра я смог подробнее разглядеть лица солдат и их внешний облик.

Отряд Секунда был пестрым, как и сама империя, раскинувшаяся от Британии до Месопотамии. Разнообразие лиц отражало не только географию Рима, но и его суть: разные народы, встроенные в один общий военный механизм, способный перестроиться под любого известного противника.

В наше время италики становились все большей редкостью в легионах. Хотя они держали командные должности, составляя костяк армии, основная масса рядовых бойцов давно уже была из провинций. Латынь, впрочем, знали все — не из-за желания учиться, а потому, что сама жизнь в империи заставляла говорить на языке народа Цезарей.

Если сам Секунд был италиком, хоть и выходцем из римской колонии в Африке, то другие солдаты пришли со всех концов страны. Двух испанцев — говорливых, с акцентом, я узнал сразу. Двух африканцев, таких похожих, но таких разных, также невозможно было не отметить: низкорослого нумидийца с бронзовой кожей и огромного иссиня-черного нубийца, чей облик особенно впечатлял в отсветах костра. Египтянин с лицом, покрытым сурьмой, молчал, не издавая ни звука, будто он хранил свои мысли для богов.

Рыжий галл с крепким телосложением и длинными волосами держал при себе не только гладиус, но и спату, длинный варварский меч. Рядом с ним отдыхали двое лучников — бородатый сириец в чешуйчатом доспехе и бритоголовый критянин с кожаным панцирем, разрисованным цветными узорами. Их луки, превосходные и смертоносные, покоились рядом, готовые в любую секунду начать свою смертоносную песнь.

Наконец, впечатлял фракиец: мрачный, под два метра ростом уроженец востока Балкан, с татуированным лицом, за спиной которого возвышалась ромфея — гигантское оружие, способное в умелых руках разрубить человека пополам.

У каждого из легионеров была своя история прихода в армию — нужда, желание разбогатеть или купить клочок земли, на котором можно было бы осесть с семьей. Но сейчас, у костра, все эти различия стирались. Это были крепкие, проверенные люди, и для предстоящей ночи этого было достаточно.

— Как думаете, что за тварь за всем этим стоит? — спросил нумидиец, растирая ладони у костра, — говорят, что это то ли крокодил, то ли лев-убийца… А кто-то шепчет, что злой дух.

— Какая разница, — ухмыльнулся галл и опустил тяжелую руку на меч, лежавший у него на коленях, — спата уравнивает всех.

— После моей ромфеи, разумеется, — усмехнулся фракиец, указав большим пальцем за спину.

— Ни один зверь не переживет мой выстрел, — лениво добавил сириец, — а я самый меткий стрелок в когорте.

— Конечно, — рассмеялся лысый грек, поправляя капюшон, — сразу после меня.

На несколько секунд все замолчали, и лишь треск костра нарушал тишину, посылая в ночное небо хрупкие искры.

— А если это вообще не зверь? — спросил испанец, вертя на шнурке яшмовый медальон, — если это порождение Тартара, выбравшееся наружу?

— Для этого мы здесь, — отрезал Секунд, — на жрецов не надейтесь. Пусть сперва научатся угадывать погоду на завтра.

Солдаты дружно рассмеялись. Только египтянин молчал. Вглядываясь в клубящийся туман, он наконец произнес:

— Человек предполагает, а боги располагают. Все это, — он обвел рукой серую пелену вокруг, — не к добру. Мы чем-то прогневали их.

— Эпикур сказал бы обратное, — заметил я, — что боги равнодушны к нашим делам.

— Знаешь, Алексиус, я человек простой… — Секунд хмыкнул, и в уголках его губ показались морщины, — в академии не учился, в библиотеке был всего раз и то на посту. Мы, легионеры, больше верим в то, что можно потрогать. Или заколоть. Но то, что мы видели тогда… — он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе, — меняет все. Боги вмешиваются. И еще как.

На несколько мгновений повисла гробовая тишина. Только тепло от огня напоминало, что мы на посту, и все еще живы. Секунд продолжил:

— Мои бойцы знают: я не из робкого десятка, — в голосе слышался звон стали, — мы прошли половину империи. Крови я видел столько, что иной утонул бы. Но если таких тварей будет много… — он тяжело вздохнул, — то спасти империю смогут лишь легионы… И бессмертные боги.

— Per aspera ad astra (через тернии к звездам), — пробормотал испанец, кутаясь в плащ.

— Per ardua ad astra (через трудности к звездам), — поправил его грек и, поежившись, подбросил охапку хвороста в огонь.

— Exurge Mars, Mars Ultor (Восстань, Марс, Мститель Марс)! — громко произнесли остальные воины, и их голоса отразились гулким эхом.

— Roma et Imperator (Рим и Император)! — заключил Секунд, подняв ладонь к небу и приветствуя звезды.

Пламя костра вспыхнуло ярче, языки огня вытянулись вверх, словно вознося молитву бессмертным богам.

Бойцы продолжили болтать о том и о сем, хвастаясь друг перед другом настоящими и вымышленными подвигами, травили друг другу байки из армейской жизни и просто ворчали.

Нубиец, разминая в ладони черствый паек, причитал: «прежде хоть вино нормальное делали, а теперь одни помои. И мясо это… Словно шкуру шакала сушили». Галл же, уставившись в огонь, тихо делился мечтой: «выслужусь — и дом построю, чтобы у речки, и лес рядом, и ни тебе дежурств, ни варваров, ни сволочей разных». А грек жаловался на молодых рекрутов, мол, «и все они лучше стариков знают... ты им о противнике, а они тебе про донатив; им бы только деньги считать, пока их самих по частям не пособирают».

В воздухе приятно пахло копченым мясом и дымом, который казался слегка сладковатым, умиротворяющим. Я почувствовал, как впервые за этот день в моем теле появилась долгожданная теплота. Иллюзия безопасности медленно окутывала нас, и на миг я почти поверил: ничего страшного сегодня не произойдет, и мы скоро вернемся домой.

***

— Alarm (Тревога)! — вдруг крикнул часовой, стоявший на посту, — ad arma (к оружию)!.

Бойцы мгновенно вскочили со своих мест и обнажили оружие, заняв круговую оборону. Лучники схватили луки и изготовились к стрельбе. Я выхватил свой пугио и даже достал из костра обгорелую палку в качестве оружия, словно это могло меня как-то защитить.

Что-то явно шевелилось в стороне, шагах в двадцати от нас. Но из-за сплошной стены тумана разобрать что-либо дальше было невозможно, оставалось только ждать, пока враг не нападет первым.

На миг в воздухе повисла мертвая тишина, которую прервал лишь хлесткий звук натянутой тетивы. Каждый мой мускул был напряжен до предела, а сердце колотилось так, что его могли услышать остальные.