Ракотис

Будто уловив мои мысли, Птолемей произнес:

— Как вы заметили, судей здесь нет, — он улыбнулся уголками губ, — судьями будете вы, присутствующие здесь господа и вольноотпущенники, чиновники и философы, жители и гости. Перед математикой все равны, поэтому у каждого будет один голос.

Кто-то в зале одобрительно кивнул, а несколько молодых студентов даже зааплодировали, чем вызвали недовольство пожилых господ, которые были явно против такого подсчета. Однако атмосфера в аудитории неуловимо изменилась. Идея абсолютного равенства явно подстегнула интерес публики к предстоящему спору.

— К чему же суд людской, когда боги рассудят нас куда справедливее? — раздался звонкий голос Авла Геллия; он влетел в аудиторию стремительно, словно на крыльях, — тем более здесь, в храме Сераписа Величайшего?!

Он буквально сиял. Сегодня он был совсем не похож на оборванного старика, которого мы встретили за городскими вратами в ту снежную ночь. Перед публикой внезапно предстал не усталый путник, а почтенный архонт, преисполненный внутреннего огня.

Его белая тога сидела безупречно, лицо было гладко выбрито, а волосы аккуратно пострижены. В руках он держал длинную трость с костяным набалдашником, и в этот миг она походила скорее на царский скипетр, чем на походный посох. Все его обличье говорило: перед вами настоящий pater familias (отец семейства), мудрый магистрат и защитник отечества.

— Как же я рад видеть тебя, мой друг, — с воодушевлением обратился он к Клавдию Птолемею, который кивнул в ответ — и, конечно, вас, дорогие сограждане! Сегодня мы поговорим о богах — и о последних событиях, в которых они замешаны. Или все же нет?

— Разумеется, нет, — холодно и твердо возразил Птолемей, — боги здесь ни при чем. Все, что мы наблюдаем, не чудо, а неизбежное следствие устройства космоса.

— Напротив, — тут же не уступил Геллий, — мы с вами свидетели прямого вмешательства богов в дела смертных. Я видел это своими глазами. И предел такого вмешательства еще предстоит осознать.

В этот момент толпа ахнула; люди зашептали: «Апофис… Змей… Конец времен…». Мне так и хотелось добавить: Апофис — реален, он не миф и не порождение страха. Но слова застряли в горле, а мысль затерялась в чертогах разума.

Авл Геллий посмотрел в мою сторону, и мы без слов поняли друг друга. «Но если это правда, — подумал я, — были ли это боги, друг мой?».

— Мы достоверно не знаем, что это было, — спокойно произнес Птолемей, — последние события, безусловно, необычны. Но у нас нет оснований утверждать, что это было божественное вмешательство и тем более вмешательство, не знающее известных пределов.

Краем глаза я уловил движение рядом: жрец Исидор, откинувшись на спинке кресла и скрестив руки на груди, едва заметно усмехнулся, словно сказанное было понятно только ему одному.

— Согласна с ним, — шепнула мне на ухо Ипатия, — не вижу здесь прочной связи с богами.

Я хотел ответить, но диалог на сцене продолжился. Авл Геллий резко подался вперед, и голос его прозвучал уже не как возражение оппоненту, а как обращение ко всей аудитории:

— Да ну? — воскликнул он, — бойня в центре города, массовые исчезновения, ритуальные убийства — этого вам мало? Разве это не явный знак того, что боги уже здесь?

Клавдий Птолемей парировал:

— В Александрии Египетской, втором городе империи, — спокойно сказал он, — подобные происшествия не заслужили бы и строки в Acta Diurna (ежедневных новостях). В лучшем случае глашатай упомянул бы их так, мимоходом: между ценами на зерно и жалобами на крыс в порту.

В зале прокатилась волна смешков, раздались аплодисменты. Но я не смеялся. Великий ученый мог недооценивать опасность, но я-то видел все собственными глазами — и назвать это «обыденностью» язык не поворачивался. Впрочем, ошибаются и великие, и очевидцы событий. Это мог подтвердить любой опытный praetor urbanus (городской претор, судья).

В этот миг Исидор, нахмурившись и не отрывая взгляда от сцены, едва слышно пробормотал:

— Смех смертных рождается в тишине богов…

Я поежился. Слова жреца могли быть и невинной ремаркой, но мне в его тоне послышалось предупреждение.

Авл Геллий, не желая давать преимущество оппоненту, поднял руку. Его жест был символичным, почти жреческим. Смех стих, зал нехотя вернулся к тишине, хотя напряжение в воздухе ощутимо возросло.

— Друг мой Клавдий, ты всю жизнь изучаешь звезды. Не станешь ли ты отрицать, что это — не просто светила, а посланники богов? — спросил Авл Геллий, пристально глядя на оппонента.

— Дорогой Авл, я готов рассматривать звезды как символы, даже божественные. Но, боюсь, ты ошибаешься. Небо лишь часть целого, и подчиняется извечным законам природы. Как день и ночь, рассвет и закат, жизнь и смерть, — спокойно возразил Птолемей.

По аудитории пошли шепотки. Геллий покачал головой, выждал тишину и вновь ринулся в атаку:

— Но разве не очевидно, что последние события совпадают с астрономическими явлениями? — воскликнул он, взмахнув тростью, — разве ты сам не видел комету в небе всего несколько дней назад? — он многозначительно поднял палец вверх, к сводам храма, — и разве ее появление не совпало с явлением змея, которого видел я и назвал не иначе, как Апофис? Ну или Пифон, если тебе так привычнее.

В зале засмеялись. Но Клавдий Птолемей оставался непоколебим. Задумчиво выдержав паузу, он произнес:

— Возможно… Но это лишь совпадение. Даже если принять на веру сам факт появления этого чудовища, — ученый слегка пожал плечами, — мы, люди, склонны искать логику даже там, где царит случай. Такова наша природа. Да и огни в небе вспыхивают каждую ночь. И ты знаешь это не меньше моего, друг мой.

— Разумно, не так ли? — прошептал Исидор рядом со мной, и уголки его губ тронула усмешка, — признавать главенство хаоса над порядком? Ведь хаос первичен, и он рождает все.

Я невольно вздрогнул от его слов, ощутив тонкую подмену смысла фразы, сказанной великим ученым.

— А я так не думаю, — тихо возразила Ипатия, услышав реплику жреца, — годы, потраченные мной на изучение законов природы, убеждают меня в обратном. В том, что…

— Хаос — лишь иллюзия… Разум человека создан, чтобы находить в нем закон, — заключил я.

Ипатия кивнула, ее глаза засветились одобрением. Я поймал себя на странном, но теплом чувстве. Казалось, что в шуме зала мы говорили на одном языке.

Тем временем Авл Геллий не унимался, продолжая напирать на неприступного Птолемея.

— Но как же тогда быть с предсказаниями? — воскликнул он, — разве Дельфийский оракул не говорил о будущем, опираясь на знаки с небес? Разве это совпадение? Не думаю!

Клавдий Птолемей рассмеялся, и его кашляющий смех, сухой и насмешливый, эхом прокатился по аудитории.

— Оракулы, друг мой, — это не провидцы, а лишь интерпретаторы реальности, — произнес он, — даже цари и императоры жаждут услышать легкие ответы на трудные вопросы, и, если какие-то из них найдены с помощью звезд, это не значит, что боги испытывают наши судьбы.

По залу прокатился смешок, кто-то снисходительно хмыкнул, а несколько пожилых нобилей утвердительно закивали, явно поддерживая Птолемея. Но были и те, кто переглядывался с недовольством: вера в богов и оракулов жила даже здесь, в Александрии, в центре просвещения и науки.

Авл Геллий нахмурился, словно обдумывая свою реплику, и, расхаживая по орхестре, с жаром возразил:

— Но взгляни на историю великих держав — Египта, Эллады, самого Рима! Разве мало примеров, когда величайшие события совпадали с редкими астрономическими явлениями? Разве не с кометой ушел Цезарь — и с ней же родилась новая власть? Что это, если не свидетельство высших сил?

— Свидетельство? — Птолемей вскинул бровь, — или игра воображения? Я утверждаю: в конечном итоге мы должны полагаться не на наблюдение за природой, а на разум человека — единственный и самый верный ключ к познанию.

В этот раз зал загудел громче: одни одобрительно хлопали, другие же, напротив, шумно возмущались. Атмосфера накалялась.

Клавдий Птолемей развернулся к аудитории. Старческие глаза его неожиданно засияли, голос, еще секунду назад дребезжащий, прозвучал неожиданно твердо:

— Лишь разум ведет нас вперед, а не мифы и легенды, дорогие сограждане! Математика — наш путеводитель, а опыт — верный Буцефал, несущий нас к победе над стихиями.

Авл Геллий от эти слов будто встрепенулся, яростно воскликнув:

— Не значит ли это, друг мой Клавдий, что ты отрицаешь существование богов?!

Зал замер, затаив дыхание.

Лицо старого ученого не дрогнуло, но внимательный зритель вблизи заметил бы хитринку в его взгляде. Я был уверен, что Ипатия ее тоже уловила. Как и Исидор.

— Можно ли отрицать небо, землю, воду, звезды? — спокойно ответил Птолемей, — скажи хоть десять раз, что их нет — они все равно будут существовать.

— Вот! — с торжеством заключил Геллий, — ты сам себе противоречишь! Наши судьбы переплетены с макрокосмом, а через него — с богами. Разве не прекрасна мысль, что мы связаны с ними?

— Связаны, — кивнул Птолемей, — но не значит, что мы куклы в их руках. Мы пристально изучаем природу и звезды ради пользы всех людей.

И, лукаво прищурившись, он добавил:

— И с благословения бессмертных богов. В этом истинная сила человека!

Зал шумно зааплодировал. Повсюду раздались характерные возгласы: «Bene!» (Хорошо!), «Felicitier!» (Превосходно!) и даже «Dignus!» (Достойный!) — высшая форма одобрения для оратора. Но Авл Геллий не унимался.

— А как быть с Апопом-Пифоном? — возразил оппонент, — я видел его сам! Люди шепчутся о конце времен. Что скажешь им ты?

В этот момент зрительный зал замер, и воцарилась тишина, будто имя древнего бога прозвучало как stimulus memoriae (укол памяти), триггер, парализующий толпу. Публика замерла в предвкушении ответа, а вместе с ней и я.

— Cave canem (берегись собаки), — медленно, почти нараспев, произнес Птолемей, — историю творим мы сами, и звезды лишь могут подсказать дорогу. Следите за собой, будьте осторожны!

Казалось, что этот ответ Авл Геллий и ожидал. Почтительно выдержав паузу, он добавил:

— Мне сложно спорить с величием твоей мысли. Но я опираюсь на опыт. Побывав во всех уголках империи, в ситуациях, когда жизнь моя висела на волоске, только боги спасали меня от страшной смерти. Вдалеке от дома, в песках Месопотамии, в сарматских степях, когда жизнь зависит от случая, думаешь по другому. И ничто и никто меня в этом не переубедит, даже ты, — твердо закончил он.

— Мне нечего добавить. Если это помогает тебе жить — это добродетель, которую я приветствую, — спокойно парировал Птолемей.

Спор длился еще какое-то время, но я уже потерял его нить. Меня так увлекла моя новая спутница, что я почти забыл, зачем сюда пришел. Если бы не Исидор, с ухмылкой сидящий рядом, можно было и вовсе подумать, что вся чертовщина последних дней мне просто привиделась.

— Дорогие слушатели, — наконец сказал Авл Геллий, — поднимите левую руку те, кто считает, что убедительнее был я, ваш покорный слуга, и правую руку те, кто считает победителем Птолемея.

Люди начали голосовать. Исидор поднял левую руку, Ипатия — правую. Я оглянулся. Голосов было примерно поровну, хотя большая часть все же была за Птолемея.

Я поднял правую руку. Прости меня, мой друг Геллий, но Клавдий Птолемей показался мне убедительнее.

— Поздравляю тебя, дорогой Клавдий, — сказал Авл Геллий, улыбнувшись. Он резко подскочил к своему визави и по-дружески обнял его. Старый Птолемей даже слегка растерялся, но под аплодисменты и возгласы публики с улыбкой похлопал путешественника по плечу.

Авл Геллий ничуть не огорчился поражению, ведь внимание публики перед выходом его книги о чудесах света было куда желаннее победы. Тем более перевес в голосах был совсем небольшим, что ему явно льстило. Да и где можно прославить свой труд, как не в культурной столице греко-римской империи?

Дебаты завершились мирно, зал постепенно пустел. Публика оживленно обсуждала услышанное, не разочарованная исходом. Хотя, поглядывая на Исидора, я понял, что некоторые явно ждали большего накала. Жрец выглядел слегка мрачноватым. Его взгляд скользил по расходящимся в толпе людям, словно выискивал кого-то.

Я посмотрел в ту же сторону, и на миг, всего лишь на миг мне показалось, что я увидел в толпе знакомый женский силуэт в хитоне, из-под которого струилось голубое платье из тончайшей ткани. Платье, которое я видел уже целую вечность назад…

Сирена? Неужели она была здесь?

Я принялся лихорадочно выискивать среди удаляющихся людей загадочный силуэт, но он быстро растворился в толпе…

Должно быть это просто иллюзия, игра воображения. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Звуки толпы на мгновенье затихли, и мне показалось, что я уловил едва слышимый запах жасмина и лотоса…

Сирена была подобна сну, ускользающему при пробуждении, но оставляющему след, пряный аромат, странное волнение в крови. Она тянула меня вглубь, к тайне, к бездне. И я не знал, чего ищу — ответы или опасность.

Лишь серебряное кольцо напоминало о том дне. Я открыл глаза и посмотрел на него. Надпись красиво переливалась в лучах вечернего солнца.

«Это пройдет», — прочитал я. Что же, может оно и к лучшему... Но сердце почему-то говорило об обратном.

— Вам не понравилось? — спросила Ипатия, когда мы все вместе направились к выходу.

— Нет-нет, — ответил Исидор безразлично, — результат спора меня вполне устраивает. Но чего только не скажут умные мужи, чтобы спрятать правду.

Я промолчал. Его слова звучали вполне спокойно, но в них сквозило нечто другое. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но его глаза, прозрачные и холодные, походили на осколки льда.

— Какую? — спросил я, и холодок пробежал по моей спине, не смотря на жару вокруг.

— Я всю жизнь ощущал, что мир не в порядке. Странная мысль, но ее не отогнать. Captivi in spelunca (узники в пещере), — мрачно сказал он, а потом добавил почти шепотом, сделав так, чтобы его услышал только я, — мы лишь рабы: с рождения в тюрьме, с рождения в цепях, которых не почуешь и не коснешься. В темнице… Для разума.

Он произнес это с такой ясной, холодной уверенностью, что она обожгла меня изнутри, как горячий пустынный ветер, приходящий из глубины Сахары.

Неожиданно толпа пришла в движение. Исидор, не прощаясь, просто исчез, увлекаемый людским потоком.

Вдруг люди начали давить со всех сторон, и невольно стало страшно. Ипатию резко потянуло куда-то в сторону, и она испугалась. Ни о чем не думая, я протянул ей руку, дабы вытащить из толпы. Сомневаясь лишь мгновенье, она крепко сжала мою ладонь. Резким движением я вытащил ее из потока и прижал к себе, приобняв за спину. Мы молча стояли в стороне и ждали, пока толпа рассосется окончательно, после чего, слегка смущенные, вышли из зала.

Я оглянулся вокруг. Исидор исчез. Но его слова — «captivi in spelunca» — сковали мои мысли. Они звучали не как мнение, а как maxima, высшее правило. Возможно, Исидор прав. Все мы — узники в пещере, и истинный мир сокрыт от наших глаз... Но страшило иное. Похоже, что страж у входа в пещеру был куда древнее и безжалостнее, чем мы могли вообразить.

И что будет, если он решит проведать узников?

***

Я вызвался проводить Ипатию домой, хотя мне еще предстояло вернуться во дворец префекта с докладом. Но поскольку дебаты завершились быстрее, чем я ожидал, у меня оказался лишний час. Я быстро убедил себя, что за этот час мир не рухнет и это всего лишь жест вежливости… Хотя мой внутренний судья лишь усмехнулся в ответ.

Стояла удивительно ясная погода, солнце постепенно клонилось к западу. Александрия жила своей привычной жизнью, но над этой оживленной картиной, как легкая дымка, витало неясное беспокойство. Люди смеялись, спорили, торговались, дети носились сломя голову, — и все же время от времени кто-нибудь из прохожих оборачивался через плечо или бросал осторожный взгляд.

Слухи о конце времен тревожили горожан, и даже тот, кто отмахивался от них, ощущал смутную тревогу.

Здесь и сейчас я старался не думать об этом. В редкий свободный миг мне хотелось просто забыть о тревогах и насладиться обществом новой знакомой.

Мы шли по широкой улице, рассчитанной на встречный разъезд, от самого Серапиума до величественного Фароса. Навстречу попадались всадники на верблюдах и лошадях, слышалась персидская и греческая речь. По обе стороны улицы тянулись дома знатных вельмож, фасады их украшали ухоженные клумбы и цветники, за которыми неустанно присматривали садовники. Между пальмами и кипарисами белели статуи богов и героев. А в небольших ротондах можно было заметить учителей и философов, окруженных паствой всех возрастов: от малышей до стариков.

— Давно вы живете в Александрии? — спросил я первое, что пришло в голову.

— Всю жизнь, — улыбнулась Ипатия, — и мама, и папа работали в библиотеке. Помимо Логоса, у них было много общего… В конце-концов, этим общим оказалась я, — улыбнулась она и поправила волосы.

— Значит вы наглядный пример того, как тяга к знаниям рождает любовь, — улыбнулся я.

— Да, я родилась среди свитков, и с ними же мне суждено умереть. Ведь мы в центре знаний всей империи. Ни Афинам, ни Антиохии, ни даже самому Риму не сравниться с Александрией.