Ракотис

Алексей К.

Ракотис

Пролог

Истина не оправдывает.

Выбор не вознаграждает.

А человек?

Человек идет дальше

и сам платит за каждый свой шаг.

Глава 1. Это пройдет

Отряд легионеров бесшумно окружил старую многоквартирную insula (инсулу) со всех сторон, бежать было некуда.

Закутавшись в просторный плащ, я замер у входа в дом, прислушиваясь к шуму внутри здания. Было тихо, стрекотали цикады, в сумерках ярким солнечным огнем горело все вокруг. В руке приятно тяжелел pugio, римский кинжал. Откуда-то из глубины дома доносились то ли стоны, то ли всхлипы, точно не разобрать. Значит времени осталось мало…

Рукой я дал знак decanus (декану) Секунду приготовиться к атаке. Десятник кивнул мне в ответ. Все было готово к штурму, счет шел на минуты. Мое волнение и страх выдавал пот на моих ладонях, но позорной для римлянина дрожи в коленях удалось избежать. Достижение для человека, больше похожего на переодетого писца, чем на воина.

Больше всего меня мучил вопрос: справлюсь ли я со своей миссией? Особенно если мы найдем то, что ищем.

В Александрии Египетской жалобы на исчезновения простолюдинов давно стали рутинным делом. В этом городе четырех народов (египтяне, греки, сирийцы и римляне, а еще есть персы, индийцы, евреи и многие другие), плавильный котел работал круглосуточно — не только в культурном, но и в буквальном смысле, перемешивая судьбы людей днем и ночью.

Империи приходили и уходили, менялись эпохи и владыки, но цена жизни простого человека по-прежнему была невелика.

Именно поэтому единственным надежным способом подняться со дна и завоевать уважение в обществе была служба императору — военная или гражданская.

О службе в армии мне пришлось забыть — подвело зрение, несмотря на надежды отца, бывшего primipilus (примипила), первого центуриона легиона. Зато науки давались мне легко, и pater familias (глава семейства), к счастью, поддержал мои стремления к знаниям, наняв хороших учителей.

Поэтому после получения образования в Александрийском Мусейоне и случайных заработков в судах, я остановил свой выбор на пути чиновника в римской префектуре, что означало сытую жизнь взамен самоотверженного служения империи.

Усердие, лесть и благосклонность Фортуны всего за три года, в начале четвертого десятка лет, вознесли меня на пост старшего помощника префекта Египта — головокружительный взлет для провинциала вроде меня.

Ирония судьбы: едва достигнув высот, я тут же получил в работу это гиблое дело по расследованию исчезновений, масштабы которых нарастали.

И, конечно, я не мог и предположить, что все закрутится именно так: где-то в подворотне, командуя отрядом из десяти бойцов, мне придется столкнуться с порождением иных миров, а не с очередным казнокрадом или контрабандистом.

На секунду я замешкался, но опытный командир Секунд заметил это.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Все нормально, — сказал я, машинально сжимая яшмовый талисман на шее; казалось, что камень грел кожу, — пора начинать.

Обнажив короткий римский меч — гладиус — Секунд выкрикнул традиционный боевой клич римлян:

— Porro (Вперед)! — и я ринулся внутрь, в неизвестность, оставив свои страхи позади.

Бессмертные боги, как же я ошибался!

***

Резкий кисловатый запах крови я почувствовал еще до того, как факелы осветили багровые следы, растянувшиеся по каменному полу и тянувшиеся вверх по ступенькам. Задыхаясь, я взбежал по лестнице, неожиданно вырвавшись вперед. Под ногами хрустели кости, к подошвам калиг прилепилась какая-то отвратительная слизь, мешавшая шагать.

Добежав до холла второго этажа и распахнув дверь, я почувствовал отвратительное зловоние.

Просторный зал был завален мертвецами. Тела лежали всюду, одни — высохшие и истощенные, другие — распухшие от гниения плоти. Дыхание смерти, словно после жестокой битвы, царило здесь.

Но зрелище, что предстало перед нами дальше, в атриуме, сложно описать словами, ибо страх цепью сковал нас. Даже командир Секунд, ветеран многих кампаний, застыл на месте, потрясенный.

В центре атриума полусидя-полулежа находился юноша лет семнадцати. Его кожа была белая, как мрамор, но он, по-видимому, был еще жив. За плечи его держало обнаженное существо женского пола, отвратительно-прекрасное в своем воплощении.

Белая кожа этого создания была испещрена непонятными, нечитаемыми символами, а голову венчали три нароста: два массивных рога по бокам и острый гребень посередине. Массивные перепончатые крылья существа были напряжены и расправлены, словно готовые к полету. Оранжевые миндалевидные глаза в свете факелов горели ярким пламенем, а на лице застыла гримаса удовольствия.

В этот момент существо пило кровь из шеи юноши, тело которого содрогалось в конвульсиях. Завидев нас, оно сверкнуло глазами, бросило жертву и повернулось в нашу сторону.

Тело юноши безжизненно упало на пол, раздался приглушенный стон несчастного.

«Он жив!» — подумал я.

По гладким щекам чудовища стекала кровь. Позади мелькал длинный хвост с кисточкой на конце, извивавшийся, как у встревоженной кошки. С отвратительной усмешкой оно облизнуло свои щеки длинным, змеевидным языком, затем откинуло голову назад и разразилось глубоким, гортанным смехом, похожим на ослиное блеянье, полным издевки и злорадства.

Машинально я отметил, что у существа будто не было ушей, хотя, возможно, они скрывались где-то за рогами.

— Эмпуса, — прошептал в ужасе один из бойцов на греческом.

— Эль-Наддха, — прохрипел другой легионер, смуглый египтянин.

Существо продолжало хохотать, и я почувствовал, как меня парализует страх, но не страх смерти, а осознание того, что передо мной стоит нечто, что выходит за пределы обычного понимания, чуждое человеку порождение иных миров. Пылающий взгляд существа впился в меня жадно, с интересом, словно в следующую жертву.

Я попытался шагнуть назад, но ноги словно приросли к полу. В пульсирующей голове возникло инстинктивное желание убежать, однако где-то внутри я с удивлением ощутил странное притяжение к этому существу.

Оно обратилось ко мне и я заметил как крылья существа слегка дрогнули, наливаясь кровью.

— Quid tibi opus est? (Что тебе нужно)? — нараспев произнесло существо на чистой латыни, и голос, сочившийся ядом, был обманчиво сладок.

Я был не в силах ответить. Казалось, что это существо воплощало в себе мои самые глубокие страхи и желания…

Впрочем должно быть так оно соблазняло своих жертв перед умертвением. Вот почему ему удавалось скрываться почти у всех на виду так долго…

— Ты пришел за ним? — вновь обратилось оно ко мне, указав когтистым пальцем на безжизненное тело юноши.

Но я будто набрал воды в легкие, и вместо ответа выдал какое-то невнятное бульканье. Я попытался вновь что-то произнести, но потерял дар речи. Глаза выползли из орбит, а слюна побежала по подбородку, как у умалишенного.

Существо ухмыльнулось снова, и на этот раз угрожающе.

— О, какие вы забавные, смертные. Наивные, как овечки, — его голос стал более низким, почти гортанным, — но, к вашему несчастью, я не ваш пастух и не ваш хозяин, — существо ослепительно улыбнулось, — я — ваша судьба.

— Нет, ты не Fatum. Ты просто мерзкое Гекатово отродье, — прохрипел Секунд, стоявший позади.

Я повернул голову и взглянул на него. Он быстро кивнул в ответ. Хвала богам, что чары эмпусы на него не подействовали.

Услышав имя праматери, существо вздрогнуло. Ее кожа заиграла всполохами: от мраморно-белых до фиолетовых, от фиолетовых до розовых и, наконец, черных — как у каракатицы, готовой к смертельной схватке. Глаза налились кровью, вспыхнули алым, а зрачки разрослись до бездонных провалов.

Расправив крылья, вытянув хвост и выгнув спину в ленивом кошачьем движении, эмпуса замерла, готовая к прыжку.

— В бой, воины Марса! — проревел Секунд.

Легионеры переглянулись. В свете факелов лица солдат превратились в маски, за которыми прятался лишь страх. Они сражались с варварами, персами, пиратами и даже с мятежными римлянами, но никогда — с порождением мифов, дитем темной богини, Гекаты.

Видя замешательство, Секунд первый бросился в атаку, молниеносно нанеся ловкий колющий удар туда, где у чудовища должно было быть сердце. «Смерть одна для всех» — мелькнуло у меня в голове. Меч вошел в тело порождения тьмы и из раны тут же хлынула черная кровь.

Легионеры, пристыженные храбростью командира, бросились в бой.

Одного такого удара было достаточно, чтобы убить рослого гладиатора. Но эмпуса ловким движением мощных крыльев разметала бойцов в стороны.

Кровь сочилась из раны существа. Обнажив острые зубы, она расхохоталась. Я стоял, сжимая кинжал. Ноги не слушались. Я понял, что она прекрасно оценила ситуацию и сейчас бой превратится в бойню. Тогда я прохрипел:

— Бегите!

Но было поздно. Раскинув крылья, она бросилась на ближайших бойцов. Первый удар отбросил Секунда в толпу его же товарищей, и те рухнули на пол, устланный телами жертв. Вторым взмахом она снесла голову другому бойцу вместе со шлемом; та покатилась по каменным плитам, вращаясь, словно волчок. Из шеи хлынул фонтан крови.

Кто-то закричал и кинулся к двери — но тварь одним прыжком взмыла вверх, приземлившись у выхода. Мощный взмах крыльев погасил почти все факелы вокруг, кроме моего. Зажатый в левой руке, он все еще освещал эту бойню.

В ушах стояли крики солдат и хруст ломающихся костей. Через несколько секунд все было кончено. Легионеры превратились в мертвецов. Я застыл от ужаса, не в силах пошевелиться. Тварь остановилась, медленно повернула голову и ухмыльнулась. Ее взгляд пригвоздил меня к земле, как хищник — жертву.

В одно мгновение она прыгнула, и вот уже стоит передо мной — шипит, скалится. Мы оба с головы до ног забрызганы кровью павших.

Белое тело эмпусы застыло в полуметре. Мышцы натянуты как струны кифары. На мгновенье — эта мысль показалась мне безумной уже потом, как все закончилось — я подумал, как она прекрасна... Пусть за спиной расправлены отвратительные кожистые крылья, пусть из рук тянутся когти, а на голове торчат три рога — в ее облике было что-то божественное.

Кровавый идол предстал передо мной.

Я застыл как зачарованный, не в силах отвести взгляд. Теперь я понял, как эмпуса заманивала жертв: чудовищная, гипнотическая красота, рожденная Тартаром, притягивала мужчин как маяк заблудшие корабли. Притворяясь женщиной, она соблазняла их, приводила сюда, убивала, выпивала кровь и пожирала тела.

Совершенное демоническое тело было совершенной смертельной ловушкой.

Я стоял, борющийся со страхом, скованный гипнозом. Свет факела выхватывал из мрака искаженные лица убитых людей. Воздух был пропитан кисло-сладким смрадом крови, пота и внутренностей, вонь была невыносима. Внутри все кричало: «Беги!», но я не мог пошевелиться. Когти смерти нависли надо мной, словно топор палача. Зубы твари были в считанных сантиметрах от моей шеи.

Казалось, это конец. Эмпуса подняла лапу — одного удара хватило бы, чтобы переломить мне хребет и отправить душу в Regnum Mortis (Царство смерти).

И вдруг я ощутил — нет, мы ощутили — что воздух изменился. Будто весы Юстиции качнулись в мою сторону, и сама Фортуна в последний миг бросила на чашу моей жизни новый груз.

Не сегодня.

Эмпуса издала хриплый визг и схватилась за голову. Уши заложило. В груди и на шее дико зажгло — моя серебряная цепочка с яшмовым медальоном раскалилась, будто рабское клеймо. Оцепенение спало. Внутри вспыхнула сила, очертания вокруг стали резче. Казалось, что сам Logos (Порядок) повел меня.

Что есть мочи я ткнул эмпусе факелом прямо в лицо. Ожог зашипел на щеке, и желтые глаза чудовища расширились от ужаса. Всякая гипнотическая связь исчезла. Вместо того, чтобы ударить меня, тварь попятилась назад, споткнулась о тело и рухнула на спину.

Медальон обжигал кожу. Засунув руку за воротник, я сорвал его с цепочки и, повинуясь инстинкту, метнул в эмпусу. Ее визг был невыносим; как побитая собака, она отползала к стене, расталкивая тела. Ее крик разнесся по всему Адрианову кварталу. Выронив факел, я зажал уши и зажмурился.

Взрыв. Невидимая сила отбросила меня к стене. Я ударился головой и провалился в блаженную тьму.

На месте твари осталась лишь горсть белого пепла, а в нем — кусочек яшмы, мерцающий кровавым светом.

***

Я очнулся с жуткой болью в голове. Взгляд расплывался, все двоилось, будто сам Геркулес огрел меня палицей по затылку. Приподнявшись на койке, я посмотрел по сторонам.

Моя лежанка находилась в небольшой комнатушке. Под потолком зияло небольшое окно. На полках лежали склянки и сосуды, вдоль стены на крючках висели хирургические инструменты. Льняная повязка туго сжимала голову.

— Ясно, — подумал я, хотя мысли с трудом приходили в порядок, — значит я жив и нахожусь в Александрийской медицинской школе…

Наверное я сказал это вслух, поскольку рядом раздался чей-то мягкий мужской голос.

— Да, мой друг. Вы в Храме Асклепия. В Азии меня учили: Асклепию не нужен храм. Всякое убежище, где лечат больных и нуждающихся, является его святилищем.

В комнату вошел невысокий мужчина средних лет в длинном белом хитоне. Короткие кудрявые темные волосы с проседью оттеняли глубокие серые глаза, взгляд которых был проницателен и мягок, но при этом цепок, словно человек отмечал лишь важное и необходимое.

В нем было нечто тревожное: такой взгляд бывает у воинов, врачей… И убийц. Но мягкая походка, а также уверенные движения рук, ловко перебирающие приборы на столе, подсказали мне, что это все-таки врач. Возможно, врач военный.

— Спасибо доктор, — сказал я, — долго ли Гипнос вел меня обратно на Землю?

— Два дня, — нахмурился врач, — честно говоря, я не был уверен, что вы очнетесь. Мы сделали, что могли, но дальше решали боги. И они решили вернуть вас.

— Могу я попросить воды? — только сейчас я ощутил, как горит горло.

— Конечно.

Он протянул мне небольшой кувшин. Я мигом осушил его и перевел дыхание.

— Спасибо. Как вас зовут?

— Гален, — он чуть смутился от звуков своего имени, но тут же продолжил, — я прибыл в Александрию всего несколько дней назад по просьбе префекта Египта. Позавчера приступил к работе. В тот же день мне принесли троих раненых. Среди них были и вы.

Конечно, я слышал о Галене. В Александрии давно шептались о греческом враче, чьи методы поражали даже видавших виды медиков. Он был не просто лекарем, а ученым на службе Рима: знатный род, образование, языки, долгие странствия по восточным землям в поисках знаний.

Позже я узнал, что для него эти две науки были неразделимы: как говорил сам Гален, хороший врач обязан быть ученым, а великий — еще и мыслителем.

Но сейчас было важнее другое: он поведал мне о выживших.

— Подождите… Кто-то еще жив? — в сердце екнуло, пульс застучал в висках.

— Да. Тот юноша, которого вы искали. Он потерял много крови, но выжил. Родители уже забрали сына домой. Они опасаются, что его снова могут похитить. Завтра я навещу его.

Я почувствовал горькое облегчение, хотя голова пульсировала болью, а тело ныло. Жертвы не были напрасны. Но сколько жизней можно было бы спасти, если бы поиски начались раньше? Такова жизнь: пока беда не дойдет до верхов, никто не шелохнется.

А будь я чуть расторопней с расследованием… Но теперь уже ничего не изменишь.

— А кто еще спасся… Господин? — спросил я, опершись локтем о кровать. Резкая боль пронзила спину, и я невольно скривился.

— Командир... Кажется, его зовут Секунд. Получил перелом, но идет на поправку. Его уже навестили товарищи из центурии, и он успел рассказать им, что видел. Второй день ходят слухи о ваших подвигах, — Гален взял с полки сосуд с густой темно-зеленой жидкостью, встряхнул его и протянул мне, — выпейте. Настойка из цизальпинских трав восстановит силы.

Усилием воли я приподнялся и осушил сосуд. На вкус зелье напоминало гарум, смешанный с дрянным иллирийским вином и козьим молоком. Я поперхнулся, но выпил все до конца. Слегка улыбнувшись, доктор убрал сосуд на полку.

— А что с местом, где эмпуса терзала своих жертв? Чьи это были тела? — спросил я.

— Об этом вам расскажет префект. Он хотел навестить вас. А мне пора к другим больным. Завтра я зайду снова.

Гален вышел из палаты, не попрощавшись. Не вышел, а скользнул дальше по коридору — почти бесшумно.

«Словно один из arcanus (арканов) — легендарных агентов-убийц на службе императора», — подумал я.

Люди давно шептались о них, но никто не мог ни доказать, ни опровергнуть их существование. Одни утверждали, что арканов распустил еще Веспасиан после года четырех императоров. Другие считали, что роспуск был лишь прикрытием, и убийцы по-прежнему служат принцепсу день и ночь. Истину не знал никто.

Я уронил голову на мягкую подушку из гусиного пуха и закрыл глаза. Как бы ни был искусен греческий врач Гален, лучшим лекарством оставался сон.

***

Хотя эхо минувшей бойни отравляло мой разум, снадобье Галена позволило мне выспаться. А на следующий день ко мне явился сам префект Египта — наместник августейшего Марка Аврелия, правивший провинцией от имени императора.

Вес этой должности был настолько велик, что обычно наместника меняли каждые четыре года, а порой и раньше, чтобы не допустить роста амбиций и влияния у человека, в чьих руках сосредоточивалась столь огромная власть.

Впрочем, Гай Кальвизий Стациан стал исключением из этого правила. Как и его предшественники, он происходил из всаднического сословия — традиции, введенной Августом, дабы держать Египет под прямым контролем и ограничить власть Сената.

Однако, в отличие от своих предшественников, он не был военным. Будучи по профессии юристом, он начал с низших должностей в Риме, но проявил себя и вскоре был замечен императором, после чего его карьера резко пошла вверх.

Гай Стациан не искал единоличной власти и не стремился к лаврам победителя, что выгодно выделяло его на фоне честолюбивых конкурентов. Поговаривали, что Марк Аврелий ценил в нем и иное — умение удерживать хрупкий баланс в многоязычном и многолюдном Египте, регионе со сложной и глубокой историей.

И не без основания — Стациан был умен, понимал особенности Александрийского плавильного котла, прекрасно знал иврит, греческий и египетский языки.

Когда я поступил к нему на службу, мне трудно было поверить, что во главе провинции действительно стоит человек, достойный своей должности — словно из времен самого Цезаря Августа. Если бы наместником оказался кто-то другой, то я, возможно, никогда не связал бы судьбу со службой в префектуре.

Я предпочитал служить тем, кого считал выше себя — характером, умом или опытом. Быть под началом злого или, что еще хуже, глупого начальника — врагу не пожелаешь. Иначе говоря, найти такого человека было удачей для Рима.

А значит, Фортуна благоволила и мне.

— Vos saluto (приветствую вас), — сказал префект, входя в мою палату. Он зашел один: два его рослых телохранителя-германца остались караулить у дверей, остальные бойцы дежурили вокруг медицинской школы.

Стациану было около пятидесяти. Кудрявые седые волосы были аккуратно подстрижены, на темени блестела залысина. Близко посаженные карие глаза придавали лицу слегка удивленное выражение. Прямой нос и выправка выдавали в нем римлянина до мозга костей, словно ожившую статую полководца прошлых времен. На нем была анатомическая кираса — признак высокого ранга носившего — и синий плащ. В руке он держал командирский шлем с синими перьями.

— Salve (приветствую)! — ответил я и попытался приподняться, чтобы встретить наместника, но сморщился от боли.

— Лежите, — остановил меня Стациан, — как самочувствие? Гален уверяет, что скоро вы встанете на ноги... Похоже, что слухи о его талантах правдивы, — улыбнулся он.

— Спасибо, мне уже лучше, — сказал я, — пара дней и я вернусь к службе.

— Не спешите. Работы у вас прибавится.

С этими словами он сунул руку за пояс и достал небольшой красный камень, протянув его мне:

— Должно быть это ваше.

Я сжал его в ладони. Яшма, обломок от моего медальона… Греки писали, что всякая нечисть боится ее, как огня. Наверное, именно она спасла меня... И как я сразу не догадался! Если бы я снабдил такими талисманами весь отряд, никто бы не погиб…

Мои мучительные мысли прервал голос Стациана:

— Расскажите мне, что произошло в той инсуле, — в его тоне звучал приказ, а не просьба, — от начала и до конца. Это не терпит отлагательств: я хочу знать, что творится в моем городе.

Префект подвинул стоящий рядом стул, положил шлем на стол и сел рядом. В его взгляде читалась тревога — не безысходность, но напряженное ожидание.

***

Я начал с самого начала, как того требовал префект, хотя многое ему и так было известно.

Два месяца назад на префектуру обрушился поток жалоб о пропавших людях. Исчезновения случались чаще всего в темное время суток, но порой происходили и среди бела дня. По приказу префекта ночное патрулирование города усилили вдвое, однако это не дало результата. Проверки невольничьих рынков по всему Египту тоже оказались пустыми — пропавшие на продаже отсутствовали.

Стоит понимать, что в Египте, что в империи похищения бедняков ради продажи в рабство были делом обычным, но теперь ситуация напоминала эпидемию. Только за последний месяц исчезли более ста человек — в основном рабы и вольноотпущенники. Хозяева и родственники негодовали, город начал роптать.

Префект понимал: нужно действовать. Он уже склонялся к необходимости ввести в городе военное положение, было даже подготовлено прошение императору Марку Аврелию, несмотря на то, что император вел изнурительную войну с германцами и сарматами. Но вмешался случай.

Так, в один из дней пропал юный Марк, младший отпрыск знатного рода Петрониев, известных как в Риме, так и в Александрии. Его отец, Марк Петроний Мамертин, когда-то командовал преторианцами при Антонине Пие и управлял Египтом, а теперь жил в почетной отставке на своей вилле. У него было два сына, младший из которых пропал средь бела дня при возвращении из Александрийской библиотеки, при этом его телохранитель и раб также пропали без следа.

Расследование исчезновения юного нобиля поручили мне, и действовать нужно было немедленно. Задача такова: если в течение суток я не выйду на след, то в городе введут военное положение. Дальнейшее промедление грозило не только народными волнениями, но и и куда более опасным фактором — недовольством элиты.

Петронии обладали огромным влиянием и в Риме, и в Александрии. Сместить префекта Египта за неспособность поддерживать порядок в столице провинции для них было делом трудным, но посильным. А уж устроить мелкие провокации, беспорядки — тем более.

В свою очередь потерять патрона было не в моих интересах. Не для того я так долго добивался должности и положения, чтобы лишиться всего в одночасье из-за обиды могущественного семейства.

«Сколько царей, базилевсов, шахиншахов и фараонов считали, что они правят миром, но теперь они не более чем пыль на полках с папирусами? Не говоря уже о богачах» — думал я, поднимаясь по ступенькам лестницы, ведущей к шикарной вилле Петрониев.

Я шел один, на мне была простая кремовая туника с капюшоном, на плече висела кожаная сумка с приказами префекта и всем необходимым, а на поясе приятно тяжелел верный кинжал (pugio) на всякий случай.

Вскоре показался перистиль. Центральный двор виллы поражал великолепием. В его середине бил фонтан: изо рта бронзового дельфина вырывалась струя воды, а вокруг, словно в танце, кружили полуобнаженные морские нимфы — океаниды. Четыре клумбы с цветами, расположенные по всем сторонам света, завершали композицию. Даже дикое сердце варвара дрогнуло бы перед такой красотой.

«Много ли останется от этого богатства через 100 лет? Прокутят ли его потомки, или сохранят, преумножат? Или виллу отберет новый император и передаст другому, более лояльному нобилю?» — видимо, я сказал это вслух, потому что старый седой грек в сером хитоне, управляющий поместьем, провожавший меня, ответил задумчиво: