Стальной орел. Индия и слоновая кость

Октавия доковыляла до него. Опустившись на колени — жест абсолютной интимности и покорности, который она позволяла себе только наедине, — она положила его тяжелую, грязную голову себе на грудь. Ее сердце билось ровно и спокойно.

— Ты бы не упал, — сказала она, перебирая его слипшиеся от пота волосы. — Потому что сзади стоял Сталкер. А в его руке был кинжал. Я видела краем глаза. Если бы твоя рука дрогнула настолько, чтобы это заметили солдаты или писцы, он бы воткнул клинок тебе под лопатку, списал это на солнечный удар и продолжил церемонию сам. Держась твоей мертвой рукой за мастерок. Так что гордись, муж мой. Ты победил сегодня не только Индию. Ты победил собственную физиологию на глазах у пяти тысяч свидетелей. История любит красивые жесты, совершенные людьми с переломанными костями.

Она мягко оттолкнула его и встала. Достала из дорожного сундука флакон темного стекла. Резкий запах макового отвара и вина поплыл по каюте.

— Пей. До дна. Тебе нужно поспать хотя бы два часа, прежде чем мы подойдем к Бенаресу. Завтра нам предстоит принимать делегацию сдавшейся знати. Они будут плакать, рвать на себе одежды и предлагать своих наложниц. Их нужно встречать свежим и жестоким.

Александр послушно выпил густую, приторную жидкость. Горло обожгло огнем. Тепло начало расходиться от желудка к конечностям, гася дрожь и боль в ребрах. Мир стал мягким, податливым.

— Октавия… — прошептал он, когда веки начали наливаться свинцом. — Что мы делаем? Ради чего этот бетон? Там, на берегу… тот жрец. Он смотрел сквозь меня. Мы убили их бога, построили алтарь, а ему все равно. Он уже мертв внутри.

Октавия забрала пустой флакон. Она села рядом, снова взяв его за руку. Ее хватка была жесткой.

— Послушай меня внимательно, брат мой, муж мой, бог мой, — сказала она очень серьезно. — Тот жрец смотрит сквозь тебя, потому что ты для него — землетрясение. Природный катаклизм. Разве можно ненавидеть цунами? Разве просят пощады у лесного пожара? Нет. От него прячутся, а потом приходят на пожарище собирать уголь для кузниц. Мы перестали быть людьми для них, Алекс. И это величайшая победа Рима за последние двести лет. Пока они видят в тебе человека, они могут надеяться договориться, отравить вино или ударить в спину. Когда они видят стихию — они учатся подчиняться законам физики. Закон всемирного тяготения нельзя уговорить. Ему можно только следовать. Мы принесли им гравитацию.

Она наклонилась ниже, ее губы коснулись его уха.

— Сейчас ты уснешь. А когда проснешься, мы будем входить в порт новой столицы. Ты наденешь чистые доспехи. Ты будешь источать силу и здоровье. Ты назовешь их детей будущими гражданами Вечного города. И ты забудешь вкус этого отвара, вкус рвоты в рубке и взгляд того жреца. Забудешь ради мальчика Марка. Ради того, чтобы он правил миром, лежа на шелковых подушках, а не стоя по колено в чужой крови. Понял меня?

Александр хотел кивнуть, но тело уже не слушалось. Маковый дурман взял свое. Он соскальзывал в теплую, беззвучную темноту, где не было ни рек, ни огня, ни ответственности. Последнее, что он почувствовал, была ладонь Октавии, заботливо подложенная ему под щеку, чтобы голова императора не свесилась набок и не испортила царственную осанку даже во сне.

***

Он проспал ровно сто двенадцать минут. Внутренние часы, заведенные десятилетиями войны, сработали с точностью морского хронометра. Александр открыл глаза. Боль в ребрах притупилась, превратившись в тугой, ноющий комок. Во рту стоял мерзкий химический привкус полыни.

Каюта была залита светом масляных ламп. Октавия сидела за столом. Она сменила окровавленный пеплос на строгий лиловый столис сенаторского кроя. Волосы были заново уложены, рана на виске замаскирована тонким слоем свинцовых белил и пудры. Перед ней лежали стопки пергамента. Она писала быстрым, летящим почерком стилосом, периодически макая его в чернильницу.

— Сколько я пропустил? — прохрипел Александр, садясь. Шею ломило.

— Двадцать миль реки, — ответила она, не поднимая глаз. — И одну попытку мятежа среди вспомогательных галльских когорт. Кажется, кто-то нашел в трюме запасы местного наркотика сома-раса. Центурион-виночерпий повесился на собственной портупее. Очень эффективно, сэкономили на трибунале. Я подписала приказ о выдаче двойной порции вина оставшимся галлам. Пусть празднуют закладку фундамента. Сталкер распорядился добавить в вино вытяжку из коры дуба — она нейтрализует эйфорию, оставив только головную боль и жажду дисциплины.

Александр встал. Ноги плохо держали. Он прошел к умывальному тазу из полированной меди. Вода была холодной, почти ледяной. Он плеснул в лицо, смывая остатки сна и смерти.

— Где мы?

— Видишь зарево? — Октавия подошла к нему сзади, встав у другого плеча. Их отражения в меди выглядели парой призраков. Левый глаз женщины превратился в узкую щелочку. Правый уголок рта Александра был опущен вниз от спазма мышцы. — Это Бенарес. Город тысячи огней. Они жгут погребальные костры. Чувствуешь панику? Они думают, что возвращаются воды Потопа. Они ждут Варуну, чтобы смыть нас.

Александр поднял голову. Впереди, за открытым иллюминатором, действительно пульсировало оранжевое небо. Рев великой реки здесь становился глубже, мощнее. «Претор» сбросил скорость, входя в сложный фарватер. Навстречу им двигались корабли флота снабжения — бесконечная змея пузатых транспортов, охраняемых юркими биремами речной гвардии.

Резко, без стука, откинулся полог внутренней двери. На пороге возник Сталкер. Он успел переодеться полностью. Белоснежный хитон инженера сиял чистотой, лишь на сапогах виднелись подсохшие разводы речного ила. Маска респиратора была закреплена на поясе, открывая то самое бледное, бескровное лицо с глазами столетнего старика.

— Сир, — доложил он. — Наблюдатели с марса докладывают: городские ворота Бенареса открыты. Коленопреклоненная делегация высших каст ждет на главной набережной. Они держат в руках гирлянды из белых лотосов. Жрецы предлагают вам омыть стопы молоком священной коровы. Температура молока — сорок градусов, оно идеально подходит для вашей травмы груди, расслабляет диафрагму.

Александр встретился взглядом с легатом. Нормальные человеческие глаза Сталкера смотрели изучающе, холодно. В них не было ни издевки, ни преданности. Лишь профессиональный интерес механика, проверяющего работу сложного агрегата.

— Омывать ноги в молоке, пока мои люди вылавливают из ила полусожженных индусов для крематория? — спросил Император. — Какова глубина фарватера у самых ворот?

— Достаточная для прохода нашей тяжелой артиллерии, сир. Сорок локтей. Мы можем развернуть башни главного калибра параллельно дворцу царя Пора. Одно нажатие рычагов, и мы сметем набережную вместе с их белыми одеждами и священными коровами. Лотосы красиво горят, я видел испытания греческого огня на тюльпанах в Парфии.

Октавия обошла стол. Она двигалась плавно, словно танцуя. В ее руке блеснул золотой кубок, наполненный темно-рубиновым вином. Она вложила его в левую, здоровую руку мужа.

— Принцепс, — ее голос был мягок, но резал слух, как алмазное стекло. — Народ требует зрелищ. Но народ также требует хлеба. Молоко священной коровы — это символ. Символ признания нашей божественной природы. Если ты выльешь это молоко в реку перед камерами хроникеров, ты станешь чудовищем в глазах Запада. Сенаторы в Риме начнут шептаться о твоей неуравновешенности. Нам нужна лояльность избирателей на грядущих выборах цензоров. Выпей. Улыбнись. Дай им облобызать твои сандалии. А вечером, за ужином, когда посол Пора предложит тебе ключи от города, ты прикажешь залить эти ключи в горло их верховному жрецу. Расплавленным золотом. Это будет отличный урок геометрии для местной аристократии.

Александр смотрел на жену, и ледяной ужас понимания, холодный и чистый, окончательно кристаллизовался в его сердце. Он понял главное отличие между собой и ею. Он выигрывал битвы, мучаясь, сомневаясь, пытаясь сохранить осколки человечности. Октавия проектировала мир. Для нее каждый сожженный ребенок, каждая сломанная судьба, каждое унижение врага были лишь переменными в уравнении долгосрочной стабильности. Она любила не его плоть. Она любила Идеальную Империю, для которой его тело было лишь самым эффективным инструментом управления.

— Хорошо, — сказал Александр. Он отпил вина. Оно было сладким, крепким, с нотками смолы. — Готовьте парадный трап. Я выйду к ним.

Он поставил кубок. Металл глухо звякнул о дерево стола.

— Но подготовь и орудия, — добавил Император, поворачиваясь к Сталкеру. Его лицо больше ничего не выражало. Абсолютно стерильная поверхность. — Если хоть одна белая гирлянда коснется моей обуви, я хочу, чтобы дворец Пора перестал существовать. До основания. Используй зажигательные ядра с магнезией. Я хочу видеть этот пожар из своей ванны. И пришли ко мне секретаря. Нужно подготовить текст капитуляции. Начни его словами: «Милостью богов, уставших от ваших молитв…»

Сталкер коротко кивнул. Он позволил себе едва заметную тень улыбки, не затронувшую глаз.

— Будет исполнено, сир. Ваша ванна уже наполняется. Добавлены соли Мертвого моря и экстракт алоэ. Отличное средство для регенерации тканей после компрессионных травм.

Легат развернулся к выходу. У самого трапа он остановился.

— Ах да, Цезарь. Насчет списков рабочей силы. Генетическая комиссия рекомендует исключить из программы депортации на строительство акведуков всех детей с признаками рахита или неправильным прикусом. Некачественный генофонд портит породу будущих граждан. Такие дети пойдут в общую топку вместе с родителями категории «Б». Это сэкономит место в трюмах транспортных флотов и улучшит средний IQ провинции. Я подготовлю списки для подписи госпожи Октавии.

Дверь за ним закрылась с мягким пневматическим шипением. Звук напомнил Александру вздох гигантского зверя, переваривающего добычу.

Император остался стоять посреди разгромленной каюты. Запах паленого мяса, просачивающийся сквозь вентиляцию борта, вдруг стал невыносимым. Он подошел к открытому иллюминатору, вдохнул влажный речной воздух. Впереди, разрывая дымку, показались золоченые шпили Бенареса.

Город пылал. Десятки тысяч погребальных костров сливались в одно сплошное море огня. Индусы сжигали сами себя, предпочитая очистительный огонь пламени Шивы гусеницам римских танков.

Александр глубоко вдохнул ядовитый воздух. Рвотный спазм больше не подступал к горлу. Внутри было пусто, холодно и легко. Стерильно.

Он допил вино до дна.

— Октавия, — позвал он. — Помоги мне надеть кирасу. Ребра болят, но торс должен выглядеть безупречно. Сегодня я буду играть роль Бога-Машины. Покажи им, как выглядит будущее.

Пока Октавия возилась с застежками его доспехов, ловко обходя бинты на груди, Александр смотрел на приближающийся берег. Он больше не чувствовал себя человеком, выигравшим войну. Он ощущал себя деталью ландшафта. Таким же неотъемлемым элементом нового порядка, как те гранитные блоки, что ждали своего часа в трюме.

Битва при Ганге закончилась. Начиналась эпоха цемента.

Глава 28. Романтическое приключение. Столкновение культур

Рассвет над Гангом в этот день пах не смертью.

В течение трех суток после падения Бенареса воздух великой реки представлял собой густую, осязаемую взвесь из жженой плоти, озона и мокрого пепла. Легионеры Четвертого инженерного называли это «духом Сталкера». Запах въедался в бронзу орлов штандартов, намертво оседал в порах кожи и даже выжигал вкус вина, превращая фалернское в жидкую могильную землю. Но сегодня утром муссонный ветер, зародившийся где-то над далеким Цейлоном, принес перемены. Он ударил в паруса императорской речной триремы с такой силой, что затрещали сосновые мачты, и одним резким порывом вымел всю гниль последних недель на юг.

Александр Октавиан стоял на открытой палубе флагманского судна «Пакс-Романа», опираясь голыми лопатками о прохладный тик фальшборта. На нем не было ни лорики сегментаты, ни тяжелого пурпурного палудаментума. Только простая льняная туника цвета неотбеленного полотна, влажная от речного бриза, и кожаные калиги на босу ногу. Император снял доспехи впервые за полгода — с того самого дня, как ступил на замерзшие земли Гипербореи.

Его тело, привыкшее к весу уральской стали, казалось ему сейчас чужим, пугающе легким и хрупким. Под левым соском темнел синяк размером с блюдце — след от удара о бронзовый край переговорной трубы во время прорыва дамб. Ребра все еще ныли тупой, пульсирующей болью при каждом глубоком вдохе, но здесь, под этим неожиданно ласковым солнцем, боль казалась чем-то нереальным. Иллюзией оставленного позади мира.

Рядом с ним, положив узкую ладонь поверх его пальцев, сжимающих теплое дерево, стояла Октавия. Она тоже сбросила имперский панцирь власти. Вместо строгого алого пеплоса сенаторской жены на ней было платье из тончайшего индийского хлопка, окрашенного соком индиго в глубокий ночной цвет. Ткань была настолько легкой, что каждое движение воздуха заставляло ее облегать фигуру, подчеркивая линии тела, которые Александр знал наизусть, но которые умудрялся забывать в грохоте танковых башен. Ее волосы, обычно стянутые в жесткий золотой узел под венцом-диадемой, были распущены. Влажные пряди падали на плечи, пахнущие не миррой и ладаном курилен Сената, а дешевым местным кокосовым маслом, которым ее натерла служанка-индуска час назад.

— Они смотрят на нас, — тихо сказала Октавия, не поворачивая головы. Ее голос звучал низко и чуть хрипло от недосыпа.

Александр проследил за ее взглядом. На левом берегу, там, где мангровые заросли расступались, образуя естественную заводь, стояли люди. Не толпа беженцев, не остатки разбитой армии Пора, а жители ближайшей деревни. Около сотни мужчин, женщин и детей. Они сидели прямо в грязи мелководья, погрузившись по пояс, чтобы спастись от утренней жары. При виде белого силуэта на борту невиданного корабля они замирали, прекращали полоскать белье или чистить медные сосуды. Дети переставали визжать и гонять водяных черепах.

Для них эта трирема не была кораблем войны. После того как Рим стер с лица земли их деревянные форты гидравлическим молотом цунами, а затем предложил старостам выкуп за камни разрушенных святынь, Империя стала для индусов явлением природы. Землетрясением. Наводнением. Чем-то таким же неизбежным и лишенным злобы, как смена времен года. Они смотрели на Императора не со страхом, который парализует волю, а с животным, этнографическим любопытством белых ученых-энциклопедистов, столкнувшихся с редким видом хищника.

— Пусть смотрят, — ответил Александр. Он накрыл руку жены своей. Кожа Октавии была горячей, почти обжигающей по сравнению с холодом, идущим от его собственных костей. — Мы вне их юрисдикции. Сегодня мы — просто два очень уставших человека посреди самой грязной лужи Ойкумены.

Октавия фыркнула. Смех прозвучал непривычно мягко, без привычной политической остроты.

— Посередине лужи, которая стоит нам сорок миллионов сестерциев в месяц только на содержание насосных станций. Алекс, сними руку с моей талии. Если центурион-преторианец увидит, что ты щупаешь жену средь бела дня, он решит, что монархия рухнула, и совершит самоубийство от когнитивного диссонанса.

Император улыбнулся краем губ. Это была первая искренняя улыбка со времен Германии. Он послушно убрал руку, но лишь для того, чтобы переплести свои пальцы с пальцами Октавии.

— Центурионы могут идти к воронам. Приказываю всем свободным от вахты легионерам купаться. Обнаженными. Я хочу слышать плеск воды, а не чеканный шаг. Эта река смыла больше крови, чем выпили все парфянские войны моего деда. Заслужила немного тишины.

Он отдал приказ жестом дежурному офицеру. Тот, секунду поколебавшись между субординацией и абсурдностью ситуации, кивнул дублирующему сигнальщику. Над палубой разнесся звук буцины. Резкий, вибрирующий металлический вопль, который обычно предвещал атаку шагающих танков класса «Химера» или начало децимации, теперь означал разрешение на отдых.

Легионеры, до этого стоявшие вдоль бортов подобно черным статуям, начали оживать. Дисциплина дала трещину, обнажив человеческую усталость. Скифы-наемники, составляющие абордажную команду, первыми повалились на раскаленные доски палубы, стаскивая тяжелые чешуйчатые кольчуги. Греческие моряки-гребцы побросали свои кожаные ремни и с радостными, почти детскими криками полезли по веревочным лестницам вниз, плюхаясь в мутную желтоватую воду Ганга.

Римская военная машина на мгновение превратилась в шумный, бестолковый табор варваров.

Тишина вернулась, но уже другая — живая, наполненная смехом, звоном сталкивающихся амфор и шлепаньем босых ног по дереву. Индусы на берегу, увидев эту сцену массового помешательства железных людей, зашептались оживленнее. Один из мальчишек лет десяти, набравшись храбрости, сорвал с ветки зеленый плод манго и бросил его в сторону корабля. Плод упал в воду далеко от борта, подпрыгнул на волне и поплыл прочь.

— Дикари, — констатировала Октавия, брезгливо глядя на плывущий фрукт. — Бросают еду в грязь. У себя в поместье в Кампании я бы велела высечь садовника за такое отношение к урожаю.

— Оставь его, — попросил Александр. — Пусть плывет. Это первый плод, который никто не сожжет в крематории Сталкера ради экономии угля. Назначаю этот манго памятником демобилизации.

Они замолчали. Солнце поднималось выше, пробиваясь сквозь редеющую дымку. Его лучи косо били по воде, зажигая на поверхности Ганга россыпь золотых монет. Теплый ветер трепал парусину навесов. Где-то внизу, в трюме, мерно и глухо стучало сердце корабля — поршень главной помпы, откачивающий просочившуюся забортную воду. Ритмичный, гипнотический звук, похожий на сердцебиение спящего зверя.

Александр закрыл глаза, подставляя лицо теплу. Впервые за долгое время его разум перестал перемалывать логистические таблицы, дебиторские задолженности провинций и схемы эшелонированной обороны. Мозг, перегруженный терабайтами тактической информации, наконец получил сбой системы. Перед глазами поплыли пятна света, тени от пальмовых листьев на палубе сложились в причудливый геометрический узор. Он почувствовал, как плечо Октавии плотно прижимается к его боку, ища опоры. Она тоже устала нести вес золотого венца.

*«Мы могли бы умереть прямо сейчас*, — лениво подумал Император. — *Просто перевалиться через этот гладкий борт. Вода примет нас. Никакого суда Сената, никаких отчетов для цензоров, никакого запаха горелого мяса из вентиляции. Просто ил и сомы. Тихо».*

Эта мысль принесла не ужас, а странное, почти эротическое облегчение. Избавление.

— Ты скрипишь зубами, — прошептала Октавия, не открывая глаз. — Перестань планировать похороны. У тебя ребра сломаны, а не хребет цивилизации.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю? — спросил он, не меняя позы.

— Потому что последние десять лет я смотрю на твое лицо чаще, чем на свое собственное отражение. Когда ты планируешь парад, твои челюсти расслаблены. Когда считаешь деньги — двигается кадык. А когда думаешь о смерти, твоя левая бровь дергается вот так. — Она кончиком пальца дотронулась до его переносицы. — Мелкая, раздражающая мышца. Выщипать ее тебе, что ли?

Александр перехватил ее руку и поцеловал костяшки пальцев. Сухие, горячие, с едва заметными мозолями от стилоса — единственного оружия, которым она владела в совершенстве.

— Не смей. Эти морщины обошлись мне в половину Парфии. Каждая оплачена кровью Корнелия Лонга.

Упоминание имени друга, которого Октавия отправила добывать серу в жерлах Карфагена, должно было отравить момент. Должно было вернуть лед в их отношения. Но вместо этого Октавия лишь тяжело вздохнула, выпустив облачко пара в теплый воздух.

— Корнелий совершил ошибку в арифметике, Алекс. Он пытался применить этику фермера к работе мясника. Жалость вызывает голод. Если солдат видит, что император плачет над трупом ребенка, солдат начинает сомневаться в правоте своего копья. А сомневающийся копейщик открывает спину. Я спасла жизни тридцати тысячам легионеров, пожертвовав честью одного галла. Это плохая сделка?

— Это эффективная сделка, — глухо ответил Александр. — И именно поэтому от нее хочется утопиться в этой прекрасной, священной луже.

Она открыла глаза. Взгляд Октавии был абсолютно трезвым и ясным, несмотря на бессонную ночь.

— Не смей топиться там, где нельзя построить акведук. Если уж собрался умирать, делай это в Тибре. Столичная канализация нуждается в органическом удобрении.

Исказитель реальности сработал снова. Грань между невыносимым трагизмом и государственным цинизмом смазалась. Александр запрокинул голову и рассмеялся. Громко, раскатисто, пугая чаек, кружащих над мачтой. Октавия присоединилась к нему. Два голоса — низкий мужской баритон, привыкший отдавать команды армиям, и высокий женский альт, ломавший судьбы сенаторов, — звучали над Гангом совершенно неуместно и прекрасно.

Смех иссяк так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую пустоту и легкое головокружение. Александр пошатнулся. Боль в грудной клетке напомнила о себе острой вспышкой. Мир качнулся. Он инстинктивно выставил руку, чтобы опереться о борт, но наткнулся на пустоту.

Октавия среагировала мгновенно. Она всем телом навалилась на мужа, используя свой вес, чтобы удержать равновесие обоих. Ее ногти впились в ткань его туники на спине.

— Стоять, — выдохнула она ему в ключицу. — Демонстрация слабости отменяется. Солдаты смотрят.

— Они плавают голыми в двухстах метрах, — прохрипел Александр, чувствуя, как перед глазами пляшут черные точки. — Им сейчас не до импозантности.

— Мне есть. Я стою рядом с мужчиной, который выглядит так, будто собирается исторгнуть завтрак. Подними подбородок. Дыши носом. Вот так. Медленно. Как будто спускаешь давление в котле.

Она говорила с ним тем же тоном, каким полчаса назад инструктировала старшего механика по поводу износа гребных валов. Этот тон заземлял лучше любых философских бесед. Александр сосредоточился на дыхании, подчиняя диафрагму воле. Черные точки медленно растворились в золотом мареве солнца. Он снова смог различить отдельные капли пота на виске Октавии.

— Спасибо, — сказал он, переводя дух.

— Не благодари. Если ты упадешь, мне придется управлять Империей одной рукой, а второй держать твою дурную голову, чтобы писцы смогли нарисовать убедительный посмертный бюст. Это неэффективное использование рабочего времени супруги.

Она попыталась отстраниться, вернуться к прежней дистанции, но Александр удержал ее. Крепко, настойчиво. Он прижался лбом к ее лбу, закрывая глаза. Чувствовал, как часто бьется жилка на ее шее — единственный признак того, что мраморная статуя Императрицы Рима имеет внутри живой пульс.

— Останься, — попросил он. — Еще пять минут. Просто постоим. Без Рима. Без Индии. Без бетона.

Октавия замерла. Ее руки, только что уверенно державшие его торс, вдруг ослабли и опустились. Она стояла неподвижно, позволяя ему опираться на себя, и смотрела куда-то сквозь его плечо, на розовеющее небо.

— Пять минут, — согласилась она почти беззвучно. — Но если твой личный врач Галл Приск узнает, что я позволила тебе стоять на ветру с компрессионной травмой груди, он прикажет высечь меня на глазах у гвардии. А я плохо переношу публичные унижения, предпочитаю назначать их сама.

***

Время растянулось, потеряв свою линейность. Пять минут обернулись половиной часа. Солнце поднялось на две ладони над горизонтом, сменив золото на слепящий белый свет. Жара становилась плотной, вязкой.

Первым нарушил молчание не человек.

Из-за поворота реки, скрытого стеной сахарного тростника, показалась лодка. Обычная рыбацкая пирога, выдолбленная из цельного ствола дерева. В ней сидел всего один человек — старик. Настолько древний, что его кожа напоминала пергамент, выброшенный на солнце и забытый на десятилетия. Он был абсолютно наг, если не считать набедренной повязки цвета охры и толстого слоя древесного пепла, покрывавшего его тело от макушки до пят. Пепел лежал складками на плечах, осыпался при каждом движении, делая старика похожим на движущуюся гору праха.

Старик не греб. Он позволил течению нести себя, лишь изредка корректируя курс коротким шестом. Его глаза, белые от катаракты, были устремлены не на корабль, а в никуда. Он напевал что-то монотонное, низким, утробным голосом, от которого вибрировал воздух.

Октавия напряглась. Ее позвоночник стал прямым, как лезвие гладиуса.

— Бродячий садху, — констатировала она. — Джайн или шайвит. Судя по количеству пепла — агхори. Пожиратель мертвечины. Прекрасно. Наш пикник привлек местного каннибала-теолога.