Стальной орел. Индия и слоновая кость

— Он один, — успокоил ее Александр. — И в руках у него только деревянная ложка. Опусти руки, ты сломаешь мне ребра окончательно.

Лодка старика поравнялась с высоким бортом триремы. Агхори остановился, вонзив шест в дно. Теперь его голова находилась ровно на уровне палубы. Он склонил ее набок, прислушиваясь. Белесые незрячие глаза закатились так, что видны были только кровавые белки.

— *Парабрахман сатчитананда*, — проскрипел старик на санскрите. Голос его звучал как трение камней. — Форма бесформенного. Я чувствую запах твоей кармы, Белый Охотник. Она тяжелее свинца. Ты несешь на своих плечах грехи города, который еще не успел родиться.

Переводчик из числа сирийских маркитантов, прятавшийся в тени мачты, вздрогнул и начал торопливо переводить, хотя его никто не просил.

Александр смотрел на старика сверху вниз. Контраст был чудовищным: полированный гранит империи, воплощенный в мускулистом теле владыки полумира, и ссохшаяся мумия абсолютного отречения от материи.

— Моя карма строится из уральской броневой стали, святой отец, — ответил Император на том же чистом санскрите, которому его обучил пленный грамматист еще в начале похода. — И она защищает моих людей от вашей философии недеяния. Что привело тебя к моему кораблю? Просьба о милостыне?

Агхори усмехнулся, обнажив десны, в которых осталось лишь три желтых зуба.

— Милостыню просят те, кто хочет получить. Я пришел отдать. Мать-Индия истекает кровью из ран, нанесенных твоими железными змеями. Чтобы закрыть эти раны, нужен пластырь из человеческой плоти. Я отдаю свою кровь реке.

С этими словами старик зачерпнул из лодки деревянную чашу, сделанную из человеческого черепа, покрытого резьбой. Он поднес ее к своим губам и сделал вид, что пьет. Затем протянул чашу в сторону Александра.

— Выпей со мной сок Сомы, сын мой. Стань единым с Погибелью. Тогда твои танки перестанут быть машинами убийства и станут просто камнями на дне.

Октавия сделала шаг вперед, заслоняя Александра. Ее ноздри раздувались, губы побелели.

— Скажи этому ходячему анатомическому театру, что Император Рима не пьет из посуды, которую трогали мертвецы. И скажи, что если он еще раз назовет нашего главнокомандующего «сыном», я прикажу использовать его тазобедренные кости в качестве фурнитуры для ночных горшков в претории.

Александр остановил ее жестом. Он смотрел в белые глаза агхори. В них не было угрозы. Там вообще ничего не было. Абсолютная пустота человека, добровольно вырезавшего собственную душу задолго до встречи с римлянами.

— Передай госпоже Октавии мою благодарность за заботу о санитарии, — ровным голосом произнес Император. — Передай почтенному отцу, что Сок Сомы закончился вместе с эпохой Вед. Сейчас эпоха Калькулятора. Нам не нужно пить друг другу кровь, чтобы понять границы наших владений. Граница проходит по ватерлинии твоего корыта. Не пересекай ее.

Старик выслушал перевод (который благоразумно смягчили), пожевал сухими губами и вдруг громко, по-молодому расхохотался. Звук был похож на треск сухого бамбука в огне.

— Хороший ответ! — прокаркал он. — Железо говорит честно. Оно не умеет лгать, потому что не знает страха. Дерево боится огня, поэтому оно придумывает богов. Ты сделан из правильного материала, Белый Камень.

Он оттолкнулся шестом. Пирогу медленно развернуло течением.

— Помни! — крикнул агхори, уплывая прочь, постепенно сливаясь с бликами на воде. — То, что ты строишь из камня, сгниет! То, что ты завоевываешь огнем, обратится в пепел! Но то, что ты заберешь из сердец… останется навсегда!

Голос стих вдали, поглощенный шелестом тростника.

На палубе повисла тишина, нарушаемая только плеском воды и далекими криками купающихся легионеров. Сирийский переводчик мелко крестился, шепча молитвы своему Христу.

Октавия шумно выдохнула, проводя ладонью по лицу.

— Мерзкий старый гриб, — процедила она. — Испортил весь пейзаж. Нужно было дать сигнал баллисте. Использовали бы его пепел как абразив для шлифовки новых колонн Форума.

— Он ушел сам, — возразил Александр. — И он прав, отчасти. То, что мы забираем из сердец…

— Алекс, — жестко перебила она, поворачиваясь к нему. Ее глаза снова стали двумя кусками льда. — Не начинай. Мы обсуждали это вчера. Страх — лучший клей. Лучше любого известкового раствора. Пока они боятся нашей жестокости, они будут платить налоги вовремя. Как только мы позволим им любить нас, они начнут требовать справедливости. А справедливость не окупает строительство флота. Закрываем тему.

Она взяла его под локоть, увлекая в сторону капитанского навеса, подальше от взглядов команды.

— Идем. Воздух становится ядовитым от испарений. Тебе вредно дышать миазмами Востока. Пойдем внутрь, я прикажу принести охлажденного гранатового сока. Настоящего, из Сирии, а не местную разбавленную мочу.

Александр позволил вести себя. Внутри кают-компании, обитой темно-зеленым сукном, действительно царила благословенная прохлада. Сквозь решетки вентиляционных шахт, обложенных льдом, тянуло свежестью гималайских ледников. Раб-нубиец с поклоном принял у них сандалии и подал серебряные кубки.

Октавия залпом осушила свой кубок. Фиолетовая жидкость оставила темные дорожки в уголках ее губ. Она села в глубокое кресло, закинув ногу на ногу, и посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом, словно оценивала качество нового гладиатора.

— Ты изменился, — сказала она тихо. — Там, на берегу Ганга, когда волна сносила форты, ты был богом. Механическим, страшным, идеальным божеством Войны. А сейчас… сейчас ты слишком много рефлексируешь. Этот туман в глазах опасен. Он делает тебя предсказуемым.

— Люди меняются, — Александр сел напротив. Он крутил в пальцах тяжелый серебряный кубок, слушая, как холодный металл обжигает кожу.

— Римляне — нет, — отрезала Октавия. — Особенно те, кто держит в руках штурвал мира. Изменчивость — удел рабов и поэтов. Наша стабильность — главный экспортный товар. Если Цезарь начнет плакать над каждым пеплом, акции Империи рухнут быстрее, чем деревянный мост под тяжестью танка. Соберись. Через час мы высаживаемся в бенгальском имении Марка Красса-Феликса. Он купил эти земли у местных раджей еще до начала войны. Старый спекулянт уже приготовил для нас дворец. Горячие источники, павлины, евнухи с опахалами. Полный набор восточного декаданса. Нам предстоит играть роль Триумфаторов-Влюбленных. Для гравюр хронистов. Для Сената. Для истории.

Она встала и подошла к нему сзади. Положила руки на его плечи. Массировала жестко, профессионально, находя узлы сведенных мышц.

— Поэтому слушай меня внимательно, муж мой. Никаких проповедей о скорби. Никаких стихов. Ты будешь есть виноград с моих рук. Будешь смотреть на меня так, как смотрел тогда, в палатке под Утикой, когда думал, что я сплю. Ты будешь хотеть меня так сильно, чтобы это заметили даже лошади охраны.

Ее ногти коротко царапнули его ключицы.

— Потому что вечером, Алекс, когда мы останемся одни в золоченой клетке его дворца, я расскажу тебе, сколько тонн меди мы сэкономили на демонтаже храмовых колоколов Бенареса. И ты будешь слушать это с той же эрекцией, с какой будешь брать меня на мозаичном полу. Потому что наша любовь — это последний бастион здравомыслия в этом сошедшем с ума мире. Понял? Мы трахаемся не ради удовольствия. Мы трахаемся ради поддержания государственного строя.

Александр поймал ее руку и прижал к губам, целуя запястье, выступающие синие вены, тонкий золотой браслет-змейку.

— Понял, моя госпожа, — прошептал он в ее ладонь. — Государственный строй требует жертв.

***

Дворец Марка Красса-Феликса оказался кричащим памятником первичному накоплению капитала эпохи Поздней Республики. Марк, седой как лунь восьмидесятилетний патриций с лицом печеного яблока, встретил их на ступенях беломраморной виллы, одетый в прозрачный шелк, пропитанный розовым маслом. Он попытался облобызать руку Александру, но Император ограничился сухим кивком. Октавия же одарила старого развратника такой улыбкой, что тот немедленно подписал дарственную на половину прилегающих чайных плантаций в пользу императорской казны.

Их поселили в верхних покоях, выходящих окнами на искусственный водопад. Комната дышала роскошью, граничащей с дурновкусием: полы из оникса, потолок, инкрустированный перламутром в виде совокупляющихся лебедей, колонны из чистого лазурита.

Как только дверь закрылась за последним рабом, Октавия сбросила сандалии и с наслаждением наступила босыми ногами на холодный камень.

— Боги, настоящая плитка. Я думала, сойду с ума от этих плетеных циновок в армейских шатрах. Алекс, помоги мне снять этот чертов хлопок. Он цепляется за каждый порез.

Раздевание заняло меньше минуты. Дорогие ткани полетели на пол. Они остались обнаженные в центре зала, освещенные косыми лучами заходящего солнца.

Александр смотрел на нее, и впервые за долгие годы видел не стратега, не политика, не идеальную машину управления. Он видел женщину. Уставшую, нервную, с сеточкой ранних морщин в уголках глаз и тонким белым шрамом над левой грудью — память о парфянской стреле. Ее тело не было безупречным мрамором греческих статуй. Оно было живым, горячим, несовершенным и отчаянно желанным.

Он шагнул к ней. Обнял, притягивая к себе, зарываясь лицом в ее волосы. Вдохнул глубоко, впитывая запах ее кожи, мыла и чего-то неуловимо дикого, животного.

— Я скучал по тебе, — признался он. Голос предательски дрогнул. — По настоящей тебе. Не по тому портрету, который ты рисуешь для Сената.

Октавия обвила его шею руками. Прижалась всем телом, вкладывая в объятие всю ту ярость и напряжение, которые ей приходилось ежедневно утрамбовывать в форму государственных декретов.

— Тише, — прошептала она. — Тише, мой хороший. Дай мне минуту собрать тебя по частям.

Это не было похоже на брачные ночи консулов, описанные в учебниках изящной словесности. Не было нежных прелюдий и лепестков роз на простынях. Это было жадно, почти болезненно и невероятно нежно одновременно. Это был акт восстановления связи двух разорванных половин единого целого. Их движения были синхронизированы годами совместной власти; они знали каждую реакцию, каждый вздох, каждый спазм друг друга лучше, чем собственные военные карты.

Когда всё закончилось, они долго лежали на прохладном ониксе, переплетя ноги. Октавия водила пальцем по старым рубцам на его животе, читая историю его войн как открытую книгу.

— У тебя новый шрам, — сказала она. — Здесь. Поперек печени. Галл говорил, осколок брони?

— Рикошет от собственной «Химеры», — буркнул Александр, не открывая глаз. — Водитель резко дал задний ход в Гуджарате. Не пристегнулся.

— Варвар, — фыркнула она. — Главнокомандующий величайшей армии в истории человечества ездит без ремня безопасности.

Она приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо. Солнечный свет золотил ее растрепанные волосы.

— Знаешь, о чем я подумала, пока ты душил меня своими ручищами? — лукаво спросила она.

— О консолидированном бюджете Остии?

— Почти. Я подумала, что если бы наши скульпторы увидели нас сейчас, они бы разочаровались. Ни героических поз, ни копий с Поликлета. Просто двое старых убийц, пытающихся согреться.

— Мы не старые, — возразил он, открывая глаза. Его взгляд был темным и тяжелым.

— Хорошо, опытный управленческий состав, — уступила она. — Но суть та же. Мы поломанные, Алекс. Весь наш блеск, вся эта сталь, золото и бетон — это просто корсет. Очень дорогой, идеально подогнанный ортопедический корсет, который держит наши внутренности на месте, чтобы мы могли дальше подписывать смертные приговоры.

Александр поймал ее руку и перевернулся, подмяв ее под себя. Заглянул в глаза сверху вниз. В полумраке комнаты ее зрачки расширились, поглотив почти всю радужку.

— Тогда давай снимем корсет, — хрипло сказал он. — Хотя бы на одну ночь.

Второй раз был другим. Медленным. Исследующим. Александр изучал ее тело заново, словно картограф наносил на карту новые земли, открытые после землетрясения. Он касался губами ямочки у основания шеи, проводил языком по тонкой ключице, спускался ниже, туда, где бешено бился пульс. Октавия отвечала ему с той же методичной страстью исследователя, оставляя красные следы на его плечах и спине, фиксируя границы его терпения короткими ногтями.

Здесь, в спальне торговца чаем, среди запаха сандала и жасмина, не было места Первому Очистителю Сталкеру. Не было доктрины Стерильности. Были только два дыхания, сплетающиеся в одно, и ритм, отсчитывающий секунды украденного у вечности счастья.

Позже, когда тени в комнате стали совсем длинными, они переместились на широкий балкон. Рабы принесли вино в хрустальных графинах, свежие фрукты и жареного фазана. Но еда оставалась нетронутой. Они сидели в одних набедренных повязках из простыней, свесив ноги с мраморного парапета, и смотрели на огни Бенареса.

Город пылал. Десятки тысяч погребальных костров на погребальных гхатах сливались в сплошное багровое зарево на горизонте. Индусы сжигали сами себя, предпочитая очистительное пламя Шивы гусеницам римских танков. Ночной ветер доносил оттуда сладковатый, тошнотворный запах горелого жира.

Октавия отпила глоток ледяного вина. Поставила кубок на каменные плиты.

— Видишь? — она указала подбородком на зарево. — Идеальная картина. Местный ритуал очищения отлично маскирует выбросы дыма от передвижных крематориев Первого Очистителя. Никто не жалуется на экологию, когда вокруг апокалипсис.

Александр промолчал. Он смотрел на свои руки. На костяшках пальцев темнели подсохшие ссадины.

— Та телятина… — внезапно сказал он. — Которую предлагал рыбак сегодня утром.

— Индийская кухня, — кивнула Октавия. — Специфическая. Я распорядилась повесить повара, который закупал провизию. Нельзя рисковать желудком Императора ради местной экзотики.

— Дело не в поваре, — Александр повернул голову. Свет факелов снизу бросал глубокие тени на его лицо, делая его старше на десять лет. — Октавия, почему ты хотела ее съесть?

Она удивленно моргнула. Вопрос застал ее врасплох.

— Хотела попробовать новое. Разнообразить рацион. Мясо выглядело прожаренным.

— Ты знала, — тихо, утвердительно сказал он. — Ты видела алтари. Ты слышала, как они называют коров матерями. Ты знала, что для них это хуже, чем если бы мы изнасиловали Весталку в храме Юпитера. И ты все равно собиралась взять этот кусок.

Октавия долго смотрела на него. Затем ее губы тронула легкая, отстраненная улыбка.

— Да, — просто ответила она. — Собиралась.

— Зачем?

— Проверка, — она пожала плечами, поправляя съехавшую с плеча простыню. — Социально-биологический эксперимент. Насколько гибок порог омерзения у высшей касты Рима. Я прочитала отчеты Сталкера. Наши солдаты едят местных ящериц сырыми, если заканчивается паек. Легат Пропретор в Малве женился на дочери вождя и носит местный тряпичный тюрбан. Провинция ассимилирует победителей быстрее, чем мы успеваем менять гарнизоны. Если жена Цезаря публично ест священную говядину, это либо конец Империи из-за бунтов, либо окончательная победа, потому что показывает дикарям абсолютную ничтожность их табу перед лицом нашей воли.

— И какой вариант тебе нравился больше? — голос Александра стал совсем тихим.

Октавия допила вино до дна. Ее глаза блестели опасным, лихорадочным блеском.

— Третий. Создание новой религии. Представь проповедь: «Богиня-Корова сошла на землю, чтобы воплотиться в белой жене Белого Бога и принять смерть от ее зубов, дабы искупить грехи Кали-Юги». Отличный фундамент для государственной церкви провинции Ганг. Централизация культа всегда упрощает сбор налогов. Я бы ввела обязательную десятину на покупку зубочисток.

Александр смотрел на нее, и холодный ужас, чистый и кристаллизованный, заполнял ту пустоту, что образовалась в его груди после близости. Он любил эту женщину больше жизни. Он хотел ее до боли, до дрожи в коленях. Но сейчас, глядя на ее профиль, четко очерченный светом пожаров чужой столицы, он понял главное отличие между ними.

Он выигрывал битвы, мучаясь, пытаясь сохранить осколки человечности, прячась от собственного отражения. Октавия проектировала мир. Для нее каждый сожженный ребенок, каждая сломанная судьба, каждое поедание священной коровы были лишь переменными в уравнении долгосрочной стабильности. Она любила не его плоть. Она любила Идеальную Империю, для которой его тело было лишь самым эффективным инструментом управления, а совесть — досадным рудиментом, подлежащим удалению.

— Иногда я боюсь засыпать рядом с тобой, — честно сказал он.

— Засыпай, — она придвинулась ближе, кладя голову ему на плечо. Теплая, мягкая, уютная. — Кто-то же должен охранять твой сон. Монстры приходят ночью, а завтра у нас аудиенция с верховными жрецами Калки. Они будут предлагать тебе омыть стопы молоком священной буйволицы. Температура молока — сорок градусов. Расслабляет диафрагму. Великолепно помогает при межреберной невралгии. Я уже одобрила бюджет на закупку пяти сотен голов скота.

Она поцеловала его в плечо, прихватив кожу зубами.

— Открой рот, Алекс. Я покормлю тебя виноградом. И перестань думать. От мыслей портится пищеварение и снижается либидо. А нам еще изображать безумную страсть для делегации махараджей. История любит красивые жесты, совершенные людьми с хорошим цветом лица.

Александр закрыл глаза. Он взял ягоду винограда с ее ладони. Сладкий сок потек по языку. Впереди, разрывая дымку, сияли огни Бенареса. Город тысячи огней, город бесконечного горения.

Где-то там, в темноте джунглей, наверняка сидел другой агхори, посыпая себя пеплом. Где-то в подземных казематах Сталкер лично сортировал списки детей с неправильным прикусом, предназначенных для общей топки. Где-то инженеры размечали трассу железной дороги прямо по захоронениям древних царей.

А здесь, на балконе дома разбогатевшего торгаша, Императрица Рима кормила Императора виноградом, и ее пальцы пахли его потом и жизнью.

Это и было настоящим столкновением культур. Не битва слонов и танков. Не спор о догматах. А этот невозможный, противоестественный союз абсолютной любви и абсолютного расчета, рождающий на свет чудовище, которое они называли Вечным Городом.

Ночь пахла гарью, цветами и обманом. И Александр пил этот яд огромными глотками, понимая, что уже никогда не сможет остановиться.

Глава 29. Опасное расследование

Рассвет над Паталипутрой не принес облегчения. Он пришел вместе с липким, густым туманом, который пах не лотосами и священным дымом благовоний, как обещали жрецы в своих глиняных табличках, а мокрым пеплом, озоном от статического электричества генераторов «Претора-XII» и сладковатым смрадом разложения — запахом дельты великой реки, переваривающей саму себя после вчерашнего цунами.

Александр Октавиан лежал на узкой койке императорского лазарета. Боевая броня была срезана медиками, и теперь его торс оплетала сетка из прозрачных силиконовых трубок. По ним медленно пульсировала бледно-голубая жидкость — экспериментальный гемостатический гель, удерживающий осколки ребер внутри грудной клетки. Каждый вдох отзывался тупой, раскаленной болью, которая начиналась под левым соском и расползалась ледяными иглами до самого затылка.

Октавия сидела в кресле из полированного карбона у его изголовья. Она сменила окровавленный пеплос на строгий лабораторный комбинезон имперского синего цвета. На ее левом виске темнел роскошный синяк, но лицо оставалось абсолютно спокойным. В руках она держала световую указку, водя ею по голографической проекции, висевшей между ними в воздухе.

— Шестое ребро раздроблено полностью, седьмое дало продольную трещину, — ровным голосом диктовала она медицинскому сервитору, парящему в углу палаты. — Плевра не задета. Внутреннее кровотечение купировано. Уровень кортизола пациента падает. Галл Приск, почему вы используете синий фильтр для визуализации нервной ткани? Перейдите на инфракрасный спектр, мне нужно видеть деградацию синапсов.

Главный врач Империи, похожий на встревоженного хорька человек с тонкими пальцами пианиста, склонился над другим проектором.

— Ваше Величество, нервная система стабильна. Но токсин… Мы прогнали кровь Цезаря через все семь фильтров масс-спектрометра. Римская наука видит там только воду, соли и следы вчерашнего фалернского. Токсикологический профиль чист. Пациент здоров настолько, насколько может быть здоров человек со сломанными костями.

— Я чувствую, как горит моя кровь, — хрипло произнес Александр, открывая глаза. Его зрачки были расширены, белки налились красным. — Словно кто-то залил внутрь расплавленную медь. Оно движется, Октавия. Поднимается от желудка к сердцу.

Октавия переключила режим указки. Голограмма тела Императора исчезла, сменившись увеличенным изображением нефритовой иглы.

— Потому что это не отрава в твоем понимании, Алекс. Это теология.

Дверь лазарета скользнула в сторону без единого звука. Кассандра вошла так же бесшумно, как всегда, хотя на этот раз ее тяжелые армейские ботинки оставляли на стерильном полу грязные разводы. Глава Imperialis Investigatio выглядела чужеродным элементом в этом царстве белого пластика и холодного света. Ее черный кожаный плащ был порван на плече, скулу пересекала свежая ссадина, а от нее самой пахло речной тиной, жженым пластиком и человеческим страхом.

В руке она сжимала герметичный контейнер из бронестекла. Внутри, пришпиленная к пробковой подложке микроштифтами, покоилась вторая нефритовая игла. Рядом с ней в вакуумной ячейке застыл крошечный черный шарик размером с маковое зерно.

— У тебя есть сорок минут до того, как Сталкер начнет фазу тотальной дезинфекции сектора D, — сказала Кассандра вместо приветствия. — Если мы не спустимся туда сейчас, твой единственный шанс умрет в плазме крематория вместе с пятьюдесятью тысячами индусов.

Октавия даже не повернула головы.

— Докладывай, стоя на месте. Вы испортили паркет стоимостью в годовой доход провинции Бетика.

Кассандра сделала шаг вперед. Сервитор-уборщик тут же выкатился из ниши, направляя струю пара на ее следы, но глава разведки остановила его жестом.

— Игла была в обивке императорского паланкина. Не в подушке, не в спинке. В нижнем валике, о который трется поясница. Расчет траектории при посадке показывает угол атаки тридцать градусов сверху-сзади. Нанесено во время утренней процессии перед штурмом дамб, когда легионеры сдерживали толпу просителей. Исполнитель находился на крыше префектуры анноны. Рост около ста семидесяти сантиметров, вес — шестьдесят килограммов. Женщина или подросток. Левша.

— Почему я еще не вижу их голову на пике у ворот порта? — спросила Октавия, наконец переводя взгляд на подругу.

— Потому что голова сгорела вместе с крышей префектуры, когда ваши саперы обрушили здание, чтобы создать плацдарм, — отрезала Кассандра. — А исполнитель нам больше не нужен. Посмотри сюда.

Она протянула контейнер Октавии. Императрица взяла его двумя пальцами, брезгливо отставив мизинец, и поднесла к сканеру. Черный шарик внутри капсулы дрогнул.

— Кала Кхело, — выдохнул Галл Приск, впервые подав голос. — Черная Шутка. О ней читают в закрытых трактатах Александрийского мусейона. Теоретически невозможный состав.

— Практика доказывает обратное, — Кассандра подошла к койке Александра. От нее пахнуло такой бездной, что Император инстинктивно попытался отстраниться, но тело его не послушалось. — Они называют это даром Кали. Смесь слюны гималайской черной саламандры, которую доят один раз в жизни, праха сожженных предков трех поколений и ртути, перегнанной в пламени погребального костра. Яд проникает в митохондрии клеток. Он не разрушает органы. Он переписывает сигналы мозга. Заставляет организм поверить, что умирание — это высшее наслаждение. Ты просто уснешь, Алекс. Твое сердце замедлится, дыхание станет глубоким, и ты улыбнешься. Через три дня римская медицина зафиксирует смерть от остановки сердца на фоне полного истощения. Никакого вскрытия, никакого яда в тканях. Идеальное убийство императора.

Александр закрыл глаза. Боль действительно становилась приятной. Огненные реки в венах остывали, превращаясь в теплое золото. Ему хотелось спать. Впервые за десять лет бесконечной войны он чувствовал абсолютный покой.

— Сколько?

— Семьдесят два часа назад яд вошел в кровоток, — ответила Кассандра. — Сейчас он прошел гематоэнцефалический барьер. Октавия, если ты продолжишь обсуждать логистику поставок финикийского стекла, через двенадцать часов тебе придется заказывать мрамор для мавзолея.

Императрица резко поднялась. Ее движение было стремительным, почти змеиным. Лабораторный комбез затрещал по швам, натянувшись на напрягшихся плечах.