Стальной орел. Индия и слоновая кость

Мобильные комплексы «Инферно» теперь перестраивались. Их загрузочные люки закрылись. Вместо них из корпусов начали выдвигаться широкие конвейерные ленты. Машины медленно ползли по полю. Ленты опускались к самой земле, подхватывали спекшиеся комья тел, обломки деревянных башен слонов и брошенное оружие, затягивая этот мусор внутрь чрева. Наверх поднимался лишь легкий серый пепел, который тут же оседал на хромированные детали самих машин.

— Он использует их как топливо, — прошептал Александр, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Для поддержания температуры цикла. Замкнутый круг. Машина ест убитых ею людей, чтобы ехать дальше и убивать новых.

— Это называется эффективностью, — отозвалась Октавия. Она встала рядом, кутаясь в плащ. — Кстати о машинах. Механики докладывают о перегреве турбин. Смесь номер четыре оставляет нагар в соплах. Сталкер предлагает перейти на смесь номер семь. Магнезия и жидкий фосфор. Температура выше, очистка ствола лучше, но токсичность выхлопа исключает присутствие пехоты в радиусе километра. Я подписала разрешение на замену реагентов. Твоим танкам нужно дышать свободно.

В этот момент полог шатра откинулся без стука.

Сталкер вошел внутрь. С него капало. Его черный комиссарский плащ потемнел еще больше от впитавшейся жирной сажи. Респиратор все так же скрывал лицо, но индикаторы на скулах сменили цвет с синего на спокойный изумрудный — системы охлаждения вышли на штатный режим. Легат остановился в центре палатки, оставляя на полу идеальный полукруг грязных следов.

— Операция «Пустошь» завершена на девяносто восемь процентов, сир, — доложил он. Голос вокодера звучал удовлетворенно. — Биомасса переработана. Конвейеры демонтируются. Потери личного состава гвардии при утилизации составили ноль целых две десятых процента — один случай дезертирства. Дезертира скармливают системе последней очереди. Экземпляр упитанный, процесс идет штатно.

Александр смотрел на него невидящими глазами.

— Зачем? — спросил Император. — Зачем тебе понадобилось убивать Корнелия публично? Почему нельзя было просто отправить ему приказ в лагерь?

Сталкер позволил себе паузу. Медленно, с механическим щелчком сервоприводов, он отстегнул фиксаторы на горле и снял маску.

Лицо под ней оказалось бледным, лишенным всякого волосяного покрова. Кожа была туго натянута на высокие скулы. Но самым страшным были глаза. Абсолютно нормальные человеческие глаза светло-серого цвета, окруженные сеткой мелких морщин. Человек, носивший эту маску добровольно, делал это не ради защиты от пепла. Он носил ее, чтобы скрыть тот факт, что он *может* дышать этим пеплом и чувствовать себя прекрасно.

— Потому что милосердие заразно, Цезарь, — сказал Сталкер своим настоящим голосом — тихим, чуть хрипловатым баритоном. — Сегодня вы пожалели бы мальчишек-пращников. Завтра вы посмотрели бы на бесполезность содержания гарнизонов в горах Загроса. Послезавтра Сенат потребовал бы вернуть права собственности потомкам тех парфянских князей, чьи головы насадил на пики ваш дед. Империя размякнет. Сердце Рима сгнило от избытка дешевого хлеба и чужих культов. Я очищаю не только землю Индии. Я провожу дезинфекцию вашей совести. Чтобы править миллиардом душ, вам должно стать скучно от вида крови. Боль должна вызывать у вас зевоту, а не рвоту.

Сталкер сделал шаг вперед. Октавия инстинктивно загородила мужа плечом, но Сталкер даже не посмотрел на нее. Все его внимание принадлежалось Императору.

— Вы думаете, вы завоевываете мир, сир? — продолжал легат, нависая над Александром. — Нет. Мир давно принадлежит законам термодинамики и демографии. Вы просто приводите карту в соответствие с реальностью. Эти леса вырубят. Эту реку перегородят дамбами. Этих богов переплавят в арматуру для акведуков. Моя работа — сделать переход болезненным настолько, чтобы выжившие внуки индусов считали нынешний день Золотым веком по сравнению с тем, что устроил их обезумевший от огня дед. Страх — лучший цемент империи. Прочный, дешевый и огнеупорный.

Сталкер протянул руку. На его раскрытой ладони лежал небольшой латунный цилиндр размером с мизинец. Поверхность металла покрывала гравировка — лабрис, перечеркнутый шестерней.

— Знак Первого Очистителя, — сказал Сталкер. — Традиционная должность времен Суллы, восстановленная вашим указом сегодня утром. До заката мне нужны списки офицеров трибунала, проявивших излишнюю сентиментальность при сортировке пленников. Их имущество пойдет на расширение флота крематориев. Они станут первыми гражданами новой провинции Лакрима — Провинции Слез. Там нет почвы. Только соль и печи старых мануфактур.

Александр перевел взгляд с цилиндра на лицо легата. Он видел перед собой идеальное орудие. Нож, который осознал себя ножом и решил, что именно он держит повара за руку, а не наоборот.

Император взял знак. Латунь обожгла ладонь холодом.

— Какова моя роль, Первый Очиститель? — глухо спросил Александр. Впервые за долгие годы он почувствовал себя не источником власти, а деталью в механизме Сталкера.

— Ваша роль божественна, сир, — губы Сталкера тронула тень улыбки, не затронувшая глаз. — Вы должны стоять на холме. Держать пурпурный штандарт. Улыбаться, когда ветер дует со стороны печей, разнося запах победы. Вы — Солнце. Оно дает жизнь пшенице, но оно же выжигает пустыни. Никто не винит солнце за пустыню. Винят глупцов, решивших построить дом из соломы. Ваши солдаты будут любить вас за силу. Ваши враги будут бояться вас за неизбежность. А историю напишет ваша жена. Напишите хорошую историю, госпожа Октавия. Пусть наши дети читают о том, как мудрый Цезарь принес свет дикарям, забыв упомянуть, что свет этот исходил от погребальных костров.

Сталкер надел маску обратно. Щелчок фиксаторов прозвучал как удар судейского молотка. Развернувшись, он вышел из шатра так же беззвучно, как и вошел.

Некоторое время супруги молчали. Снаружи раздался новый звук — высокий, вибрирующий свист. Это паровые тракторы-тягачи волокли по черной земле разобранные секции гигантской железной дороги. Рим пришел всерьез и надолго. Деревянные рельсы индийских дорог пошли на растопку.

Октавия мягко отобрала у Александра латунный цилиндр. Она подошла к походному сундуку, открыла его и спрятала знак в специальный бархатный ложемент рядом с императорскими инсигниями.

— Поздравляю, любимый, — сказала она, закрывая замок сундука. — Сегодня твой двор стал совершенным. У тебя есть меч, который никогда не ржавеет от сомнений. Это стоило слез одного предателя.

Она вернулась к столу, взяла кисть для письма и окунула перо в чернила.

— Итак, начнем составлять отчет для Сената. Предлагаю заголовок: «О великодушном умиротворении восточных провинций и благотворном влиянии римской санитарии на местный климат». Начнем с описания чудесной погоды, которая установилась после устранения очагов гниения…

Александр молча прошел мимо нее. Он толкнул тяжелую кожаную створку выхода.

Ночь пахла гарью и озоном. Над полем висело багровое марево — остывающая земля отдавала накопленный жар. По черной пустоши, которую полчаса назад топтали сотни тысяч ног, теперь тянулись цепочки огней. Это шли манипулы Четвертого инженерного легиона. Они несли мерные рейки, теодолиты и мотки стальной проволоки.

Они размечали улицы будущего города.

Прямо поверх костей царя Пора центурионы вбивали первые колышки. Где-то вдали, заглушая шум реки, уже рокотали компрессорные станции, готовящие бетон для фундамента Форума.

Александр глубоко вдохнул ядовитый воздух Индии. Рвотный спазм больше не подступал к горлу. Внутри было пусто, холодно и легко. Стерильно.

Он спустился по ступеням трапа прямо в грязь. Поднял комок черного, жирного праха, растер его между пальцами, пока пыль не стала неотличима от грязи на его коже, и пошел туда, где инженеры чертили будущее. Ему предстояло заложить первый камень в основание храма Августу-Освободителю. Алтарь решили поставить точно на месте падения самого большого слона — там, где слой стекла в земле был особенно толстым.

Где-то высоко в небе, невидимый за облаками сажи, пролетел патрульный цепелин, неся ночную стражу над уснувшей навсегда Индией.

Глава 27. Штурм. Прорыв обороны Ганга

Рассвет над Гангом не принес прохлады. Он пришел вместе с липким, густым туманом, который пах не лотосами и священным дымом, как обещали жрецы в своих глиняных табличках, а мокрой ржавчиной, озоном от статического электричества и сладковатым смрадом разложения — запахом дельты великой реки, переваривающей саму себя.

Александр Август стоял на открытом капитанском мостике броненосца «Претор-XII». Ветер, тяжелый от влаги, трепал его пурпурный палудаментум, но Император словно не замечал холода. Его лорика сегментата из уральской броневой стали была прошита сетью тонких медных капилляров — система жидкостного охлаждения работала на пределе, гоня по трубкам ледяной антифриз из гималайских ледников, чтобы тело человека могло выдержать вес императорских регалий и нервное напряжение грядущего дня.

Сандалии из телячьей кожи утопали в ворсе персидского ковра, которым был застелен пол рубки. Ковер казался неуместным здесь, среди гудящих распределительных щитов, латунных манометров и запаха горячего машинного масла. Но Октавия настояла. Она говорила, что Рим правит миром не только через сталь баллист, но и через текстуру вещей. Сенатор стоит на мраморе, триумфатор идет по золоту, а Император смотрит на покоренные народы сквозь мягкий шелк Персеполя.

— Они до сих пор бьют в барабаны, — голос Октавии прозвучал ровно, без малейшего намека на сонливость. Всю ночь она провела за столом картографии, сверяя логистические таблицы снабжения флота. На ней не было доспехов — только строгий пеплос темно-алого цвета, цвет пролитой крови и нерушимого закона. Золотой венец-диадема покоился на ее волосах, стянутых в тугой узел. — Частота ударов составляет сто двадцать в минуту. Это ритм ритуального экстаза перед самопожертвованием. Пор вывел на берег всех, кто способен держать оружие. Включая храмовых танцовщиц.

Александр смотрел на северный берег сквозь линзы латунного перископа. Туман медленно рвался, обнажая колоссальную картину. Деревянные форты индусов уходили прямо в русло реки. Это были не просто крепости, это были искусственные острова, выращенные из стволов сала и тика. Бревна толщиной в три обхвата были стянуты полосами позеленевшей бронзы, а стыки залиты черной корабельной смолой. На вершинах бастионов горели сотни костров, бросая дрожащие отсветы на воду. Тысячи людей копошились там внизу, похожие со спины на колонии термитов.

— Я вижу их веру, — глухо ответил Александр, не отрываясь от окуляра. — Она похожа на наши первые деревянные остроги где-нибудь под Лугдунумом. Та же первобытная надежда на то, что дерево защитит от огня. Забавно. Мой тезка плакал, когда увидел, что завоевывать больше нечего. Мне повезло больше. Мир заканчивается не океаном песка. Он заканчивается бассейном этой грязной, вонючей лужи. Дальше идти физически невозможно — корпуса кораблей просто растворятся в солях.

Октавия подошла к столу, где лежала развернутая карта субконтинента. Ее пальцы с коротко остриженными ногтями коснулись свинцовой фигурки боевого слона, стоящего на слиянии рек.

— Физика — лучший союзник империи, муж мой. Мы потратили сорок миллионов сестерциев на дноуглубительные работы выше по течению. Мы спустили уровень воды на восемь метров. Их святыни теперь стоят на зыбком иле. Любое землетрясение или резкое изменение давления превратит эти деревянные горы в плавучие гробы. Сталкер докладывает о готовности саперов.

Тень легата возникла бесшумно. Система пневматических поршней в его экзоскелете работала тише дыхания спящего ребенка. От Сталкера пахло стерильной медью, камфорой и холодным потом металла. Лицо скрывала маска респиратора модели «Аэд» с тонко гравированным лавровым венком поверх фильтров. Никто не видел его глаз уже третий год, и эта анонимность делала его страшнее любого открытого лица.

— Инженерные манипулы вышли на рубеж сброса, Цезарь, — вокодер превращал человеческий голос в ровный, лишенный интонаций металл. — Давление во временных дамбах верховьев достигло критической отметки в четырнадцать атмосфер. Заряды кумулятивного типа заложены под всеми шестью основными быками старых шлюзов. Ждем вашего сигнала на синхронизированный подрыв. Если мы ошибемся хотя бы на две секунды, волна ударит в пустоту, и мы получим лишь локальное наводнение вместо тотальной деконструкции берега.

Александр опустил перископ. Механический скрип латунной оптики показался оглушительным в наступившей тишине мостика. Он снял тактический шлем, открывая лицо — осунувшееся, с тенями вокруг глаз, которые не могла скрыть даже божественная кровь рода Юлиев. Ему было тридцать восемь лет. Двадцать из них он провел в седле и кресле механика-водителя шагохода. Он прошел Германию, замерз во льдах Гипербореи, испепелил пески Парфии. Но Индия ощущалась иначе. Здесь кончался металл Империи и начиналась плоть мира, такая же древняя, сырая и неповоротливая, как ил Ганга.

— Доктрина? — спросил Император, глядя мимо Сталкера на мигающие индикаторы пульта управления турбинами.

— Доктрина Стерильности фазы «Бис», утвержденная вами вчера на закате, — отчеканил легат. — После гидродинамического сноса деревянных укреплений территория классифицируется как зона нулевого сопротивления. Население старше пяти лет подлежит термической утилизации для предотвращения будущих восстаний и экономии провианта первого года оккупации. Дети до пяти лет — изъятие для транспортировки в имперские воспитательные колонии Генуи и Остии. Лес вдоль русла — сплошная вырубка для нужд римского флота. Река — очистка от священных животных, установка паровых генераторов системы Архимеда-Медичи.

Александр почувствовал приступ тошноты. Не от речной вони, а от математической чистоты этого безумия. Он вырос на историях о *clementia* — великодушии Рима. О том, как варвар становится гражданином, если целует орлов легионов. Сталкер предлагал другой путь. Путь бетона, абсолютной гигиены и тишины. Пустота, присоединенная к Империи. Это было эффективно. Это снимало проблему налогов, ассимиляции и потенциальных Спартаков. Но глядя на черные силуэты индусов в тумане, Александр впервые усомнился: останется ли он человеком, отдав приказ нажать на рычаг?

— Начинай, — сказал Император. Слово вышло сухим, царапающим горло.

Октавия положила свою ладонь поверх его руки, сжимающей рукоять командирского жезла. Ее хватка была железной. Ногти впились в сталь наруча.

— Давление в норме, — тихо сказала она, обращаясь скорее к мужу, чем к обстановке боя. — Если ты остановишься сейчас, посмотрев на этих несчастных, казначейство объявит дефолт через полгода. Эти леса должны кормить Рим следующие двести лет. Варварам хватит и пепла. Подумай о сыне. Марк должен получить провинцию, которая платит налоги зерном, а не трупами самоубийц.

Сталкер коротко кивнул. Маска скрыла движение его губ, но сервоприводы шеи издали едва слышный щелчок. Легат спустился по трапу вниз, к открытому люку своей личной штабной «Химеры», пришвартованной к корме броненосца.

Над рекой повис тягучий, вибрирующий звук рога — сигнал, продублированный всеми громкоговорителями бронекорпуса. Низкая нота инфразвука заставила завибрировать кости черепа.

Мир замер на долю секунды. Было слышно, как потрескивает остывающий кожух главного калибра правого борта и как тяжело, с влажным присвистом, дышит сам Александр — фильтры его личного респиратора боролись с влажностью индийского утра.

Затем земля содрогнулась.

Это не было похоже на взрыв катапульты или удар метеорита. Сначала пришла вспышка — беззвучная, мертвенно-белая, вспыхнувшая глубоко под водой, там, где заряды Сталкера превратили донный ил в раскаленное стекло. Свет пробил толщу тумана, на мгновение превратив утренние сумерки в полдень Сахары.

А затем вернулась тьма. Миллионы тонн черного ила, поднятые детонацией со дна, поглотили солнце. Наступила абсолютная, звенящая тишина вакуума. Вода отступила.

Уровень Ганга упал мгновенно. Там, где секунду назад плескались мутные волны, обнажилось дно. Десятилетия гниющего мусора, исполинские скелеты сомов, перевернутые лодки и тысячи ошарашенных индусов, стоящих по колено в густой грязи. Священные колокольчики на их шеях издавали тихий, жалобный звон при каждом движении. Их богиня ушла. Оставила их.

Деревянные форты, потеряв подводную опору, начали оседать. Каменные основания быков ушли в разжиженный грунт. Огромные бревенчатые стены накренились навстречу друг другу с ужасающим, протяжным скрипом разрываемого дерева. Люди на стенах кричали, но их голоса тонули в нарастающем низком гуле.

И тогда вернулась вода.

Она не хлынула. Она обрушилась. Накопленная масса верхнего течения, освобожденная из плена взорванных дамб, упала вертикально вниз по законам всемирного тяготения. Это был не поток. Это был поршень. Стена коричневой, густой, как расплавленный битум, воды высотой в сорок человеческих ростов.

Вал врезался в оседающие форты. Древесина не выдержала столкновения с несжимаемой массой жидкости. Звук разрушения напоминал перемалывание гигантскими шестернями целого континента. Ударная волна сорвала крыши с храмов Бенареса в ста милях позади линии фронта.

Стены фортов складывались внутрь себя, превращаясь в щепу. Башни отрывало вместе с фундаментами. Людей, слонов, осадные орудия — всё, что секунду назад составляло гордость армии Маурьев, превратило в однородную взвесь органического мусора внутри водяного вала. Слоны, почитаемые как живые воплощения Ганеши, исчезли первыми — их массивные туши сыграли роль волноломов, приняв основной удар на свои бока, прежде чем быть перемолотыми в фарш.

Вал прошел сквозь линию укреплений, даже не заметив их. Обломки деревянного храма пронеслись мимо бронированного борта «Претора» со скоростью курьерского поезда. Пятидесятикилограммовое бревно, кувыркаясь в воздухе, снесло наблюдательную корзину аэростата связи, висевшую в двухстах метрах по левому борту. Корзина рухнула в воду, увлекая за собой перепутанные тросы.

«Претор» содрогнулся так, что серебряная чернильница на столе картографии взлетела в воздух и выплеснула содержимое — густые красные чернила государственной важности — прямо на колени Императору. Александр удержал равновесие, инстинктивно впившись пальцами свободной руки в стальной поручень. По толстому стеклу обзорного иллюминатора сплошным ревущим потоком летела грязь, смешанная с кровью.

— Дистанция до гребня волны — пятьдесят метров! — крикнул старший механик, считывая данные с дальномера. Его лицо было серым, зубы выбивали дробь. — Турбины левого борта ловят воздушный пузырь! Есть риск перегрева подшипников!

— Переключить охлаждение на резервный контур! — рявкнул Александр, пытаясь перекрыть рев стихии. — Держать курс! Нос по вектору удара!

Октавия не произнесла ни слова. Когда корабль тряхнуло вторично, швырнув на палубу несколько младших офицеров штаба, она осталась стоять, широко расставив ноги и вцепившись в край стола. Красные чернила медленно пропитывали складки ее дорогого шерстяного плаща, создавая причудливый узор, похожий на карту неизведанных земель. Она смотрела на приближающуюся стену воды абсолютно сухими, внимательными глазами хозяйки, оценивающей ущерб от пожара на вилле.

Волна ударила в борт.

Звук был физическим. Он проник сквозь сталь, сквозь титановую основу костей, заполнил собой черепную коробку и попытался вытряхнуть мозг. Броненосец весом в двенадцать тысяч тонн взмыл вверх, вставая на дыбы под углом почти в сорок градусов. Палуба ушла из-под ног. Ковры, мебель, люди, карты — всё посыпалось к задней стене рубки. Александр впечатался спиной в пульт управления огнем, чувствуя, как хрустят ребра. Манометр давления пара лопнул рядом с его лицом, обдав щеку дождем стеклянной крошки и горячего спирта.

Вода перехлестнула через мостик. Иллюминаторы погрузились в мутную, вращающуюся бездну. За стеклом проплыла целая половина крепостной башни, все еще объятая пламенем факелов, прикрепленных к ее стенам. Какая-то женщина в желтых одеждах жреца вцепилась в резной карниз окна, ее рот был открыт в беззвучном крике, пока течение не оторвало ее и не унесло прочь, крутя, словно щепку.

Корабль падал обратно в реку. Удар о воду был подобен столкновению с горой. Мостик накренился в обратную сторону. Александра швырнуло вперед, грудью прямо на бронзовые шипы переговорной трубы. Воздух покинул легкие. В глазах потемнело.

Сквозь звон в ушах он услышал голос Октавии. Она стояла на четвереньях посреди разгромленной рубки, намертво вцепившись ножнами кинжала в скобу на полу. Кровь текла по ее виску из глубокой раны, но голос оставался ровным:

— Левый вал дает вибрацию... Критическое падение давления в котельном отделении номер два... Потери экипажа на верхней палубе уточняются...

Александр сплюнул кровь и морскую воду. Он встал. Ноги дрожали, но позвоночник выпрямился. Пурпурный плащ превратился в тяжелую, мокрую тряпку, тянущую к земле. Император подошел к разбитому иллюминатору, осторожно переступая через тела раненых связистов.

Ганг изменился навсегда. Там, где стояли неприступные цитадели, зияла пустота. Река расширила свое русло втрое. Береговая линия исчезла; теперь граница между Индией и водой представляла собой полосу жидкого ада шириной в милю — месиво из ила, обломков тел, золотых украшений, разорванных в клочья знамен и целых деревьев, вырванных с корнем. Вода уходила, оставляя после себя спекшуюся, дымящуюся корку, покрытую тонким слоем серого праха.

Запах стоял невыносимый. Смесь озона, йода и того специфического железистого аромата, который исходит только от вскрытой человеческой утробы в промышленных масштабах.

— Потери? — прохрипел Александр, прижимая ладони к саднящему лицу.

Сталкер возник рядом совершенно бесшумно. Вода стекала с его черного комиссарского плаща, собираясь в лужицы на наклонной палубе. Респиратор покрывал половину лица толстым слоем жирной речной грязи, но индикаторы на скулах сменили цвет с тревожного красного на спокойный изумрудный — системы жизнеобеспечения работали штатно.

— Саперные баржи уцелели полностью, — доложил легат. — Девять процентов личного состава инженерных войск списано в безвозвратные потери. Тех, кого затянуло в образовавшуюся воронку при схлопывании русла. Неплохой показатель для операции такого масштаба. Линейные когорты потерь не понесли. Мы уничтожили армию царя Пора, не обнажив гладиусов. Эффективность расхода ресурсов превышает расчетную на семнадцать процентов.

Александр смотрел на него невидящими глазами. Он перевел взгляд на Октавию. Она сидела на корточках возле упавшего шкафа с навигационными картами, методично очищая лезвие своего кинжала краем чудом уцелевшего свитка папируса. Закончив, она промокнула рану на виске тем же папирусом, поморщилась и спрятала клинок в ножны.

— Впечатляющий расход ресурсов ради экономии на пехоте, — горько усмехнулся Александр, глядя на свой испачканный чернилами палудаментум.

— Ресурсы восполнимы, мой дорогой, — Октавия встала. Она двигалась плавно, несмотря на контузию, лишь слегка приволакивая левую ногу. Она подошла к мужу, взяла его окровавленное лицо в свои ладони. Ее кожа была холодной. — А хороший центурион растет пятнадцать лет. Математика всегда на стороне тех, кто умеет считать трупы врага дешевле собственных обученных солдат. Посмотри туда.

Она указала подбородком на восток. Из-за пелены остаточного пара, подсвеченного восходящим солнцем, выползали темные тени. Это шли манипулы Четвертого инженерного легиона. Они не бежали, они маршировали. Мерный шаг тяжелых калиг по спекшейся грязи звучал как удары кузнечного молота по наковальне. Они несли мерные рейки, теодолиты и мотки стальной проволоки. Прямо поверх костей царя Пора, прямо по полосе прибоя нового, искусственного пляжа, центурионы вбивали первые деревянные колышки. Где-то вдали, заглушая шум отступающей реки, уже рокотали компрессорные станции, готовящие бетон для фундамента Форума.

— Мы потеряли один аэростат и трех писарей, — продолжила Октавия, не убирая рук от лица мужа. — Взамен мы получили прямой выход к столице Магадхи по воде для наших тяжеловозов класса «Атлант». Нам не нужно штурмовать броды. Мы подвезем осадные башни прямо к дворцовым воротам по новому фарватеру. Экономический эффект… впечатляет. Нам не нужно будет везти золото на выкуп зерна из Египта в следующем году. Эта земля прокормит сама себя. Вернее, то, что от нее останется после первичной мелиорации.