Стальной орел. Индия и слоновая кость

Александр перехватил ее запястье. Хватка Императора была жесткой, причиняющей боль. Он заставил жену посмотреть ему в глаза. Вокруг них суетились медики, бинтуя головы контуженым офицерам, двое преторианцев пытались поднять перевернутый стол картографии.

— Сколько погибло на берегу? — спросил он тихо, так, чтобы слышал только он и она. — Настоящие цифры, Октавия. Не твой бухгалтерский отчет для Сената.

Лицо женщины на мгновение дрогнуло. Маска идеальной супруги дала трещину, обнажив нечто холодное, чешуйчатое и бесконечно древнее. Она высвободила руку и аккуратно поправила сбившийся золотой венец на своих волосах.

— Алекс, любовь моя, — ее голос стал мягким, почти материнским. — Что ты хотел увидеть на краю Ойкумены? Цветущие сады? Варваров, бросающих цветы под гусеницы твоих танков? Мы принесли сюда закон. Закон требует жертвоприношений. Если бы мы оставили этих людей в живых, через десять лет нам пришлось бы вернуться. И тогда Крематории работали бы уже в Антиохии и Риме. Мы вырезали опухоль до того, как она дала метастазы. Корнелий ошибся не в морали. Он ошибся в математике. Этих людей нельзя перевоспитать. Нельзя научить латыни. Они рождены поклоняться своим деревянным идолам. Мы дали им быструю смерть. Завтра мы засеем эту землю пшеницей, которую вырастят наши машины. И через поколение никто не вспомнит царя Пора. Останется только *Pax Romana*. Ради этого стоит замарать руки. Даже твои.

Она улыбнулась той самой улыбкой, которой подписывала эдикты о повышении налогов, от которых вымирали целые провинции. Улыбкой любящей жены, успокаивающей расстроенного супруга.

Александр отвернулся. Он посмотрел на горизонт. Над полем недавнего сражения, которое теперь стало дном новой бухты, поднималось багровое марево — остывающая земля отдавала накопленный жар катастрофы. По черной пустоши, которую полчаса назад топтали сотни тысяч ног, ползли цепочки огней. Это шли прожекторы ремонтно-эвакуационных бригад, вытаскивающих из ила завязшие транспорты.

Он чувствовал чудовищную усталость, которая приходит только после абсолютно безупречной, хирургически точной бойни. Никакого героизма. Никакого звона клинков. Только давление воды, сопромат и идеально рассчитанный тайминг. Он выиграл войну против физики. Он сокрушил дерево цунами. Но в тот момент, когда корабль встал на дыбы, настоящая власть в Империи окончательно перешла из рук солдата в руки этой спокойной женщины с кровавой ссадиной на виске.

— Распорядись подготовить шлюпку, — приказал Александр, не поворачиваясь. — Мне нужен гранит. Тот самый валун, о котором докладывали геодезисты, торчащий ровно посередине бывшего главного русла. Я заложу первый камень фундамента Форума Августа прямо сейчас. Пусть будущие поколения знают, что столица этой провинции стоит не на берегу. Она стоит на дне побежденной реки.

Октавия кивнула одному из трибунов. Тот, хромая, бросился передавать приказ.

— Я распоряжусь также насчет смены одежды, — деловито добавила она. — Этот палудаментум более никуда не годится. И вызови врача, твоя грудная клетка выглядит скверно. Несколько переломов ребер могут помешать тебе торжественно махать молотком перед сенаторами.

Сталкер наблюдал за сценой с профессиональным интересом анатома. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. От него пахло сухой пылью и озоном.

— Операция «Артезия» завершена успешно, сир, — доложил легат. Голос вокодера звучал удовлетворенно. — Биомасса противника переработана течением. Крупные фракции задержаны новыми отмелями ниже по течению — мои люди уже выставляют там сети для сбора древесного угля. Идеальное топливо для паровиков. Потери личного состава гвардии при ликвидации выживших на оставшихся островках составили ноль целых две десятых процента — один случай дезертирства. Дезертира скармливают системе крематория последней очереди. Экземпляр оказался упитанным, процесс идет штатно.

Александр медленно повернул голову. Он смотрел на маску легата, на этот гладкий, отполированный кусок бронзы, за которым скрывалось человеческое лицо. Кто такой Сталкер? Продукт евгеники? Машина в коже? Или единственный нормальный человек в сошедшем с ума мире, просто выбравший максимально эффективную форму существования?

— Зачем? — спросил Император внезапно охрипшим голосом. — Зачем тебе понадобилось убивать Корнелия публично неделю назад? Почему нельзя было просто отправить ему приказ в лагерь?

Сталкер позволил себе паузу. Медленно, с механическим щелчком сервоприводов, он отстегнул фиксаторы на горле и поднял респиратор.

Лицо под ним оказалось бледным, лишенным всякого волосяного покрова. Кожа была туго натянута на высокие скулы. Но самым страшным были глаза. Абсолютно нормальные человеческие глаза светло-серого цвета, окруженные сеткой мелких морщин от частого прищура. Человек, носивший эту маску добровольно, делал это не ради защиты от пепла. Он носил ее, чтобы скрыть тот факт, что он может дышать этим пеплом и чувствовать себя прекрасно.

— Потому что милосердие заразно, Цезарь, — сказал Сталкер своим настоящим голосом — тихим, чуть хрипловатым баритоном, который странно контрастировал с мертвой маской. — Сегодня вы пожалели бы мальчишек-пращников, смытых волной. Завтра вы посмотрели бы на бесполезность содержания гарнизонов в горах Загроса. Послезавтра Сенат потребовал бы вернуть права собственности потомкам тех парфянских князей, чьи головы насадил на пики ваш дед. Империя размякнет. Сердце Рима сгнило от избытка дешевого хлеба и чужих культов. Я очищаю не только землю Индии. Я провожу дезинфекцию вашей совести. Чтобы править миллиардом душ, вам должно стать скучно от вида крови. Боль должна вызывать у вас зевоту, а не рвоту.

Сталкер протянул руку. На его раскрытой ладони лежал небольшой латунный цилиндр размером с мизинец. Поверхность металла покрывала глубокая гравировка — лабрис, перечеркнутый шестерней.

— Знак Первого Очистителя, — сказал Сталкер. — Традиционная должность времен Суллы, восстановленная вашим вчерашним указом. До заката мне нужны списки офицеров трибунала, проявивших излишнюю сентиментальность при сортировке пленников, спасшихся на верхних ветвях баньяна. Их имущество пойдет на расширение флота транспортных барж. Они станут первыми гражданами новой провинции Лакрима — Провинции Слез. Там нет почвы. Только соль и печи старых мануфактур.

Александр перевел взгляд с цилиндра на лицо легата. Он видел перед собой идеальное орудие. Нож, который осознал себя ножом и решил, что именно он держит повара за руку, а не наоборот.

Император взял знак. Латунь обожгла ладонь холодом. Металл казался живым, пульсирующим в такт биению его собственного, поврежденного сердца.

— Какова моя роль, Первый Очиститель? — глухо спросил Александр. Впервые за долгие годы он почувствовал себя не источником власти, не центром Вселенной, а деталью в огромном, смазанном кровью механизме Сталкера.

— Ваша роль божественна, сир, — губы Сталкера тронула тень улыбки, не затронувшая глаз. — Вы должны стоять на холме. Держать пурпурный штандарт. Улыбаться, когда ветер дует со стороны печей, разнося запах победы. Вы — Солнце. Оно дает жизнь пшенице, но оно же выжигает пустыни. Никто не винит солнце за пустыню. Винят глупцов, решивших построить дом из соломы. Ваши солдаты будут любить вас за силу. Ваши враги будут бояться вас за неизбежность. А историю напишет ваша жена. Напишите хорошую историю, госпожа Октавия. Пусть наши дети читают о том, как мудрый Цезарь принес свет дикарям, забыв упомянуть, что свет этот исходил от погребальных костров и отражался в теле цунами.

Сталкер надел маску обратно. Щелчок фиксаторов прозвучал как удар судейского молотка, закрывающего дело. Развернувшись, он вышел из разгромленной рубки так же беззвучно, как и вошел, оставив супругов наедине с гулом двигателей и запахом чужой смерти.

Некоторое время Александр и Октавия молчали. Снаружи раздался новый звук — высокий, вибрирующий свист. Это паровые тракторы-тягачи волокли по черной земле разобранные секции гигантской железной дороги. Рим пришел всерьез и надолго. Деревянные рельсы индийских путей сообщения пошли на растопку котлов самих тягачей.

Октавия мягко отобрала у Александра латунный цилиндр. Она подошла к походному сундуку, обитому изнутри алым бархатом, открыла его и спрятала знак в специальный ложемент рядом с Большим Императорским Рубином.

— Поздравляю, любимый, — сказала она, закрывая замок сундука ключом, который повесила себе на шею. — Сегодня твой двор стал совершенным. У тебя есть меч, который никогда не ржавеет от сомнений. Это стоило слез одного предателя и нескольких сломанных ребер. Хорошая сделка.

Она вернулась к столу, достала из ящика чистую восковую табличку и стиль. Солнечный луч, наконец пробивший остатки тумана, осветил ее профиль, делая черты хищными и прекрасными.

— Итак, начнем составлять предварительный отчет для Сената, пока события свежи в памяти, — деловито предложила Октавия, макая острие стиля в воск. — Предлагаю заголовок: «О великодушном умиротворении восточных провинций посредством благого вмешательства Юпитера в гидравлику местных рек». Начнем с описания чудесной погоды, которая установилась после устранения очагов гниения…

Александр молча прошел мимо нее. Он толкнул тяжелую стальную створку выхода на внешнюю галерею. Петли протестующе взвизгнули.

Ночь встретила его дыханием гаря и влажной земли. Над полем, бывшим некогда величайшей армией Востока, висело багровое марево — планета отдавала накопленный жар катастрофы. Александр глубоко вдохнул ядовитый воздух Индии. Рвотный спазм больше не подступал к горлу. Внутри было пусто, холодно и легко. Стерильно.

Он спустился по ступеням трапа прямо в теплую, жирную грязь нового пляжа. Нагнулся, зачерпнул пригоршню серого праха, оставшегося от чего-то живого, растер его между пальцами, пока пыль не стала неотличима от грязи на его коже, и пошел туда, где инженеры чертили будущее белой известью по черному стеклу спекшегося песка.

Ему предстояло заложить первый камень в основание храма Августу-Освободителю. Алтарь решили поставить точно на месте падения самого большого слона — там, где слой вулканического стекла в земле был особенно толстым и красиво переливался на солнце всеми цветами запекшейся крови.

Где-то высоко в небе, невидимый за редкими облаками, пролетел патрульный цепелин, неся ночную стражу над уснувшей навсегда старой Индией. Война закончилась. Начиналось строительство.

***

**Часть II. Анатомия порядка**

Шлюпка ткнулась носом в новенький, пахнущий свежей сосной пирс спустя четыре часа. За это время природа, подстегнутая инженерами Рима, сделала работу, на которую у обычных строителей ушли бы месяцы. Уровень воды стабилизировался, войдя в новое, принудительное русло. Течение стало быстрее, чище и агрессивнее — оно жадно подмывало любые неровности, стремясь к идеальной параболе, нарисованной в чертежах Сталкера.

Александр ступил на доски пирса. Ноги, уставшие от многочасового стояния, отозвались тупой болью. Рядом, опираясь на его плечо куда сильнее, чем позволял этикет императрицы, шла Октавия. Ее левый глаз заплывал роскошным фиолетовым синяком — последствием падения в рубке. Вместо того чтобы прикрыть его челкой или нанести свинцовые белила, она велела придворному врачу наложить на веко прохладный компресс из коры дуба и теперь демонстрировала травму миру с вызывающей гордостью. Синяк был печатью реальности. Доказательством того, что физика подчиняется даже женам императоров, если вовремя не схватиться за леер.

Их встречали.

Центурион почетной когорты, чья лорика сияла так, что больно было смотреть, ударил посохом о доски.

— Император! Славься!

Ряды легионеров, выстроившихся вдоль пирса, ударили правой кулаком в грудь. Слитный лязг металла прозвучал как единый вздох. Для них Александр все еще был Солнцем. Тем самым, о котором говорил Сталкер. Они не видели рубку «Претора», не чувствовали запаха блевотины и страха, не слышали монотонного гула крематориев далеко на юге. Они видели пурпур и золотую вязь нагрудника.

Максимус Клавдий, префект анноны (ведомства продовольствия), ждал чуть поодаль. Сухой, как саранча, мужчина с кожей цвета старого пергамента. Он держал в руках раскрытый кодекс учета.

— Сир, — поклонился он, не сгибая спины слишком низко, дабы не рассыпать бумаги. — Предварительная оценка урожая затопленных террас показывает потерю восьми процентов посевов проса. Однако анализ ила, оставленного волной, выявил содержание нитратов, превышающее норму в сорок раз. Если начать сев немедленно, используя амбары Бенареса, мы компенсируем потери к зиме. Кроме того, в заводях осталось около четырехсот тысяч тонн рыбы, убитой резким изменением солености. Мои интенданты уже распорядились ставить сети. Соленая рыба отлично хранится, это решит проблему белкового пайка для Девятого Железного легиона на ближайшие три месяца.

Александр слушал его, глядя поверх головы чиновника. Его взгляд скользил по тому месту, где еще утром стояли деревянные форты. Теперь там была идеально ровная площадка, утрамбованная паровыми катками. Ни одной лишней кочки, ни одного торчащего корня. Геометрия смерти, приведенная к государственному стандарту ГОСТ-II.

— Рыбу отдать местным, — бросил Император. — Ту, что начала портиться. Бесплатно. Организуйте раздачу у бывших западных ворот. Пусть видят щедрость Рима. Проследите, чтобы зерно для раздачи было старым, прошлогодним, мелкодробленым.

Октавия одобрительно сжала его локоть. Максимус Клавдий захлопнул кодекс.

— Будет исполнено, сир. Акция милосердия создаст дефицит рабочей лояльности и снизит вероятность саботажа на лесоповалах. Умно.

Они двинулись вглубь плацдарма. Дорогу им расчищали ликторы, разгоняя толпы гражданских инженеров, маркитантов и военных корреспондентов из ведомственной газеты «Вестник Вечности». Те суетились с навощенными дощечками, стараясь запечатлеть каждый шаг Цезаря. Октавия на ходу раздавала указания секретарям:

— Запишите: запросить из метрополии дополнительные партии синего стекла для окон дворца губернатора. Местный песчаник дает желтизну, это угнетает дух служащих. Далее: составить список имен архитекторов, допустивших использование архаичной арочной системы в проекте временного госпиталя. Казнить троих самых пожилых. Молодежь должна учиться строить быстро и линейно. Купол — вот форма будущего. Арки оставляют ненужные пустоты, где плодятся крысы и сомнения.

Александр шел, принимая эту болтовню как фоновый шум. Белый шум работающей империи. Он смотрел на людей.

Вот группа пленных индусов в оранжевых робах — бывшие жрецы Ганги. Сейчас они, закатав штаны, таскали мешки с цементом под надзором одноглазого капрала с сиплым голосом. Капрал периодически отвешивал им ускорения плоской стороной пилума по ягодицам, если они сбивались с ритма. Один из жрецов обернулся. Его лицо было покрыто цементной пылью, подчеркивающей глубокие морщины страдания. Он встретился взглядом с Александром. В глазах индуса не было ненависти. Там была выжженная дотла пустота. Полное отрицание реальности. Его мир закончился сегодня утром, в девять часов сорок минут по солнечному времени, и разум отказался фиксировать то, что пришло следом.

Процессия достигла центра площадки. Там, обложенный дубовыми козлами, возвышался гранитный монолит. Черный, в красных жилах, мокрый от недавних вод Ганга. Вес камня составлял примерно восемнадцать тысяч килограммов. Доставка его из русла обошлась казне в стоимость хорошего поместья в Кампании.

Главный архитектор, молодой выскочка из Афин по имени Лисандр, подбежал с серебряным мастерком. На лезвии мастерка была выгравирована дата: *Anno Urbis Conditae 2748*.

— Ваше Величество, дренаж подготовлен, — затараторил Лисандр, всплескивая руками. — Основание уплотнено смесью базальтовой крошки и крови буйвола. Местные верят, что это придает прочность. Мы решили не спорить с этнографией, это экономит время на уговоры. Фундамент примет нагрузку в шестьдесят талантов на квадратный палец.

Александр принял мастерок. Инструмент был тяжелым и неудобным. Император Рима, повелитель полумира, стоял с кельмой в руке, как обычный подрядчик. В этом была своя, извращенная поэзия власти.

— Раствор, — напомнил Сталкер, выступая из-за спин преторианцев. Он сменил черный плащ на белый инженерный хитон, но маска оставалась на лице. Лишь индикаторы сменили цвет на деловой желтый.

Раб-прислужник подал ведро. Серая, пузырящаяся масса. Обычный римский бетон — изобретение, позволившее Империи перешагнуть через Средиземное море. Смесь извести, пуццоланы и щебня.

Александр окунул лезвие мастерка в раствор. Холодная жижа чавкнула. Он поднес инструмент к камню. Рука дрогнула.

Перед глазами снова встала картина: стена воды, поднимающая корабль, и Октавия, спокойно вытирающая кровь с виска, параллельно вычисляя тоннаж сэкономленного зерна. Вспомнился Корнелий Лонг, месяц назад отказавшийся служить.

Вспомнился Корнелий Лонг, месяц назад отказавшийся служить детоубийце и протянувший свой фалькату рукоятью вперед. Вспомнилась пустота в глазах жреца, несущего мешок с римским цементом.

Рука перестала дрожать. Холод отвращения к самому себе выжег остатки человеческой слабости. Александр Август поднес мастерок к шершавой поверхности гранита.

Первая порция раствора легла на камень с влажным, чавкающим звуком. Вязкая масса расползлась неровным пятном. Император провел шпателем сверху вниз, выравнивая слой резким, злым движением кисти. Это был жест не строителя, а палача, стирающего кровь с лезвия. Раствор стал ровным, матовым слоем, скрывающим истинный цвет камня.

— *Dei immortales concordesque mores...* — начал он стандартную формулу закладки, но голос сорвался. Сухость во рту была невыносимой. Александр сглотнул, чувствуя привкус желчи. — Во славу Юпитера Наилучшего Величайшего и Сената Римского...

Октавия тут же шагнула ближе, закрывая мужа собой от взглядов ликтората и корреспондентов. Ее шепот был острым, как игла:

— Не мямли, Алекс. Они смотрят. Ты закладываешь первый камень провинции Ганга, а не извиняешься перед лавочником за кислое вино. Выше подбородок. Улыбку. Самую хищную из твоих улыбок. Дай им увидеть зубы волка.

Александр вскинул голову. Солнечный луч отразился от его золотого нагрудника, ударив толпе по глазам. Он расправил плечи, сбрасывая усталость последних суток, словно тяжелый мокрый плащ. Лицо Императора превратилось в прекрасную, безжизненную маску. Он зачерпнул вторую порцию бетона. Теперь движения были точными, экономичными, почти изящными. Он работал быстро, заполняя пространство между основанием и монолитом, выдавливая лишний воздух. Камень медленно, миллиметр за миллиметром, садился на свое вечное ложе.

Когда последний угол гранитной глыбы коснулся фундамента, Октавия взяла у архитектора серебряный молоточек и протянула мужу.

— Пять ударов, любимый. По числу букв в имени нашего сына.

Первый удар. Гулкий звон металла о камне разнесся над плацдармом. Эхо вернулось искаженным, похожим на крик утопленника из водоворота Ганга.

Второй удар. Вибрация прошла по ногам, отдаваясь в поврежденных ребрах тупой болью.

Третий удар. С вершины ближайшего флагштока сорвалась ворона и, отчаянно каркая, скрылась за клубами пара, поднимающимися от остывающей земли.

Четвертый удар. Толпа инженеров и солдат взорвалась нестройным, но одобрительным ревом.

Пятый удар.

Тишина вернулась оглушительной. Дело было сделано. Гранит соединился с бетоном. Физически эта точка пространства больше никогда не будет принадлежать Индии. Она стала частью метрополии.

Лисандр подбежал с мраморной табличкой. Еще один раб капнул на нее горячим варом.

— Позвольте мне, Цезарь? — Лисандр проворно вдавил табличку в еще мягкий бетон у подножия монолита.

Александр склонился, читая свежую надпись: *«IMP. CAESAR AUGUSTUS. PONTIFEX MAXIMUS. FUNDAMENTUM PROVINCIAE GANGA POSUIT. ANNO 2748»*. Ниже стояла мелкая приписка, сделанная рукой Октавии уже после того, как глину обожгли в печи: *«Ex cinere imperium surgit» — «Империя восстает из пепла»*.

— Инженерный отчет через час, сир, — раздался за спиной голос Сталкера. Легат подошел бесшумно, держа в руках кожаную папку с тиснением орла. — Предварительные данные по гидродинамическому моделированию подтверждают успех. Скорость течения увеличилась на три узла. Осадка судов класса «Атлант» при полной загрузке составит четыре локтя. Мы сможем провести тяжелые осадные башни прямо к дворцовым ступеням Маурьи. Предлагаю начать буксировку первой секции наплавного моста немедленно. Луна даст достаточно света для работ.

Александр выпрямился, возвращая мастерок архитектору. Его пальцы были серыми от цементной пыли. Он посмотрел на свои руки, затем на черную полосу горизонта, где угадывались очертания вражеской столицы.

— Мост начинайте сейчас, — приказал он. — Я хочу завтракать завтра на веранде дворца Пора, глядя на восход солнца над нашим Форумом. Передайте командирам когорт: отставить грабежи в прибрежной зоне. Вся медь и бронза идут в переплавку Четвертому легиону. Дерево — на балки мостов. Люди… Всех мужчин старше десяти лет, способных стоять на ногах, согнать в колонны. К утру они должны быть распределены по бригадам. Первая очередь идет на расчистку русла от трупов. Вторая — на рытье водоотводных каналов. Кто попытается лечь и умереть — бросать в бетономешалки. Нам нужен этот раствор для южных пирсов.

Сталкер принял приказ с легким поклоном. Для него слова об утилизации людей звучали так же буднично, как распоряжение о поставках ячменя.

— Будет исполнено. Служба Трибунала запрашивает ваше подтверждение полномочий: казнь тридцати двух центурионов Серебряной Алаэ за отказ применять огнеметы против гражданских лиц, укрывшихся в роще Ашваттхи. Командир манипулы заявил, что деревья священны.

Александр даже не замедлил шага, направляясь обратно к шлюпке.

— Священны были их жены и дети, которых смыла волна, которую мы создали, — бросил он через плечо. — Эти тридцать два идиота нарушили главный закон логистики: сентиментальность вызывает заторы. Децимация. Остальных лишить гражданства и отправить чистить канализацию Термополиса до конца жизни. Напиши эдикт: «В Риме нет священных деревьев. Есть только пиломатериалы». Подпись моя.

***

Обратный путь к «Претору-XII» занял меньше времени. Река теперь работала на них, ускоряя движение баркасов. Броненосец выглядел чудовищно. Боевая машина напоминала ветерана, выжившего после падения с крепостной стены. Правый борт был иссечен царапинами от древесных обломков, носовой таран погнут, а обзорная рубка зияла выбитым окном, закрытым временной заслонкой из промасленной кожи. Из пробитой топливной цистерны на корме все еще сочилась густая бурая жидкость, оставляя на воде радужный след.

На палубе их ждал импровизированный лазарет. Главный врач Империи, Галл Приск, человек с лицом хорька и руками пианиста, встретил Императора у самого трапа.

— Сир, рентгеноскоп показывает трещину шестого и седьмого ребра слева, — сообщил он, пока преторианцы помогали Октавии подняться на борт. — Плюс обширная гематома грудной клетки. Вам категорически запрещено носить твердую кирасу в течение трех недель. Любое резкое движение может привести к проколу плевры. Кровохарканье есть?

— Только моральное, доктор, — хрипло ответил Александр, отталкивая руку врача. — Давай сюда свою микстуру и проваливай. Мне нужно кресло и связь с флотом.

Октавия остановила попытавшегося ретироваться врача одним взглядом.

— Оставьте нас, Галл. И пришлите ко мне начальника интендантской службы. Императрицу слегка контузило, ей нужны тишина и свежие ведомости поставок шелка.

Как только дверь императорской каюты закрылась, отрезая их от внешнего мира, маска идеальной правительницы сползла. Октавия тяжело опустилась на край кровати. Синяк под ее глазом налился густой сине-черной тьмой. Она пошевелила пальцами левой ноги и поморщилась.

— Этот пьяница-интендант опять привез вместо финикийского стекла битые бутылки из Капуи, — простонала она, стаскивая с ноги украшенную жемчугом сандалию. — Если мой палец посинеет, я прикажу содрать с него кожу лично. Садись, Алекс. Ты выглядишь хуже моего пальца.

Александр рухнул в походное кресло из полированного черного дерева. Кресло протестующе скрипнуло. Император сидел, запрокинув голову, глядя на лопасти потолочного вентилятора, лениво разгоняющие горячий, пахнущий железом воздух. Тело начало мелко, неконтролируемо дрожать — отходняк после колоссального выброса адреналина.

— Я чуть не упал там, на камне, — признался он тихо. Голос казался чужим. — Когда ты дала мне молоток. Руки стали ватными. Я подумал: если я упаду сейчас, если просто растянусь на этом растворе, всё закончится. Они решат, что это дурной знак. Боги отвернулись.