Пока у мира есть мы

— Королева уже сорвала с меня маску перед всем Арсамом, — глухо сказала я. — Какой смысл…

— Именно, — перебил он. — Она уже назвала твоё имя, объявила тебя Хранительницей перед толпой. Но она сделала это как обвинение, понимаешь? Как клеймо. И если ты сейчас промолчишь, если снова уйдёшь в тень и позволишь её версии закрепиться, — ты проиграешь им. — Он кивнул в сторону окна, за которым лежал Нижний Ярус. — Тем, кто верит, что ты существуешь. Тем, кто теперь знает твоё имя, но ещё не знает, гордиться им или бояться.

Я молчала. Он продолжал:

— Ты должна выйти к ним сама, как та, кто все эти семь лет кормила, защищала и поднимала их. Твои люди уже знают, что Хранительница — это Иса Ревейн. Теперь ты должна напомнить им, почему это имя чего-то стоит. Почему за ним стоит больше, чем строчка в королевском приговоре. Ты пряталась не от врагов, Иса. Ты пряталась от своей собственной силы. А теперь пришло время показать им, кто ты. Не миф. Не легенду. Не преступницу из указа. Женщину из плоти и крови, которая семь лет была рядом, даже когда они этого не видели.

Я опустила взгляд. В горле стоял тугой, неприятный ком.

— Ты хочешь, чтобы я вышла и сказала: «Вот она я, смотрите, это я всё делала»? — спросила я с кривой усмешкой. — Боюсь, они будут разочарованы.

— В тебе? — Он чуть склонил голову. — Вряд ли.

— Ты слишком хорошего мнения обо мне.

— Я трезвого мнения. И я видел, как они смотрели на тебя на площади. Видел, как люди из Нижнего Яруса шли за мной только потому, что я обещал спасти тебя. Они уже знают, кто ты. Просто дай им повод гордиться этим.

Я молчала. Он дал мне эту тишину, не давил, не требовал немедленного ответа, просто сидел напротив и ждал, как ждут того, кто должен сделать шаг сам.

— Допустим, — сказала я наконец. — Допустим, я сделаю это. Что дальше?

— Дальше — моя цель на ближайшие месяцы, — ответил он. — Я заставлю королеву принять все условия, которые озвучил на площади. Не отступлю, не дам ей времени оправиться, не позволю отыграть назад. Я начну участвовать в заседаниях совета так плотно, что она не сможет даже дышать без моего ведома.

— Ты думаешь, она сдастся?

— Нет. Она будет сопротивляться. Будет интриговать, подкупать, угрожать. Но у неё больше нет преимущества. Сегодня Арсам увидел, что корона не всесильна. Теперь ей придётся либо договариваться, либо терять город по кускам. А я позабочусь, чтобы второй вариант был для неё слишком дорогим.

Он говорил спокойно, без бахвальства, и именно это заставляло верить в его слова больше, чем любые крики.

— Ты уже просчитал каждый шаг, да? — спросила я.

— Не каждый. Но достаточно.

— И какое место во всём этом отводится мне?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я же сказал: ты нужна мне живая, злая, с голосом, который твои люди узнают из сотни других. Сядешь рядом со мной в совете, как я и обещал. Будешь говорить от имени Нижнего города. Будешь стоять рядом со мной и не склонять голову. Я жду, что ты станешь той, кем должна была стать с самого начала.

— Если ты до сих пор не понял, я не подчиняюсь никому.

— Я и не жду подчинения. — Он смотрел мне в глаза. — Подчинённых у меня хватает.

— А что тогда?

Его взгляд на мгновение скользнул по моим губам — только на мгновение, но этого хватило, чтобы внутри у меня что-то дёрнулось с такой силой, что захотелось ударить его просто за сам факт этого взгляда.

— Характер, — сказал он. — Твой. Желательно направленный в нужную сторону.

— Не обещаю.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга: слишком близко, слишком долго, слишком тихо для людей, которые вообще-то должны были сейчас обсуждать переворот, королеву. И тот факт, что он уже неделю живёт в моей собственной квартире, а я узнала об этом только что.

Я первая отвела взгляд. Только потому, что ещё немного и это уже стало бы совсем не разговором о политике.

— Хорошо, — сказала я, заставляя голос звучать холодно. — Я подумаю над тем, что ты сказал. Но если ты ещё раз решишь что-то за меня, не спросив, клянусь, я исполню хотя бы одну из своих угроз.

— Договорились, — сказал он и поднялся. — А теперь ешь. И дай своим рёбрам покой. Завтра у нас будет тяжёлый день.

Он бросил ещё один взгляд на мою шею. Всего на секунду. Но я успела заметить, как что-то тёмное промелькнуло в его глазах.

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — сказал он.

И вышел, оставив меня наедине с остывающим супом, его кинжалом на столе и ощущением, что моя жизнь только что сделала поворот, из которого уже не выйти прежней.

Глава 7

Утро встретило меня запахом гари, сырости и вчерашнего супа, застывшего в миске на столе.

Я открыла глаза с ощущением, что тело мне больше не принадлежит. Колени горели так, будто их вчера не протащили по мрамору, а содрали с них кожу живьём. Запястья саднили под повязками, которые я наложила сама. Рёбра отзывались тупой, вязкой болью при каждом вдохе. Но хуже всего было в груди — там за ночь осела вся вчерашняя ярость, весь стыд, всё унижение, так и не найдя выхода.

Я медленно села на кровати и спустила ноги на пол.

Холод ударил в ступни. Хорошо. Хоть что-то чувствовалось ясно.

Несколько секунд я просто сидела, уставившись в стену напротив и пытаясь понять, кто я сегодня. Женщина, которую вчера волокли на казнь? Хранительница Нижнего города, чьё имя наконец вытащили на свет? Или идиотка, которая чуть не угробила и себя, и весь город?

Поднявшись, я привела себя в порядок настолько, насколько это вообще было возможно. Смыла с лица засохшую кровь, умыла шею, перетянула запястья чистой тканью и натянула свежую рубашку, морщась от каждого движения. Надела тёмный жилет, брюки, затянула пояс, сунула кинжал в ножны у бедра и собрала свои чёрные волосы в низкий хвост.

Сегодня мне предстояло сделать то, чего я избегала семь лет. Показаться людям. Тем самым, кого я за эти годы успела очень хорошо узнать, но которые не знали меня.

Я уже шла к двери, когда она распахнулась сама.

Джо стоял на пороге в свежей рубашке, туго натянутой на широких плечах, с рассечённой щекой и тенями под глазами, такими тёмными, будто за ночь он постарел на несколько лет. Сальные светлые волосы, как всегда, падали на лицо, и он привычным злым выдохом сдул их с глаз — янтарных, тягучих, сейчас особенно воспалённых от недосыпа. В руке у него была кружка с чем-то горячим. Видимо, собирался зайти, застать меня врасплох, поговорить. Увидев меня уже одетую, собранную, с кинжалом на поясе и плащом на плечах, он замер.

— Ты куда?

— На нашу площадь, — сказала я ровно. — К людям.

— Без охраны?

— Да.

— Без меня?

Я посмотрела ему в лицо.

— Именно.

Он медленно вошёл, поставил кружку на стол и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Я внутренне подобралась, но с места не двинулась.

— Иса, нам надо поговорить.

— Надо, — согласилась я. — И я даже начну. То, что было между нами, Джо, кончено.

Он застыл. Не дёрнулся, не выругался, даже не моргнул — просто застыл так, будто я не произнесла слова, а всадила ему нож между рёбер.

— Из-за Фойверса? — спросил он наконец. Голос у него был глухой, сдавленный, но под ним уже начинало шевелиться то, что я слишком хорошо знала: ревность, ярость, страх, мужское унижение, которое всегда пахнет кровью чуть раньше, чем сама кровь появляется.

— Нет, — отрезала я. — Из-за тебя.

Он смотрел на меня не мигая. Я продолжила, не давая ему вставить ни слова:

— Ты душил меня, Джо. Схватил за горло и назвал своей. Ты предал меня, как мужчина, который должен был стоять рядом, а не ломать меня, когда я делаю что-то не по его вкусу. Ты привёл в мой дом чужого человека, поселил его в моей квартире, дал ему карты, людей, ходы, власть, и всё это за моей спиной. Так что нет. Это не из-за Дэрека. Это из-за того, что ты сам сделал с нами.

— Ты шла убивать принца, Иса, — выдохнул он, и голос его сорвался в хрип. — Одна. Без плана на случай провала. Я должен был подготовить город к тому, что будет, если тебя схватят. Если бы всё рухнуло, кто бы вытащил людей? Кто бы держал оборону? Я думал об этом каждую ночь, пока ты точила свой грёбаный нож. А потом пришёл он. Фойверс. Я не искал его, он нашёл меня. Предложил помощь, людей, прикрытие. Я не знал, зачем ему это. Дьявол, я до сих пор не знаю. Но у него были ресурсы, чтобы пережить последствия, если ты провалишься. Его люди ждали за стенами города, он вошёл один. И да, я пустил его в твою квартиру, потому что это было единственное место, где его не нашли бы королевские ищейки.

— Нет, — холодно сказала я. — Ты спасал себя.

Он дёрнулся так, будто я хлестнула его по лицу.

— Ты боялся, что я провалюсь. Боялся, что город рухнет вместе со мной. Боялся, что останешься без того, что строил рядом со мной эти годы. И вместо того чтобы прийти ко мне и сказать всё в лицо, ты решил сыграть в хозяина, за моей спиной, моими людьми, моим городом.

— Я все это время был рядом, Иса, — процедил он, делая шаг ко мне. — Пять лет как друг. Два года как твой мужчина. Я вытаскивал для тебя людей из ям, я закрывал поставки, я таскал на себе оружие, когда ты валялась с лихорадкой. Я стоял рядом, когда все остальные боялись. Я любил тебя, чёрт возьми. Я жил тобой. И теперь ты просто вышвыриваешь меня, как пса?

— Ты сам вышвырнул себя, — сказала я тихо. — В тот момент, когда решил, что имеешь право сжимать пальцы на моём горле. И в тот момент, когда подставил меня, выпустив стрелу в королевского отпрыска.

В комнате повисла тишина. Я видела, как у него дрожит челюсть, как тяжело поднимается грудь, как он сжимает кулаки, словно ему физически больно удерживать себя на месте.

— Я сорвался, — выдавил он. — Один раз. Один грёбаный раз. Потому что ты шла на смерть, а я смотрел на это и понимал, что ты не остановишься.

— И поэтому ты решил, что тебе можно всё? — Я вскинула подбородок, глядя на него в упор.

— Я решил, что не позволю тебе убить себя!

— О, вот как. — Я зло усмехнулась. — Какая удобная забота. Задушить женщину, чтобы спасти ей жизнь.

Он шумно втянул воздух носом.

— Не передёргивай.

— А ты не смей оправдывать насилие тем, что тебе было страшно.

На скулах у него заходили желваки.

— А ему, значит, можно? — спросил он резко. — Этому лунному принцу? Ему можно влезать в твою жизнь, в твой дом, в твой город? Ему можно стоять рядом с тобой, трогать тебя, уводить тебя у всех на глазах, а мне нельзя даже…

— Договори, — тихо сказала я.

Он осёкся.

— Я видел вас, — хрипло произнёс Джо. — На площади. Видел, как ты держалась за его руку, как он смотрел на тебя, и теперь ты хочешь сказать, что он для тебя никто?

Я почувствовала, как внутри поднимается медленная, ледяная ярость — не потому, что он ревновал, а потому, что хотел заставить меня оправдываться, хотел перевести разговор на Дэрека, лишь бы не смотреть в лицо тому, что сам натворил.

— Хочешь услышать то, что тебя добьёт? — спросила я тихо. — Хочешь, чтобы я сказала, что между мной и лунным отпрыском что-то есть?

Он молчал. Но я видела ответ в его лице, в глазах, в том, как он застыл, будто весь обратился в слух.

— Ну так слушай, — сказала я. — Ты сам привёл его в мой дом. Ты сам отдал ему моих людей. Ты сам сделал так, что он оказался рядом со мной, пока ты наблюдал со стороны. Если тебя теперь от этого выворачивает, это не моя вина.

Джо побелел, словно у него из лица выкачали кровь.

— Значит, он тебе никто? — спросил он снова.

Я выдержала паузу на секунду дольше, чем следовало.

— Он мне никто, — сказала я. — Но ты сам вложил ему в руки достаточно, чтобы он стал кем-то в будущем. Даже если не для меня, то для моего города.

Джонатан отступил на шаг, будто потерял равновесие, на мгновение прикрыл глаза, его рот дрогнул, словно он хотел что-то сказать и не смог.

— Значит, вот так? — выдохнул он.

— Да.

— После всего?

— После всего.

Он коротко кивнул, потом поднял на меня взгляд, и я впервые за долгое время увидела в нём не только ярость. Там было что-то хуже, что-то рваное: обида, боль, ненависть к себе, которую он уже разворачивал наружу, чтобы не захлебнуться в ней.

— Ты ещё пожалеешь об этом, Иса, — сказал он тихо. — Обо всём, что решила предать из-за одной ошибки!

— Возможно, — ответила я.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжала кружка на столе, а со стены посыпалась побелка.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как колотится сердце.

Дэрек Фойверс мне никто.

Я повторила это про себя, будто убеждала не Джо, а саму себя. Никто. Просто ещё одна проблема. Очень опасная, очень несвоевременная, очень неудобная. И больше ничего.

В Нижний город я пошла без капюшона. Без маски. Без привычной тени, в которой жила семь лет. Просто Иса Ревейн — с синяком на скуле, с перетянутыми запястьями, с подбородком, который я держала так высоко, будто не стояла вчера на коленях, пока весь Арсам ждал, когда с моей шеи слетит голова.

Первыми узнали меня мальчишки у старого фонтана, что не работал уже лет десять и давно превратился в ориентир для встреч, сделок и детских игр. Один из них, рыжий, в драной рубахе, с разбитыми коленями, увидел меня, открыл рот и застыл так, будто перед ним из мёртвых встала святая. А потом сорвался с места.

— Госпожа Иса! — заорал он так, что его голос прокатился по улице, ударился о стены домов и полетел дальше. — Госпожа Иса жива! Госпожа Иса вернулась!

Этого оказалось достаточно, чтобы слух побежал по Нижнему Ярусу быстрее пожара.

Двери начали распахиваться одна за другой. Люди высовывались из окон, выскакивали прямо в фартуках, с мукой на руках, бросали корзины, ножи, карты, недопитые кружки. Торговцы перегибались через прилавки. Дети неслись следом за мной, едва не сталкиваясь лбами. Женщина у бельевых верёвок прижала ладонь ко рту и заплакала ещё до того, как я подошла ближе. Старик, который чинил сапог у стены, медленно встал и снял шапку.

Я шла не быстро. Специально. Давала им время увидеть меня, убедиться, что это не слух, не призрак, не очередная легенда, которую завтра будут шептать в подвалах. Это я. Живая. С переломанным лицом, содранными руками, в чужой вчерашней боли, но живая.

— Это она… Боги, это правда… Хранительница милосердия… Её же вчера… Королева сказала её имя… это правда была она… Она жива…

Голоса нарастали со всех сторон, как волна, как гул перед бурей, как молитва, которую слишком долго держали в горле. Я ловила взгляды и не отводила своих. Да. Это я. Да. Та самая, кого вчера волокли на казнь через белый мрамор замка. Да. Та самая, которую королева приговорила к плахе. Да. Та самая, что всё равно вернулась к вам на своих ногах.

Когда я дошла до старого храма, площадь перед ним уже начинала заполняться людьми. Они стекались отовсюду — из переулков, с крыш, с лестниц, из лавок и притонов, из игорных домов, дешёвых харчевен, мастерских и прачечных. Кто-то ещё бежал, расталкивая толпу локтями. Кто-то тащил за руку детей. Кто-то шёл молча, глядя на меня так, будто боялся моргнуть и обнаружить, что я исчезла.

Я поднялась на ступени, всего на несколько, чтобы видеть их всех и, чтобы они видели меня.

Шум не стих сразу. Люди перешёптывались, толкались, ахали, звали кого-то из дальних рядов. У одной женщины в руках задрожала корзина с яблоками, и несколько покатились по ступеням. Мальчишка лет двенадцати протиснулся в первый ряд, уставился на меня во все глаза и вдруг разрыдался, сам не понимая почему.

Я подняла руку. Площадь замолчала не сразу, но быстро, будто кто-то затянул петлю на общем горле.

— Семь лет, — сказала я. Голос после вчерашнего был хриплым, но площадь всё равно услышала и подалась ко мне, как зверь на запах крови. — Семь лет я пряталась от вас. Семь лет вы не знали моего лица. Семь лет я делала всё, что могла, чтобы у вас была еда, кров и защита, пока корона называла вас грязью и вешала по одному.

В толпе кто-то всхлипнул. Кто-то выкрикнул: «Мы знаем!»

— Я делала это не ради славы, — продолжила я громче, — и не ради того, чтобы однажды вы встали передо мной на колени. Я делала это потому, что вы — моя семья.

На этих словах по толпе будто прошёл удар. Кто-то прижал ладонь к груди. Кто-то закрыл лицо руками. А я смотрела на них и чувствовала, как что-то во мне медленно рвётся наружу — не слабость, не слёзы, нет. Что-то гораздо опаснее. Гордость. Ярость. Любовь, которую я запрещала себе называть любовью.

— Потому что этот город — мой дом. Потому что ваши дети не должны расти с мыслью, что они родились только затем, чтобы их били, продавали, вешали или покупали. Потому что те, кто сидят в замке, никогда не считали вас людьми. Для них вы были и будете грязью под ногами. Бастардами. Ворами. Шлюхами. Отбросами.

На слове «шлюхами» какая-то девушка в толпе вскинула подбородок так резко, будто я ударила её этим словом, и тут же расплакалась.

— Вчера, — сказала я, и голос мой стал жёстче, — королева назвала моё имя. Она думала, что клеймит меня, что, вытащив на свет моё лицо, отнимет у вас вашу Хранительницу, что превратит меня в преступницу в ваших глазах.

Я сделала шаг вниз по ступени. Толпа качнулась вперёд.

— Так вот, слушайте меня внимательно. Я не прячусь больше. Я не боюсь. И я не предам вас ни за золото, ни за милость короны. Я стою здесь, перед вами, живая. И пока я дышу, Нижний город будет дышать тоже.

На несколько секунд повисла такая тишина, что я услышала, как где-то вдалеке скрипнула вывеска на ветру. А потом площадь взорвалась.

Кто-то закричал первым, я даже не поняла кто. Потом ещё один голос, и ещё. Люди начали выкрикивать моё имя: сначала несмело, будто пробовали его на вкус после семи лет молчания, потом громче, сильнее. «Иса! Иса! Хранительница! Госпожа Иса! Иса Ревейн!» Они кричали так, что у меня под кожей шёл жар. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то хватал соседей за плечи, будто не верил, что всё это происходит наяву. Женщина с седыми волосами упала на колени и прижалась лбом к моей ступени. Пьяница из соседнего квартала разрыдался в голос и стал бить себя кулаком в грудь, повторяя: «Она вернулась… она вернулась…»

А потом из толпы выбрался Джулиан. Мальчишка ещё, по сути, но с глазами человека, который слишком рано увидел тьму. Он подошёл почти вплотную к ступеням, посмотрел на меня снизу вверх так, будто видел впервые не женщину, а знамя, и вдруг опустился на одно колено.

Но следом за ним начали опускаться и другие. Сначала несколько человек, потом десятки, потом почти вся площадь. Кто-то вставал на колено, кто-то просто кланялся, кто-то прижимал руку к груди, кто-то рыдал, не скрывая слёз.

— Госпожа Иса, — сказал Джулиан громко, и голос его сорвался от волнения. — Мы верим тебе. Мы всегда верили.

Я смотрела на них, и в горле стоял ком, который я отказывалась признавать. Я не плакала. Не умела. Не здесь, не сейчас. Но внутри что-то всё-таки дрогнуло — так, как не дрожало уже очень давно.

Я медленно спустилась со ступеней и подошла к Джулиану, положила ладонь ему на плечо.

— Поднимись, — тихо сказала я. — Не вставайте передо мной на колени. Встаньте рядом со мной.

Он поднял голову. В глазах у него стояли слёзы.

— До конца, госпожа.

— До конца, — повторила я.

И толпа подхватила: сначала ближние ряды, потом дальние: «До конца! До конца! До конца!» Крик прокатился по площади, ударился о стены старого храма, понёсся по переулкам, и в эту секунду я поняла, что назад дороги уже нет. Совсем.

Когда я вернулась в штаб-квартиру, ноги у меня гудели так, будто вместо костей в них залили расплавленный свинец. Но внутри было странно тихо, будто буря наконец выбрала направление.

Дэрек сидел за столом, разложив перед собой бумаги, будто находился не в моей квартире, а в собственном военном кабинете. Услышав, как хлопнула дверь, он поднял голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, быстро, слишком внимательно, и задержался на глазах.

— Тяжёлый день? — спросил он.

Я нахмурилась, сбрасывая плащ на спинку стула.

— С чего ты взял?

— У тебя лицо человека, который только что выиграл битву и тут же понял, во что она ему обошлась. — Он чуть склонил голову набок. — И я видел Джо несколько часов назад, когда он выходил отсюда. Этого достаточно, чтобы сложить остальное.

Я опустилась на стул напротив.

— Это не твоё дело.

Он не стал спорить, не стал давить, и почему-то это раздражало сильнее, чем если бы он полез с расспросами.

— Но я рад, что ты вернулась целой, — сказал он.

Я хмыкнула.

— Что ты тут уселся?

Он взял со стола один из листов и протянул мне.

— Королева подписала указ утром. Место в совете выделено. Тебе — как хранительнице Нижнего города.

Я выхватила бумагу и пробежала глазами строки. Официальная печать. Подпись. Формулировка, от которой меня почти передёрнуло: «Хранительница Нижнего города». Я медленно подняла взгляд.

— А тебе?

— А мне, — сказал Дэрек, и уголок его рта едва заметно дрогнул, — как советнику по особым поручениям при дворе Арсама.

— По особым поручениям? — переспросила я. — Звучит так, будто ты придумал себе титул, который позволяет делать всё, что вздумается.

— Именно. — Он кивнул. — Именно для этого я его и придумал.

Я откинулась на спинку стула, всё ещё сжимая указ.

— Когда первое заседание?

— Через три дня.

Я закрыла глаза. Три дня до того, как мне придётся войти в зал совета не как дочери покойного мастера над монетой — с вежливой улыбкой, пустыми разговорами и чаем в зимнем саду, а как хранительнице Нижнего города. Той, кого эти же люди вчера были готовы разорвать на куски.

— Я не готова, — сказала я честно. — Сидеть с ними за одним столом, говорить с ними, смотреть в глаза тем, кто ещё вчера рукоплескал моей казни…

— Ты знаешь то, чего не знает ни один человек в их совете, — перебил Дэрек. — Ты знаешь, как выживают те, кого они списали со счетов. Знаешь, как звучит голод, как пахнет страх, как быстро человек продаёт душу за мешок муки и как долго потом ненавидит себя за это. И ещё ты знаешь их мир — мир знати — не хуже меня. Но теперь ты войдёшь туда не с поклоном, а с голосом. Этого достаточно. Остальному я тебя научу.

Я вскинула глаза.

— Как щедро.

Он уже повернулся к двери, но у самого порога остановился.

— Иса.

— Что?

Фойверс обернулся и в его разноцветных глазах опять мелькнуло что-то тёмное, непонятное, от чего хотелось одновременно насторожиться и подойти ближе, чтобы рассмотреть.

— Ты назвала меня никем, — сказал он.

Я прищурилась.

— И что? Будешь теперь носить это как личную трагедию?

— Нет. — Уголок его рта дрогнул. — Просто скажу спасибо.

— За что, во имя всех богов?

Он помолчал долю секунды — ровно столько, чтобы я успела разозлиться.

— Ты назвала меня никем, — произнёс он наконец. — Значит, у меня ещё есть пространство для роста в твоих глазах.

Я уставилась на него.

— Ты невыносим.

— Знаю.

— Самодовольный бастард.

Он должен был улыбнуться, так же легко, как обычно, отмахнуться или бросить что-то колкое в ответ, чтобы снова вывести меня из себя, но он не сделал ни одного из этих привычных движений. Вместо этого Дэрек чуть склонил голову, и в его разноцветных глазах мелькнуло что-то тёмное, почти задумчивое.

— Забавно, — сказал он тихо. — Ты защищаешь бастардов в Нижнем городе. Отдаёшь им еду, кров, оружие, последнюю надежду. Те, кто родился не в тех постелях, для тебя — люди. Ты готова драться за них. Умирать за них. Но стоило мне появиться, и вдруг это слово становится оскорблением.

Я замерла. Он не повысил голос, не сделал шаг ко мне. Просто стоял у двери и смотрел так спокойно, что было хуже любого упрёка.

— Я не пытаюсь тебя задеть, Иса, — продолжил он. — Я просто замечаю. Ты готова принять любого бастарда в этом городе кроме меня.

— Это другое, — выдохнула я.

— Как это?

Я открыла рот и не нашла, что сказать. Потому что он был прав. Чёртов ублюдок, он был прав. Я действительно использовала это слово против него, хотя для меня оно никогда не было оскорблением, когда я слышала его в переулках Нижнего города. Но почему-то он был для меня другим.

— Ты просто бесишь меня, — сказала я наконец хрипло.

— Это я уже понял. — Он чуть усмехнулся. — Но будь осторожнее, Иса. Ты можешь называть меня бастардом сколько угодно, я слышал это слово столько раз, что оно перестало царапать кожу. Но если ты используешь его, чтобы поставить между нами стену… задумайся, от кого ты на самом деле её строишь.

Он снова взялся за дверную ручку, и я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он уходил вот так, оставляя меня с этим вопросом, который я не могла выбросить из головы.