Прекрасное сияние утренней росы

Я внимательно рассматриваю свои руки, покрытые рубцами, давно привыкшие держать лук и рукоять клинка. Эти руки предназначены для битв, а не для шелков и драгоценного нефрита дворцовых покоев.

«Он подозревает меня, — понимаю я горько. — Он пытается найти во мне след возможного предательства».

Но разве способна настоящая шпионка пролить свою кровь за чужие земли?

Я крепко сжимаю кулаки, чувствуя боль в правом плече — живое напоминание о событиях недавней битвы.

Пусть думает обо мне что угодно. Пусть продолжает искать во мне врага.

«Если ты ищешь во мне врага, принц Ли, значит, ты ослеплён собственными страхами».

Следующий день прошёл для меня рядом с лекарем Хуа.

Мы бродили по лесному краю, собирая целебные растения там, где снежный покров отступал, открывая взору чёрную мокрую почву земли. Затем мы возвращались обратно в полевой шатёр, где дым стоял коромыслом от ароматов распаренной полыни и ароматного имбиря, создавая густой запах лечебной травяной смеси. Такие привычные, простые занятия успокаивающе действовали на мою душу, позволяя ненадолго позабыть обо всём ужасе войны и резне.

Прошла неделя с момента возвращения императорской армии из похода. Мой организм постепенно восстанавливался после полученных травм

Никогда бы не подумала, что потери окажутся настолько велики. Становилось страшно смотреть на опустевший лагерь. Между шатров царило гнетущее молчание, которое казалось тяжелей любых криков и стонов раненых солдат.

Чэнь Гана я не видела с тех пор, как он покинул заставу вместе с армией.

Сначала я не придала этому значения. Думала, он ранен. Или в дозоре. Может занят… Солдат всегда есть чем занять. Но дни шли, а он так и не пришел.

Я не видела его коренастой фигуры у костра. Не слышала его низкого, чуть хрипловатого смеха. Никто не оставлял у входа в мой шатёр краюху хлеба.

Спрашивать о нём у принца я не решалась, поскольку его ледяной и проницательный взгляд пугает меня сильнее любого клинка врага. Но причина даже не в страхе… Больше я боялась его ответа. Боялась, что он скажет: «Твой друг погиб. Забудь».

Я надеялась, что он просто ранен… Небольшое ранение.

Я пошла к его товарищам, к тем, кто жил бок о бок с ним в одной палатке.

Они сидели у костра в конце лагеря. Переглянулись. Раньше жизнерадостные и открытые, сейчас их лица стали сумрачно-суровыми. Стоит мне произнести имя Чэнь Гана, время будто останавливается, застывая неподвижностью холодной зимы.

Один из них, довольно молодой, с обветренным лицом и шрамом через всю щёку, покачал головой.

— Так, ты к Чэнь Гану, — говорит он.

Я киваю.

— Нет его, — говорит другой. — Нет и не будет.

— Что значит — нет? — мой голос звучит резче, чем я хотела.

Они снова переглядываются.

Шрам на щеке у молодого солдата дёрнулся, он сжал челюсть.

— Он переметнулся, — говорит юноша. — На сторону врага.

Один из воинов отворачивается, даже не поднимая глаз навстречу моему взгляду, и произносит слова, от которых замирает сердце:

— Чэнь Ган… Оказалось, он перешёл на сторону противника сразу после завершения операции наших войск. Вероятно, он с самого начала был предателем.

Мои ноги становятся ватными, голова кружится. Мир резко переворачивается вверх ногами, и земля уходит из-под ног.

— Что?! — едва слышно вырывается из моих губ. А они продолжают говорить, и каждая фраза падает подобно тяжёлым камням в бездну безответности.

— Всё произошло внезапно и неожиданно быстро. Многие погибли, другие попали в плен. Никто пока не знает, какая судьба ждёт оставшихся в живых… Это его вина…

Неужели Чан Ган действительно был врагом? Ведь он казался таким искренним! Единственным моим близким человеком здесь, в грубом мужском окружении, оставался именно он. Именно этот человек подбадривал, когда мне было плохо. Его тёплая добрая улыбка запечатлелась в моей памяти.

— Не может быть, — шепчу я.

— Может, — усмехается один из солдат. В его глазах — горечь. И злость, которая остаётся после предательства. — Мы все видели. Когда отряд достиг цели и готовился к решающему удару, он исчез. А наутро враг знал все наши планы. Они устроили засаду. Мы выжили чудом — только потому, что его высочество почуял неладное и изменил маршрут.

Он сплюнул в снег.

— Чэнь Ган ушёл к ним. Может, его завербовали давно. Может, он всегда был шпионом. Не знаю. Но теперь он враг.

Я слушала, чувствуя, как внутри всё превращается в лёд.

Чэнь Ган — шпион?

И именно он оказался единственным другом в этом суровом, чужом лагере.

Стоя посреди лагеря, окружённая людьми, я ощущаю себя совершенно чужой этому месту. Картинка прошлого всплывает в сознании — образ спокойного Чэнь Гана исчезает, уступая место жестоким подозрениям. Мог ли он так хорошо притворяться ради исполнения тайного замысла? Или его дружеская улыбка была всего лишь фальшивой маской?

Лёгкий ветерок колышет пряди волос, играя ими, словно струнами лютни, но ощущение мороза пропадает. Внутренняя пустота заполняет всю грудь, лишив её тепла жизни.

Поднимаю взор к небесам. Сегодня оно такое же тусклое и равнодушное, как и мое внутреннее состояние.

Но что же делать дальше? Как убедить его высочество в своей полной лояльности и чистоте намерений? Победа над главным неприятелем генерала кажется теперь сомнительной, воспринимаясь принцем исключительно как элемент коварного вражеского замысла.

Сжимаю пальцы в кулак так сильно, что ногтевые пластины больно впиваются в кожу ладоней. Резкая физическая боль возвращает сознание ясности мысли.

Я возвращаюсь в шатёр. Сажусь на циновку.

Смотрю на огонь — угли догорают, тени пляшут на стенах. Этот танец теней успокаивает совсем немного. Всё проходит. Боль пройдет. Радость со временем испарится. И любовь не вечна. Остаётся только огонь.

У меня нет даже воспоминаний. Только пустота.

Почему Чэнь Ган сделал это? Из-за денег? Или он с самого начал был из армии государства Да Чэнь?

Весь мир сузился до одной-единственной мысли, что грызёт меня острее крысиной стаи.

Я постоянно думаю о том, каким взглядом, жестом или словом дала принцу повод заподозрить во мне врага? Неужели моя дружба с Чэнь Ганом была настолько очевидна, что бросила тень и на меня? Или, быть может, мои собственные умения, выпестованные неведомым прошлым, стали моим приговором?

Шпион...

Слово это липкое, как болотная тина. Оно пачкает всё, к чему прикасается.

Аппетит умер вместе с доверием. Лучше отдохнуть. Лучше думать о настоящем. В нём нет призраков прошлого и нет страха перед будущим. В нём есть лишь звон стали, скрип тетивы и дыхание ветра.

Я поднимаюсь и выхожу из душного шатра на воздух. Ночь опускается на заставу, укрывая её звёздным пологом. Я смотрю на эти холодные, далёкие звёзды.

Напротив небрежно стоит принц, прислонившись к опорному столбу шатра. Его руки скрещены на груди, и в этой позе сквозит не расслабленность, а хищная собранность леопарда, готового к прыжку. На нём надет чёрный парчовый халат, расшитый узором из круглых цветов. Тяжёлая ткань мягко переливается в тусклом свете луны, подчёркивая стройность его фигуры.

В этом неверном, призрачном освещении, его изящное, словно выточенное из белого нефрита лицо казалось почти зловеще прекрасным. Высокие скулы, прямой нос и твёрдая линия подбородка — всё в нём говорит о власти и благородной крови. Чёрные глаза, как бездонные озёра в горах.

Мои пальцы невольно сжались в кулаки. Он следит за мной? Наблюдает из тени, как охотник за своей добычей? От этой мысли внутри поднялась буря.

— Ваше высочество!

Мой голос звучит громко. Услышав это прямое обращение, он едва заметно вздрагивает. Я вижу, как он удивлённо приподнял густые, чётко очерченные брови. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на... растерянность? Словно он не ожидал, что я так резко с реагирую.

Он отрывается от опоры и делает шаг вперёд, выходя из густой тени в полосу лунного света.

— Мо Цинчжао, — его голос тихий и ровный. — Ты так громко приветствуешь меня. Неужели я напугал тебя?

Он подходит слишком близко, медленно, словно хищник. Я чувствую запах его одежды — смесь морозного воздуха, дорогого шёлка и едва уловимого аромата сандала. Он поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. Его бездонные, чёрные как ночь зрачки, в которых отражается волшебное сияние луны. В них нет прежней холодности, лишь глубокая, непостижимая тьма, в которой так легко утонуть.

Он слегка приподнимает уголок губ. Это не улыбка, а лишь её тень, но она преображает его лицо, делая его почти пугающе прекрасным.

— Нам пора поговорить, Мо Цинчжао, — произносит он, и моё имя в его устах звучит не как приказ, а как признание.

Его голос бархатный, обволакивает меня, лишая воли. Он делает ещё один шаг, и теперь нас разделяет лишь вдох. Я чувствую жар, исходящий от его тела.

— О чём вы хотите поговорить, Ваше Высочество? — мой голос предательски дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость.

Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, и я забываю, как дышать. Весь мир сужается до его глаз, до его запаха, до его близости.

— О том, что ты скрываешь, — шепчет он, и его дыхание касается моей щеки. — И о том, что я должен знать. Может ты хочешь мне что-то рассказать?

Он протягивает руку и, почти невесомо, касается пряди моих волос, выбившейся из причёски. Этот простой жест обжигает сильнее раскалённого железа.

— Я... Я не понимаю, о чём вы, — пытаясь отступить, но позади лишь опорный столб шатра.

Он не даёт мне пути к отступлению, упираясь рукой в дерево над моей головой. Мы заперты в этом маленьком пространстве наедине.

— Ты держишь меня за дурака, — его голос становится глубже. — Думаешь, я слеп? Ты рисковала жизнью ради людей, которые тебе никто. Почему?

Его пальцы скользят по моей скуле, и я закрываю глаза, не в силах сопротивляться этому сладкому плену.

— Я не понимаю, — шепчу я, чувствуя, как моё сердце готово выпрыгнуть из груди.

Он наклоняется ещё ниже. Его губы почти касаются моего уха.

— Кто ты такая? — выдыхает он. — И с кем ты виделась, пока мы были на границе?

Глава 6

«Цепь, которую можно разорвать, не удерживает даже птицу. Но цепь, которую боятся разорвать, удерживает дракона».

(Из древних наставлений клана Нин)

— Я ни с кем не виделась, — говорю я уверенно, хотя сердце стучится тревожно, словно чувствует приближение опасности.

Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю подумать. Они звучат жалко, неубедительно, как мольба, а не оправдание. Я ненавижу себя за этот тон, за эту слабость.

Лицо принца застывает в каменной неподвижности. Проходит несколько секунд. Напряжение нарастает, заполняя пространство между нами незримым давлением.

И вот, внезапно он делает резкий шаг вперёд, протянув руку. Она молниеносно хватает моё запястье железной хваткой, которой невозможно сопротивляться. Ощущение паники охватывает тело, ноги перестают слушаться. Сильный рывок направляет меня прямо навстречу принцу, который стремительно увлекает меня внутрь шатра. Стены тяжёлых полотнищ мгновенно опускаются позади, отделяя нас от внешнего мира и оставляя снаружи всю возможную помощь.

Того человека, которого я видела вчера, больше нет. Нежность исчезла бесследно, уступив место холодному и жестокому воину. Лицо принца становится жёстким, непроницаемым, взгляд устремлён далеко за пределы обычного понимания человеческих эмоций. Сейчас он кажется почти чужим существом, способным сломить волю целой армии одним своим взглядом.

С огромной силой он толкает меня к центральной колонне шатра, притискивая так крепко, что ощущение давления вытесняет весь оставшийся воздух из моих лёгких. Воздух свистит в ушах, тело парализовано. Рука принца скользит вверх по моему телу, останавливаясь на горле. Пальцы напряглись, сдавливая шею до состояния мучительной боли. Кажется, что мои кости могут хрустнут, но он удерживает именно такую степень силы, при которой остаётся шанс выжить, испытывая невыносимое давление чужой власти.

Наклонившись ко мне ближе, его высочество шепчет едва слышно, однако каждое слово врезается острее лезвия меча.

Он прижимается к моему уху.

Я чувствую его горячее, прерывистое дыхание. Касание губ, почти нежное, если не знать, что его рука сжимает мою шею.

— Не делай из меня идиота, — шепчет он. — Разве ты не заметила, что за тобой следят? В этом лагере есть глаза и уши, которые не принадлежат нам. Они пришли вместе с солдатами, которых прислали из столицы… Только вот отношения к империи Цинь никакого они не имеют. Но по какой же причине они следуют только за тобой?

Хватка немного ослабевает, позволяя мне вдохнуть судорожно кислород, ощущая вкус свободы снова.

Я молчу.

Потому что не знала. Потому что не замечала ничего… Или не хотела замечать. Мои чувства, моя интуиция, подвели меня... Я не смотрела по сторонам. Я смотрела только вперёд.

— Если бы хотели тебя убить — убили бы. Я разве не прав?

Я делаю судорожный вдох. Воздух обжигает лёгкие, но это сладкая боль. А принц все продолжает говорить:

— Ты жива. Значит, ты им нужна. Вопрос — зачем?

Глядя в эти чёрные глаза, я чувствую ледяной ужас, пронизывающий каждую клеточку тела. Внутри них нет ни сочувствия, ни тепла, только неприкрытая подозрительность и настороженность.

Голос дрожит от волнения, когда я отвечаю еле слышно:

— Я... Совсем не должна... Оправдываться перед вами...

Принц улыбается горькой ухмылкой, полной горечи и презрения одновременно.

— Не должна? Твоя жизнь продолжается исключительно благодаря моей милости. Дышишь этим воздухом ты лишь потому, что я разрешаю. Если я увижу в тебе змею, которую тепло приютил на собственной груди, — его пальцы вновь сжимаются, отчего мир моментально теряет цвета и становится тёмным. — …В таком случае я безжалостно убью тебя.

Он бросает мою руку столь же быстро, как и схватил минуту назад. Ноги отказывают служить, и я беспомощно съезжаю вдоль колонны на землю, жадно ловя кислород широко открытым ртом. Мужской силуэт возвышается надо мной с выражением омерзительного недовольства.

— Ничего не хочешь мне объяснить? — принц смотрит на меня. — Ты ведь искала Чэнь Гана сегодня. Не так ли?

Я не отвожу взгляда.

— Искала, — говорю я. — Мы были товарищами. Я должна была узнать, жив ли он.

— Жив, — принц усмехается. В его усмешке горечь. — И переметнулся к врагу. Ты знаешь это.

— Знаю.

Он молчит. Смотрит на меня. Я смотрю на него.

— Ты глупая, Мо Цинчжао, — наконец говорит он. — Или хорошо умеешь притворятся.

На мгновение принц замолчал, о чем-то размышляя.

— Если ты связана с ним, если ты шпионка, то я убью тебя своими руками. Не потому, что жесток. Потому что не могу позволить себе роскошь доверять. И тем более, врагу.

— Я не враг, — говорю я.

— Пока у меня нет доказательств, — он делает шаг ко мне, и опускается, облокотившись рукой о колено. Он не отводит взгляда. — Если ты лжёшь — боги будут свидетелями твоей смерти.

— Они и так свидетели, — шепчу я.

Он усмехается.

В последнее время я увлеклась. Я, словно глупый мотылёк, полетела на обманчивый свет пламени. Я расслабилась и доверилась. Повелась на ту хрупкую заботу, которую мне даровали, позволила себе на мгновение поверить, что в этом мире, пропитанном кровью и предательством, есть место для тепла. Я совсем позабыла, насколько этот мир жесток и неблагодарен.

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и смотрю прямо в глаза принцу. В моём взгляде больше нет ни покорности, ни страха — лишь холодная, стальная решимость. Он что-то увидел в глубине моих зрачков, и его лицо, на мгновение, изменилось. Маска безразличия треснула, обнажив удивление.

Я больше не стану доверять никому. Эта мысль — не просто решение, а клятва, высеченная на сердце.

Не поведусь на нежность и ласку, ибо они — лишь оружие, более смертоносное, чем отравленный клинок. Улыбка может быть западнёй, а тёплое слово — сетью, сплетённой для поимки добычи.

Я одна. У меня нет никого. В этом мире я — лишь тень, ветер, проходящий сквозь пальцы.

Но у меня есть цель.

Я всё ещё должна узнать о своём происхождении. Должна сорвать завесу с той тьмы, что поглотила мою память. Узнать, кто пытался убить меня, и откуда я родом. Ответы лежат где-то во тьме моего прошлого, и я вырву их оттуда, чего бы это ни стоило. Я должна отомстить, а для этого мне нужно сохранить свою жизнь.

Пусть принц подозревает.

Я больше не жертва.

Принц долго смотрит на меня, его лицо, как непроницаемая маска из нефрита. В шатре висит такая тишина, что я слышу, как потрескивает фитиль догорающей свечи. А затем его высочество внезапно тихо смеётся. Это не смех радости, а горькая, едкая усмешка, от которой по спине пробегает холодок.

— Я пока не убью тебя, но и никуда не отпущу, Мо Цинчжао, — его голос звучит обманчиво мягко, но в нём скользит, что-то опасное. — Ты — загадка, которую я намерен разгадать. А мои загадки я предпочитаю держать там, где могу их видеть.

Я встречаю его взгляд без малейшего уступчивого намёка. Мой страх сгорел в огне его жестокости, оставив после себя лишь холодный пепел.

Из последних сил встаю на колени, стараясь не поднимать взгляда на принца. Прохладный ночной ветер колючими иглами впивается в разгорячённое лицо, но чувства отчаяния и гнева остаются такими же горячими, будто пламя огня опалило грудь изнутри.

— Если я захочу уйти, вы меня не удержите, ваше высочество! — мой голос звучит ровно и твёрдо. В нём нет вызова, лишь констатация факта. — Я не ваша вещь, не ваша пленница. И моя верность не принадлежит вашей прихоти.

— Ты самоуверенна, — он усмехается снова, но в этой усмешке, уже не злость. Что-то другое. Принц встает следом, загораживая мне путь. — Продолжаешь бросать мне вызов.

— Я не бросаю вам вызов, — говорю я. — Я просто говорю правду.

— Правду? — он поднимает бровь. — Ты, у которой нет прошлого, нет имени, нет памяти, говоришь мне о правде?

— У меня есть имя, — я смотрю ему прямо в глаза, и разворачиваюсь, чтобы уйти. — Вы сами дали его мне. Мо Цинчжао. Чёрное прекрасное сияние.

— Ты необычная женщина, Мо Цинчжао, — тихо говорит он. — Я узнаю, кто ты, даже без твоей помощи!

Я уже почти скрылась за пологом своего шатра, когда его голос настиг меня, не терпящий возражений.

— Отдыхай, Мо Цинчжао. Завтра ты вместе со мной отправишься в столицу.

Его слова падают, как приговор, тяжёлые и неотвратимые. Я замираю, не успев переступить порог. Столица. Сердце Империи, где каждый камень — свидетель интриг, а каждый взгляд может быть последним.

Я медленно оборачиваюсь. Моё лицо — маска спокойствия, но внутри бушует ураган.

— В столицу? — мой голос звучит ровно, без единой эмоции.

Принц стоит на том же месте, где я его оставила, скрестив руки на груди. Легкий ветер треплет его волосы, играет с полами халата, но сам он неподвижен.

Он кивает, не сводя с меня своего пронизывающего взгляда.

— Именно. Будешь под моим взором, — продолжает он. — Так мы быстро выясним, что ты скрываешь. Ты будешь жить во дворце. Под надёжной охраной.

Я смотрю в его чёрные глаза.

«Под надёжной охраной... Под замком.»

Я чувствую, как невидимые цепи смыкаются вокруг меня. Это не забота. Это плен, облачённый в шёлк и парчу. В столице я буду беззащитна. Там у меня нет ни друзей, ни союзников. Я буду одна против всего мира интриг и дворцовых пауков.

— А если я откажусь? — я вскидываю подбородок, бросая ему вызов.

Его улыбка становится шире, но в ней нет тепла.

— У тебя нет выбора, Мо Цинчжао. Я спас твою жизнь... Дал тебе имя... Теперь ты — моя. И я буду распоряжаться твоей судьбой так, как сочту нужным.

«Птица в золотой клетке никогда не будет свободна, даже если клетка украшена драгоценностями».

Вот она, моя судьба. Быть запертой в золотой клетке дворца, пока он будет искать ответы на вопросы, которые я сама боюсь себе задать.

Я смотрю на него долгим, тяжёлым взглядом. В нём нет больше ни страха, ни покорности.

— Как прикажете... Ваше Высочество.

Я склоняю голову в формальном поклоне и, не дожидаясь его ответа, выхожу из шатра в ледяную ночь. Звёзды над заставой кажутся далёкими и безразличными.

Я выпрямляю спину и иду вперёд. «Путь в тысячу ли начинается с первого шага».

Даже если бы я могла сбежать, мне некуда идти. Моя душа — чистый лист, исписанный лишь болью и обрывками снов. Я ничего не помню из своего прошлого.

Я знаю только его... Принца Ли Цзинъюаня. Того, кто подарил мне жизнь, вытащив из когтей смерти. Он — мой единственный знакомый берег в бушующем море.

Но я не позволю помыкать мной, как вздумается. Я не кукла и не разменная монета в его политических играх. Его подозрительность — это кандалы, которые я рано или поздно разобью.

Я скоро всё вспомню. Память — это клинок, который рано или поздно вернётся в мои руки. И пусть Небо будет свидетелем: я верну все, даже если лишусь своей жизни.

***

Этой ночью мой сон оказался тревожным и неспокойным. Мне снилось нечто тяжелое и липкое, словно трясина, засасывающая ноги, давящее дыхание, будто воздух застыл тяжелым туманом над полем незадолго до сильной грозы. Во сне царило пламя. Это был вовсе не привычный домашний очаг, дарящий тепло и уют. Огонь казался диким зверем, ненасытной стихией, поглощающей всё вокруг. Его языки жадно лизали стены чужого мне дома, превращаясь в исступленное алчное свечение, выжигавшее пространство и время.

Ощущение ожога терзало мою сущность глубже физической кожи — оно проникло внутрь души, сжигая её изнутри. Стихия пылающего хаоса окружала меня со всех сторон, её жар становился невыносимо горячим, почти раскаляющим воздух до жидкого состояния, заставляя мои лёгкие отчаянно хвататься за спасительный глоток кислорода.

Но тут во мраке послышалось зовущее меня имя. Имя звучало непривычно, казалось бы совсем иным, нежели моё настоящее имя Мо Цинчжао. Оно трепыхалось где-то глубоко внутри сознания, будто рядом находился ключ, открывающий дверь давно забытых воспоминаний, однако его значение оставалось скрытым и невнятным. Каждый раз, когда я хотела приблизиться к этому таинственному голосу, пламя резко усиливалось, разрывая нашу связь вновь и вновь.

Я очнулась, вся покрытая холодной испариной. Грудь болезненно сжималась от резких ударов сердца. Тишина и тьма моего шатра теперь ощущались особенно контрастно по сравнению с пережитым кошмаром. Сноведение исчезло, оставив странную горечь дыма на моих губах и тяжёлый комок тревоги в груди. Обняв себя обеими руками, я тщетно старалась успокоить нервную дрожь.

Что означал этот странный сон? Было ли это простое отражение переутомления и усталости или проблески истинных событий моей жизни?

Я взглянула на собственные ладони — кожа выглядела целой и неповреждённой, хотя воспоминания продолжали жить своей собственной жизнью: пальцы хранили отчётливое ощущение несуществующего жара, который уже давно миновал, но оставался живым и настоящим в памяти тела.

Корни моей судьбы, кажется, погибли в том далеком пожаре. Пока эта боль живёт во мне, я обязана продолжать поиски истины.

Я поднимаюсь с ложа и направляюсь к выходу из шатра. Отодвинув полог, ощущаю свежесть утреннего воздуха, пропитанного запахом кострища и холодной земли. День обещает быть ясным.

Уже сегодня я отправлюсь в столицу империи Цинь. Возможно, именно там, среди запутанных политических игр двора и старинных тайн императорских покоев, удастся найти следы сожжённого прошлого и узнать наконец, чьё имя призывал меня из глубины адского пламени.

Слова лекаря Хуа вновь звучат в моём сознании. Он говорил, что яд в моей крови запечатан, но снять эту печать могут только старейшины клана Нин.

Моё собственное происхождение, мою тёмную семейную историю связывают невидимой цепью именно с кланом Нин.

Однако память неожиданно возвращает меня к другой важной детали, произнесённой усталым голосом Хуа-ши. Он случайно проговорился, упомянув кого-то близкого себе внутри клана, кто когда-то спас ему жизнь.

А что, если попытаться вновь обратиться к нему за помощью?

Эта идея подобна маленькому, настойчивому росточку молодого бамбука, который медленно, но упорно проталкивается через каменную преграду. Вполне вероятно, что истинный ключ к раскрытию тайны находится прямо здесь, на этой самой заставе, в старческих руках лекаря Хуа. У него есть знания, гораздо большие, нежели он открыто признаётся. Это чувство невозможно игнорировать.

Если я действительно принадлежу клану Нин, если их кровь и их загадочное проклятие струятся во мне, значит пока, Хуа-ши, единственный мостик, соединяющий меня с утраченным прошлым.