Ракотис

— Πάντα ῥεῖ (все течет).

— Да уж, — кивнул я, — memento mori (помни о смерти). Закон, которого не отменит ни один властитель Рима.

Мы миновали сад и подошли к двухэтажному корпусу. На первом этаже находились кабинеты, кухня и хозяйственные помещения, на втором — покои хозяев.

— Отведите меня в покои пропавшего, — потребовал я.

— Это невозможно без разрешения господина, — испуганно произнес грек.

— Я здесь по поручению префекта и веду расследование похищения, — раздраженно сказал я, — если ваши хозяева узнают, что единственный шанс спасти их сына был упущен из-за вас… Какова будет ваша судьба?

Лицо слуги приобрело испуганное, даже паническое выражение, и без того потный лоб покрылся испариной. Мне даже стало жаль беднягу. Но что я мог?

Каждая секунда отнимала у нас шанс найти юношу живым. Единственным способом выйти хоть на какой-то след был осмотр его покоев. Стража лишь заглянула туда, но не досматривала и тем более не обыскивала их — а ведь именно в покоях могли скрываться зацепки, те самые indicia, как говорили римляне.

Вскоре я вошел в domus наследника. Комнаты оказались именно такими, какими можно было ожидать у отпрыска богатого рода. Белый мрамор сиял, отражая свет, позолота покрывала ореховую мебель. По углам стояли бронзовые и терракотовые статуи — олимпийцы соседствовали с египетскими богами, словно два мира объединились в этих стенах. На постаментах глядели мраморные бюсты прежних владык Рима: Антонина Пия и Октавиана Августа.

Я тщательно осмотрел помещение, но ничего интересного не нашел. Следов борьбы не было. А если они и были, услужливые слуги, к несчастью, уже все прибрали до последней пылинки.

Наконец я добрался до спальни и кое-что нашел.

Стены помещения были расписаны яркими фресками с двенадцатью подвигами Геракла, но это словно нарочно отвлекало внимание. И да, любопытное действительно открылось чуть выше: на полке над широкой двуспальной кроватью лежало небольшое деревянное зеркало. Я взял его в руки.

На обороте была вырезана роза — знак, не оставлявший сомнений в его происхождении. Рядом блестели несколько серебряных spintria (спинтриев) разных номиналов — монет, которыми расплачивались в лупанариях — борделях, которых, конечно, было полно и в Александрии.

Вот она, суровая правда: утопающий в деньгах юноша, надежда рода, предпочитал проводить время отнюдь не в библиотеке или храме.

«Кто бы мог подумать?» — усмехнулся я.

«Александрия — город философов и проституток» — говорил мне мой дед, когда я отправился учиться сюда из родного дома в далекой Македонии, — «подражай первым и держись подальше от вторых. Не перепутай», — шутил он. Его слова были точно к месту.

Одолжив у хозяев быстрый cisium (легкая двухколесная повозка с возницей), я незамедлительно направился на поиски дальнейших следов пропавшего юноши, взяв путь на северо-восток города — второго по красоте во всей империи, и, пожалуй, самого контрастного по своей сути.

***

Быть может Александр Великий не смог покорить Ойкумену — весь известный мир — но его замысел объединить Восток и Запад, кажется, был осуществлен здесь, в городе, названном его именем.

По широким мощеным улицам, как воды Нила в половодье, спешили по своим делам люди всех оттенков кожи: греки в гиматиях, римляне в тогах, египтяне в льняных схенти; рядом суетились шустрые сирийские купцы, ловкие нумидийские наездники, юркие арабские караванщики; чеканили шаг рослые эфиопы, молчаливые иберийцы, шумные галлы и суровые германцы.

Пожалуй, лишь сам великий Рим мог обойти Александрию в объединении всех и вся.

Сначала греческие, потом и римские властители всячески поощряли этот синкретизм непохожих друг на друга культур в один общий кипящий котел.

Повсюду то и дело встречались невероятные пары: смуглый нумидиец шел рядом с белокожей гречанкой, высокая эфиопка шла под руку с приземистым латинянином, а могучий германец — с хрупкой египтянкой. Что удивительнее, повсюду виднелись живые свидетельства таких союзов — дети, весело щебечущие на всех наречиях империи.

Отпустив извозчика, я отправился пешком по улице в центре вечерней Александрии. Слева блестело озеро Мареотида, справа — александрийская бухта. Вдалеке виднелся величественный Φάρος (Фарос) — так жители города называли свой знаменитый маяк, одно из чудес света. Ночью его пламя, усиленное хитрой системой зеркал, было видно за многие мили от берега.

Уже вечерело, гул толпы стихал, женщины спешили увести детей домой. Лавки торговцев и ремесленников, выкрашенные в яркие цвета, закрывались одна за другой. Двери жилых домов запирались. В темных переулках заскользили подозрительные тени. По улицам зашагали вигилы (стражи) с копьями и овальными щитами наперевес, занимая свои ночные посты.

Нельзя сказать, что после заката в городе было смертельно опасно, но назвать ночные улицы Александрии защищенными от пьяных хулиганов и уличных преступников было сложно. В другое время я бы и сам не задержался на улице и отправился домой, но у меня было важное задание и отступать было никак нельзя.

Найденные улики привели меня в «квартал любви» — еще одно место, где смешивалась вся империя. Здесь работали женщины со всех концов света: не только рабыни, которых на скользкую дорожку столкнула нужда, но и свободные вдовы или даже разорившиеся аристократки, обслуживающие представителей элиты.

Лупанарии не знали сословных различий: их посещали бедняки и богачи, рабы и вольноотпущенники, всадники и сенаторы, коренные горожане и перегрины из дальних провинций. Разница была лишь в цене — а значит, и в качестве услуг.

Я сразу направился в «VII+XIII» — самое известное и дорогое заведение подобного рода в городе. Только туда мог направиться отпрыск из богатой семьи.

Его название было многозначным. Для греков и римлян число семь символизировало удачу, а для египтян ее приносило число тринадцать: так подчеркивалось единство двух культур.

Кроме того, в лупанарии было ровно двадцать комнат — по числу побежденных Римом стран и племен, каждая из которых была оформлена в соответствующем стиле, дабы клиент мог ощутить себя покорителем Карфагена, Галлии, Греции или иной включенной в состав империи страны.

Работали здесь и девушки, и юноши, обученные всем премудростям плотской любви, и запись к ним велась за две недели вперед, если только у клиента не было связей. Символ заведения — алая роза — был известен даже за пределами Александрии. Впрочем, это неудивительно: «VII+XIII» давно стало sui generis (свого рода) достопримечательностью города.

У входа в лупанарий стоял охранник — иссиня-черный эфиоп ростом с ὀργυιά (оргию) и огромной дубиной на плече. Гигант смотрел исподлобья, внушая страх одним своим видом. Я поздоровался с ним по-египетски. Он осмотрел меня, не проявив интереса к сумке с папирусами и документами, но отобрал мой pugio и сразу пропустил внутрь.

За красной деревянной дверью меня сразу окутал теплый полумрак. Воздух был густ от ароматов ладана, розового масла и мускуса. На стенах были изображены фрески, изображающие любовные сцены всех вариаций, от привычных до запретных. Каменные изваяния интимного характера, украшавшие ниши, были отполированы так, будто их касались тысячи рук.

Где-то из-за стен доносились приглушенные стоны — музыка плотской любви, темп которой отбивали монеты, брошенные у алтаря Венеры.

Приемная была оформлена в багровых тонах. Свет от масляных ламп колыхался, бросая живые тени на стены. За столом сидела молодая скриба (администратор) — стройная египтянка с серьезным лицом. Ее взгляд был холоден и профессионален, как у писца в нашей префектуре, хотя вокруг царила плотская нега.

Я достал из сумки литтеру — печать префекта на мое имя — показал ее администратору и произнес:

— Мне нужно срочно поговорить с той или тем, кого в вашем заведении посещал в последние дни Марк Моммертин.-младший. Это чрезвычайно важно. Приказ префекта.

Скриба внимательно осмотрела печать. Убедившись в ее подлинности, она едва заметно улыбнулась и кивнула, приглашая меня следовать за ней на второй этаж. Я последовал за ней.

Воздух был густ и тепл, пропитан сладковатым ароматом благовоний. Я невольно отметил стройность фигуры скрибы: даже плотная туника не могла скрыть ее плавных линий… Борясь с искушением, я стыдливо отвел взгляд и молча заставил себя идти дальше.

«Per aspera ad astra» (через тернии к звездам), говорили предки. Задание, которое мне поручили, могло стать переломным в моей карьере. Шанс подняться выше на Rota Fortunae (колесе Фортуны) выпадает один — два раза за жизнь, и упускать его из-за глупых страстей было нельзя.

Наконец скриба открыла дверь и мы оказались в просторной комнате у одной из самых знаменитых женщин Александрии — гетеры, известной под именем Сирена.

Сирена считалась одной из лучших жриц любви (здесь их называли — «советниц Хатхор»), способной удовлетворить даже самого взыскательного клиента. Лучшие гетеры Греции могли позавидовать ее красоте и уму. О ее прошлом ходили лишь смутные слухи, и свою репутацию она построила на знании языков, философии и литературы.

И, разумеется, виртуозному владению искусством плотской любви.

Ее покои были исполнены в морском стиле. Цвета стен плавно менялись от темно-синего у пола до лазури под потолком, словно ты сам погружался в толщу воды. Большая круглая кровать в форме раковины с зеленым пуховым матрасом стояла прямо в центре комнаты, прикрытая полупрозрачными занавесками из шелковой ткани нежного голубого цвета, что создавало атмосферу тайны и соблазна.

Однако в этих декорациях я все же ощутил легкую прохладу, как в глубине морской бездны. Но разве кипящей юной крови есть до этого дело?

Впрочем, поразило меня другое. Стены вдоль полок и шкафов были буквально заставлены свитками и папирусами с трудами философов и историков: Сенека, Геродот, Платон, Тит Ливий… Конечно, у каждого уважающего себя римлянина найдется подобная коллекция — но не каждый способен ее прочесть.

Проститутка, которая тратит заработанные телом деньги не на золото и ткани, а на книги? Это было вдвойне любопытно.

В остальном покои Сирены отличались картинной аккуратностью: все убрано и прибрано, все готово к приему очередного клиента. На столе мерцала ароматическая лампа, наполняя воздух мягким запахом восточных трав, создававшим нужную атмосферу уюта и расслабления.

— Вам что-то нужно? — услышал я за спиной женский голос.

Я обернулся. В дверях стояла молодая женщина в струящемся голубом платье из тончайшей ткани. Полупрозрачные складки мягко обтекали ее фигуру, то скрывая, то обнажая силуэт, играя с воображением в полумраке. Ее лицо было освещено светом лампы, и на миг показалось, что в комнату вошла сама нереида — нимфа, поднявшаяся из морских глубин.

Сомнений не было, передо мной предстала Сирена, хозяйка этих покоев.

— Туллия, это что, особый клиент? — спросила она, взглянув на мою спутницу.

— Нет. Этот человек пришел по поручению префекта. Он хочет задать тебе несколько вопросов. Я оставлю вас ненадолго. Если что-то случится — зови стражу.

Администратор бросила на меня недобрый взгляд и скрылась за дверью, оставив нас наедине.

— Добрый вечер, — Сирена мягким движением пригласила меня рукой, указывая на клинию — длинную скамью с мягкими подушками, стоявшую напротив кровати и украшенную изящными морскими орнаментами. Присмотревшись, я заметил, что даже мелкие детали интерьера — занавеси, вазы, резьба на мебели — повторяли тот же мотив. Теперь стало ясно, почему она носила это имя.

Сирена была высокой и стройной, двигалась по-кошачьи мягко, ее шаг был легким, будто она ступала по облаку, а не по мозаичному полу. Фигура женщины не соответствовала классическим канонам — плечи были чуть шире бедер, а грудь была совсем небольшая и аккуратная, — но эта нестандартность придавала ее облику особое очарование. Черные волосы мягкими волнами обрамляли лицо правильной овальной формы, с широкими скулами и прямым носом. Тонкие брови подчеркивали выразительность губ, слегка припухлых, расплывшихся в полуулыбке.

Но больше всего притягивали глаза — карие, миндалевидные, внимательные, с чуть печальным взглядом. В нем читалась проницательность, но он словно скользил дальше, устремленный не в душу собеседника, а куда-то в неведомые дали, где хранились ее собственные тайны.

Там было что-то, что я пока не мог понять: ум, опыт, боль? Или, быть может, тайна, которую еще только предстояло разгадать?

Сирена налила темное вино в кубок и мягким движением протянула его мне. Я вежливо отказался: аромат благовоний и трав, густо пропитавший комнату, и без того вызывал легкое головокружение. Вместо этого я опустился на клинию.

Сирена устроилась напротив, легко сложив ногу на ногу, и ее поза была одновременно естественной и броской — как у женщины, привыкшей владеть ситуацией.

Неосознанным движением она коснулась рукой медальона на груди в форме серебряного Уаджета (Глаза Гора), символа защиты. На миг он ярко блеснул в свете лампы.

Я задержал взгляд и невольно задумался: почему она предпочла древних египетских богов, а не привычных горожанам олимпийцев? Почему-то я был уверен, что это была не просто дань моде. В ее выборе угадывалось что-то, чем она не делилась с посторонними.

— Я не представился. Меня зовут Алексиос. Я здесь по особому поручению.

— Приятно познакомиться, господин, — она чуть улыбнулась, — полагаю, мое имя вы знаете. Но что привело такого важного гостя ко мне?

— Я ищу Маммертина-младшего. Он пропал. Его ищет семья и власти. Он бывал у вас. Когда он был здесь в последний раз?

— Позавчера, — ее голос оставался спокойным, но мелькнувший в глазах блеск выдал тревогу, — с ним что-то случилось?

Она подняла бокал к губам, и в этот миг я заметил на ее левой руке серебряное кольцо с тонкой черненой надписью. Знаки походили на иврит, но расстояние не позволяло четко разобрать слова.

— Да, — подтвердил я, — вчера он исчез вместе со своим слугой и охранником. Его семья — одна из влиятельнейших в городе. Думаю, вы это знаете, — сказал я и чуть тише добавил, — возможно, вы последняя, кто его видел.

— Я слышала о пропавших… Но Марк? — она тихо вздохнула и отпила еще вина, — в это трудно поверить.

— Быть может он делился с вами чем-то, что может пролить свет на его судьбу? — осторожно спросил я.

Сирена замолчала. На миг ее взгляд стал отстраненным, будто она решала, стоит ли раскрывать тайну. Потом она тихо произнесла:

— Я могу рассказать… Но это должно остаться между нами. Говорю лишь потому, что это может помочь ему.

— Хорошо. Даю слово, — хотя внутри сомневался, что смогу сохранить обещанное; слишком многое зависело от этой информации, — более того, казна оплатит эти сведения, — я выложил на стол несколько золотых ауреев.

Она взглянула на монеты, слегка усмехнулась, покачала головой и мягко отодвинула их от себя.

— Спасибо, но я помогу бесплатно. А эти деньги пусть лучше достанутся тем, кто в них нуждается. Хатхор велит заботиться о своих детях.

Она не лгала. В лупанариях нередко жили нежданные дети блудниц: здесь они росли и помогали по хозяйству. Затем девочки почти неизбежно «продолжали дело» матерей — чаще добровольно-принудительно, чем по собственному желанию. Мальчики же становились гладиаторами, пополняли ряды уличных головорезов или уходили в армию, которая оставалась для них едва ли не единственным способом подняться с низов.

О том, что подобное есть и в «VII+XIII», я прежде не слышал. Но меня задело другое: Сирена вновь упомянула Хатхор — древнеегипетскую богиню любви и домашнего очага, — а не Венеру, куда более привычную и почитаемую в Александрии эллинами и жителями города. Это было странно… И вместе с тем говорило о ней больше, чем она сама хотела мне показать.

Сирена призналась, что Марк бывал у нее часто — не реже раза в неделю. Щедро платил, больше других клиентов, но дело было не в этом. Юноша приходил не столько за утехами, сколько за возможностью выговориться. Он бесконечно жаловался на отца, который мечтал видеть сына магистратом, продолжателем семейного дела на государственной службе, в то время как Марк хотел стать скульптором.

По его словам, он мог часами бродить по залам Александрийской библиотеки, любуясь греческими статуями, собранными еще при первом Птолемее. Но воля pater familias (главы семейства) была непреклонной, и юноша все глубже погружался в тоску и уныние. Единственным утешением для него стали беседы с Сиреной — о поэзии и философии, об искусстве и истории. С ней он обретал понимание, которого не мог найти в собственном доме.

— Здесь он находил утешение, — тихо сказала Сирена, — и поддержку. Для него я была скорее нежным другом, чем любовницей.

Я кивнул. Похоже что она не лгала. По крайней мере это звучало логично и вписывалось в картину происходящего.

— Как вы думаете, он мог сбежать от отца в ту же Грецию? — спросил я Сирену.

Она нахмурилась, словно обдумывая сказанное.

— Сбежать? — Сирена покачала головой, — вряд ли. Если бы он решился на такой шаг, то непременно доверился бы мне. Или хотя бы попрощался.

Она замолчала, потом задумчиво перевела взгляд на пламя свечи, дрожащее в бокале лампы.

— Думаю, он мог направиться только в одно место…

Она поставила бокал на столик и едва заметно придвинулась ко мне ближе. От нее веяло теплым ароматом жасмина и лотоса — манящим, почти удушающим.

Мы все еще сидели на расстоянии, но этого движения хватило, чтобы я ощутил, как ее присутствие заполняет все вокруг. Возможно, это было случайностью, но я ясно почувствовал, как стремительно поддаюсь ее чарам.

Каждый знает это ощущение: в этот момент ты будто вмиг теряешь почву под ногами, и, ослепленный, роняешь свой разум в пропасть, в пленительные объятия Венеры.

Что это? Искусные чары жрицы любви? Или игра коварного Амура?

Теплый свет ламп бросал на ее тело мягкие тени, тонкая ткань прозрачным намеком обрисовывала изгибы груди, а запах духов и благовоний, сладкий и терпкий, все сильнее туманил голову. В ее карих, почти оранжевых глазах плясали огоньки свечей. Они манили меня так же неотвратимо, как ночной свет — беззащитного мотылька.

Но я вдруг подумал: сколько таких, как я, сидели здесь, в этом полумраке?

Толстый лавочник и алчный купец, самодовольный возничий и грубый легионер, усталый старик и неверный муж, наивный юноша… Все они жаждали одного и того же — сорвать спелый плод тела. Был ли Марк Маммертин тем, кто пытался увидеть в ней нечто большее? Не Венеру во плоти, а живого человека с мыслями, чувствами, тайнами?

Я сделал глубокий вдох, чтобы напомнить себе, что я здесь на важном задании, ради спасения юноши, но мысли о расследовании таяли быстрее, чем снег на солнце.

Она положила свою тонкую ладонь на мое запястье, где белели шрамы. Сирена медленно провела пальцем от одного к другому, словно читая невидимую надпись, и мое тело тут же покрыли мурашки.

Сирена внимательно посмотрела мне в глаза.

— Сад Геспирид для каждого свой, не так ли? — загадочно улыбнулась она, — для Марка им стала старая скульптурная мастерская. Там он черпал вдохновение, там же творил.

Она слегка склонила голову и указала на изящную статую, стоящую в углу. Небольшая мраморная океанида сидела на камне, поджав ноги, и смотрела вдаль.

— Присмотрись, — перейдя на «ты», сказала она.

Изучив ее взглядом, я замер: черты лица были удивительно знакомы.

— Это его работа? — спросил я, — он увековечил тебя в мраморе?

— Он предлагал сбежать к Понтийскому морю, в Таврику, — рассмеялась она, но в смехе ее прозвучала грусть, — туда, где нас не достанет ни его отец, ни римская власть. Конечно я отказалась. Но согласилась позировать для него.

Она рассказала, что мастерская находилась в старой двухэтажной инсуле на окраине города, к северу от входа на Александрийский ипподром. Именно там, по ее словам, Марк и мог скрываться.

Я понимал, что должен идти немедленно. И все же какая-то часть меня, предательская и слабая, жаждала остаться с ней еще немного, хотя бы на несколько минут.

На прощание я обратил внимание на кольцо на ее руке — серебряный ободок с черненой надписью.

— Amor Fati (Люби свою судьбу)? Или, быть может, Carpe Diem (Лови момент)? — спросил я.

— Раньше никто не спрашивал меня об этом, — легкий румянец коснулся ее щек, — даже Марк.

— Так что там?

— «Это пройдет» — улыбнулась она, но уголки ее губ едва заметно дрогнули, сказав этим гораздо больше, чем мог выразить словами даже самый искусный греческий поэт.

***

Я направился к мастерской уже в сгущающихся сумерках; путь был неблизкий. Когда я подошел к инсуле, старому жилому дому, улица была пуста, а в воздухе витала тревога. Я дернул ручку, но дверь оказалась заперта изнутри на тяжелый засов.

Тут же из окна второго этажа донесся приглушенный звук, похожий на сдавленный человеческий крик…

— И что было дальше? — спросил префект Гай Стациан, слегка откинувшись на спинке стула. Заинтригованный, он скрестил руки на груди мускульного доспеха.

— К счастью, неподалеку оказался контуберний легионеров на ночном карауле, — ответил я, — я бросился к их командиру, десятнику по имени Секунд, и запросил помощь, показав вашу печать.

Двое рослых солдат вышибли дверь с первого удара. В нос сразу ударил тошнотворный трупный запах. Легионеры действовали по всем правилам: бойцы рассредоточились, окружили дом, перекрыли все выходы. Казалось, враг, кто бы он ни был, не имел ни единого шанса против закаленных в боях легионеров. Но судьба распорядилась иначе.

Я подробно описал Гаю все, что случилось внутри: бой, вернее, бойню, которую устроила нам эмпуса — порождение тьмы, древний кошмар из иных миров. Рассказал и о том, каким чудом удалось выжить… И, быть может, изгнать тварь из нашего мира. На время.

Гай Стациан слушал молча, его лицо мрачнело с каждой моей фразой. Наконец он произнес, задумчиво качнув головой:

— Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу об этих созданиях. Их не встречали на протяжении веков… Еще с царских времен.

— Но это правда, — сказал я, — я бы и сам не поверил, если бы не видел это собственными глазами.

Гай Стациан молчал, его пальцы ритмично постукивали по краю стола, на котором покоился его шлем.

— Ты говоришь, — произнес он наконец, — что это эмпуса. Порождение Гекаты. Ты понимаешь, как это звучит?

В его голосе не было ни капли насмешки или злорадства. Он просто проверял меня.

— Понимаю, — ответил я, смущенный, — но иначе объяснить случившееся невозможно.

— А доказательства? — префект подался вперед, вглядываясь в меня своими выпуклыми глазами.

Я опустил взгляд на камень, который все еще держал в ладони. Яшма отливала темно-красным огнем.

— Больше ничего не осталось, — сказал я тихо, — только горстка пепла и этот осколок медальона.

Наместник аккуратно взял камень двумя пальцами и поднес его поближе к глазам.

— Интересно, — пробормотал он, — в легендах действительно упоминается о яшме как оружии против нечисти… Но это мифы. Бабушкины сказки.

Он снова задумчиво посмотрел на меня, и теперь в его взгляде было меньше сомнения и больше любопытства.

— Ваши слова подтверждают выживший десятник и горы мертвецов в мастерской, — Стациан вновь откинулся на спинку стула, крутя камень в своей ладони, — я вам верю. Но учти, Алексиос. Если ты ошибаешься, ты поставишь под удар не только свою жизнь, но и власть Рима в Египте.

Только тут я заметил: глаза у Стациана воспалены, а под ними отяжелели мешки. Должно быть груз власти давался ему нелегко. Но он держался гордо, как и подобает римлянину, несущему службу до конца. Но надолго ли его хватит в таком режиме?

— Однако, — произнес он, поднявшись со стула и взяв в руки шлем, — я хочу вас поблагодарить. Юноша выжил, и его семья благодарна Риму, который ценой жизней своих солдат спас их наследника. Вы выполнили задачу и даже одержали победу над чудовищем.

Я было открыл рот, собираясь вновь объяснить, что все дело в медальоне с яшмой, но Стациан лишь отмахнулся.