Тэнгри, Газар и Нижний мир. Космология древних бурят

И последнее, самое важное. Буддийские рукописи сохранили не только космологические факты — имена богов, названия звёзд, описания миров, календарные системы. Они сохранили сам факт преемственности. Они показывают, что бурятская космология не умерла с приходом буддизма, как иногда утверждают некоторые исследователи, считающие, что буддизм полностью вытеснил шаманизм в XVIII–XIX веках. Она изменилась, трансформировалась, синкретизировалась, но выжила. И она жива до сих пор — в головах старых лам, которые помнят, как их учителя рассказывали им о шаманских звёздах и о буддийских планетах, и в головах старых шаманов, которые ходят в дацаны ставить свечи Будде и одновременно приносят жертвы духам на обоо. Это сложное, противоречивое, синкретическое мировоззрение, в котором смешаны слои разных эпох — от палеолита до XXI века. И мы должны его изучать — не как музейный экспонат, не как «пережиток прошлого», который скоро исчезнет, а как живое, меняющееся явление, как часть современной бурятской культуры, которая адаптируется к новым условиям, но сохраняет ядро. Пока оно живо. Пока носители знания ещё дышат. Пока рукописи не истлели. Пока не поздно.

Глава 11. Русские путешественники XVIII века о бурятской астрономии (Миллер, Гмелин, Георги)

XVIII век стал временем великих академических экспедиций, когда Российская империя, утвердившись на берегах Тихого океана после походов Ермака и Хабаровска, принялась систематически изучать свои восточные окраины. В 1733–1743 годах состоялась Вторая Камчатская экспедиция (Великая Северная экспедиция) под руководством Витуса Беринга — грандиозное предприятие, в котором участвовало более 600 человек, включая моряков, геодезистов, художников и учёных. В её составе были академики — историки, географы, натуралисты, — которые проехали через Сибирь и Забайкалье, оставив подробные описания природы, населения, хозяйства и, что важно для нас, верований народов, населявших эти земли. Среди них были Герхард Фридрих Миллер (1705–1783), Иоганн Георг Гмелин (1709–1755) и Иоганн Готлиб Георги (1729–1802). Эти трое — немцы на русской службе, члены Петербургской академии наук — в своих трудах впервые зафиксировали для европейской науки сведения о бурятской астрономии и космологии. Их записи — это окно в XVIII век, когда буддизм ещё только начинал проникать в Бурятию (первый дацан был построен в 1741 году, а массовое распространение буддизма началось во второй половине XVIII века), а шаманские верования были ещё в полной силе, не размытые позднейшими заимствованиями и не искажённые цензурой со стороны буддийских лам, которые считали шаманизм «низшей» религией. Без этих записей наша реконструкция бурятской космологии была бы неполной, потому что более поздние исследователи (Хангалов, Цыбиков, Барадийн) работали уже в условиях доминирования буддизма и фиксировали часто «исправленные» версии мифов, где шаманские элементы были вытеснены или переосмыслены.

Начнём с Герхарда Фридриха Миллера. Он был историографом экспедиции, его задачей был сбор сведений по истории и географии Сибири, а также описание народов и их обычаев. Миллер родился в Вестфалии, учился в Лейпцигском университете, в 1725 году приехал в Россию и был принят в Петербургскую академию наук. Он был человеком феноменальной работоспособности: за годы экспедиции он заполнил десятки толстых дневников, собрал огромное количество документов в сибирских архивах, многие из которых позже сгорели во время пожаров, и сохранил для истории то, что иначе было бы утрачено навсегда. Миллер проехал через Забайкалье в 1739–1740 годах, побывал в Селенгинске (тогда главном русском городе в Забайкалье, центре торговли с Китаем и Монголией), в Кяхте (на границе с Китаем, где находился крупный торговый рынок), на острове Ольхон на Байкале, который буряты считали священным. Он общался с местными бурятами через переводчиков — казаков, которые знали бурятский язык, потому что сами часто жили в улусах, женились на бурятках и вели хозяйство вместе с бурятами. Сам Миллер бурятского не знал, но его переводчики, по его словам, были «надёжными людьми, не склонными к выдумкам и не имеющими причин меня обманывать». Его главный труд, касающийся бурят, — «Описание Сибирского царства» (1750, на немецком языке, по-русски издан в 1756 году), содержит обширный раздел о бурятском шаманизме, где есть и астрономические наблюдения. Миллер пишет: «Буряты поклоняются небу, которое называют Тэнгри, и почитают его как высшее божество, выше всех других. Они говорят, что на небе живут 99 тэнгриев, из которых 55 — добрые и помогают людям, а 44 — злые и насылают болезни и несчастья. Добрые живут на западе, где солнце умирает, злые — на востоке, где солнце рождается. Почему так — буряты не могут объяснить, но твёрдо в это верят». Это первое в европейской науке упоминание о 99 тэнгриях — ключевом элементе бурятской космологии, который позже был записан и другими исследователями. Миллер также записал, что буряты делят год на 12 месяцев, названных именами животных (Мышь, Бык, Тигр, Заяц, Дракон, Змея, Лошадь, Овца, Обезьяна, Петух, Собака, Свинья), и что начало года они определяют по луне: «Когда луна становится молодой после того, как солнце вошло в знак Водолея, они празднуют Новый год с большим весельем, дарят друг другу подарки и желают счастья». Это описание Сагаалгана — бурятского Нового года, который отмечается до сих пор, хотя теперь дату его празднования рассчитывают ламы. Миллер ошибался в деталях (он перепутал Водолея с Козерогом — в его время астрономия ещё не была точной наукой, и знаки зодиака часто путали даже образованные люди), но главное он уловил верно: бурятский календарь — лунно-солнечный, и его основой служат систематические наблюдения за луной и солнцем, а не случайные приметы. Это свидетельствует о том, что уже в XVIII веке буряты обладали развитой календарной традицией.

Миллер также записал миф о происхождении Млечного Пути, который он услышал от старика-бурята в Селенгинске. Буряты рассказывали ему, что это «след от лыж небесного охотника», который погнался за белым оленем и проехал по небу, оставив за собой светящуюся полосу. Охотник — это созвездие Ориона (три звезды пояса, три звезды меча, звезды плеч и ног), белый олень — созвездие Тельца (с яркой звездой Альдебаран в виде глаза оленя), а лыжня — Млечный Путь. Миллер, будучи человеком просвещённым, но не чуждым любопытству к «экзотическим» верованиям, записал этот миф без комментариев, как курьёз, достойный упоминания. Для нас же важно, что эта версия (охота на небесного оленя) является древней, дославянской, добуддийской и восходит, возможно, к палеолитическим охотникам Сибири, которые изображали сцены охоты на стенах пещер и на костях животных. Миллер сохранил её для нас, потому что в более поздних записях (Хангалов, Цыбиков, Барадийн) эта версия уже не встречается — её вытеснили буддийские легенды о Млечном Пути как о «реке молока», по которой плывут бодхисаттвы, или как о «дороге богов», по которой души умерших поднимаются на небо. Без Миллера мы бы даже не знали, что такая версия существовала у бурят. Кроме того, Миллер записал, что буряты называют Млечный Путь «Тэнгэриин зам» — Небесная дорога, и что по этой дороге души шаманов путешествуют между мирами. Это уже прямая связь с шаманской космологией.

Иоганн Георг Гмелин был натуралистом. Он изучал флору, фауну и минералы Сибири, но в своих путевых дневниках, изданных на немецком языке под названием «Reise durch Sibirien von dem Jahr 1733 bis 1743» (1751–1752, четыре тома, более 1500 страниц), он также описал быт и верования народов, включая бурят. Гмелин был более внимательным и систематичным наблюдателем, чем Миллер. Он не просто записывал рассказы, но и проверял их, задавал уточняющие вопросы, пытался понять логику и внутреннюю связь между разными верованиями. Гмелин сообщает, что буряты различают «блуждающие звёзды» (планеты) и «неподвижные» (звёзды). Блуждающих звёзд они знают пять: Меркурий (по-бурятски Будха), Венера (Шугар), Марс (Ангарак), Юпитер (Бархасвади) и Сатурн (Шанайшар). Гмелин удивлён: откуда у кочевников, не имеющих телескопов и не знающих греческой науки, такие названия, похожие на санскритские? Он делает правильный вывод: «Буряты заимствовали эти имена от монголов, которые в свою очередь заимствовали их от индийцев через тибетцев. Сами буряты не помнят исконных названий, которые, вероятно, были утрачены. Это говорит о том, что их астрономические знания не являются исконными, а пришли извне, возможно, вместе с буддийской религией, которая проникает в эти земли в последние десятилетия». Гмелин ошибался в том, что астрономические знания пришли только с буддизмом — как мы знаем из археологии, наблюдения за планетами велись в Забайкалье задолго до буддизма, о чём свидетельствуют календарные записи на костях и ориентировка плиточных могил, — но само наблюдение о заимствовании названий верно. Гмелин также записал, что буряты верят во влияние планет на судьбу человека: «Когда Марс красный и яркий, они ждут войны или эпидемии. Когда Венера видна вечером после заката, это знак того, что молодые люди найдут себе пару и сыграют свадьбу. Когда Юпитер светит особенно ярко, это знак урожайного года и благополучия скота. Когда Сатурн тусклый и бледный, это знак голода и мора». Это уже астрология, а не чистая астрономия. Гмелин, будучи учёным-просветителем, относился к этому скептически, но записывал добросовестно, потому что понимал: астрологические представления — часть космологии, и без них картина будет неполной.

Особый интерес представляет описание Гмелиным бурятских наблюдений за луной. Он пишет: «Буряты ведут счёт дням по луне. Они знают, что от новолуния до новолуния проходит 29 или 30 дней, и умеют предсказывать, когда будет новолуние, с точностью до одного дня — для этого они наблюдают за утренней луной и вечерней, за её формой и положением на небе. Они также знают, что луна влияет на рост растений и на здоровье скота. В полнолуние они не режут скот — мясо, как они говорят, становится жёстким и плохо хранится. В новолуние они не сажают деревья — не приживутся. В первый день после новолуния они не начинают новых дел — всё пойдёт наперекосяк. На растущей луне они стригут овец — шерсть будет гуще. На убывающей луне они рубят лес — древесина не будет гнить». Гмелин, будучи естествоиспытателем, проверил некоторые из этих утверждений экспериментально. Он заказал забой двух баранов — в полнолуние и в новолуние — и сравнил мясо. Разница, по его словам, была «заметной, но незначительной; мясо полнолунного барана было несколько жёстче и суше, чем мясо новолунного». Однако он признал, что бурятские скотоводы, возможно, более чувствительны к этим различиям, чем европейские учёные, потому что их жизнь зависит от качества мяса, и они имеют многовековой опыт наблюдений. Этот эпизод — редкий пример того, как учёный XVIII века попытался экспериментально проверить народное знание, а не просто отмахнуться от него как от «суеверия». Гмелин был одним из первых, кто отнёсся к бурятской астрономии не как к «пережитку варварства», а как к системе знаний, заслуживающей изучения и уважения.

Иоганн Готлиб Георги был участником экспедиций 1770-х годов, уже после смерти Миллера и Гмелина. Он родился в Померании, учился в Уппсальском университете у Карла Линнея — великого систематика, — затем приехал в Россию и был принят в Академию наук. Георги описал бурятские верования в своей книге «Описание всех обитающих в Российском государстве народов» (1776–1777, на немецком языке, русский перевод 1799 года). Это был амбициозный проект — полная этнография Российской империи, от балтийских немцев до камчадалов, от финнов до калмыков. Георги был более систематичен, чем его предшественники. Он разделил бурятские верования на «шаманские» (древние, исконные) и «буддийские» (новые, пришлые) и попытался выделить в них то, что относится к астрономии, отделив астрономические знания от религиозных представлений. Георги записал, что буряты почитают Большую Медведицу (Долоон Бурхан) как «семь старцев», которые когда-то жили на земле, были великими шаманами, учили людей скотоводству, охоте и обработке металлов, а после смерти вознеслись на небо и стали наблюдать за людьми, наказывая злых и награждая добрых. Он также записал, что буряты боятся затмений, считая их делом дракона по имени Арахо, который живёт в подземном мире и время от времени высовывается, чтобы проглотить солнце или луну, и во время затмений бьют в котлы, стреляют из луков, кричат, плачут и молятся, чтобы спугнуть чудовище. Георги, в отличие от Миллера и Гмелина, интересовался не только фактами, но и их объяснением. Он пытался понять, почему буряты так боятся затмений. Он пришёл к выводу, что страх основан на реальной опасности: во время затмения становится темно и холодно, животные беспокоятся, мечутся и могут пораниться, могут убежать и потеряться, а если затмение затягивается (как это бывает при полном солнечном затмении, которое может длиться до 7 минут), могут погибнуть ягнята и телята, родившиеся в это время, от холода и страха. Таким образом, астрономическое явление имеет практические последствия для скотоводческого хозяйства, и бурятский ритуал (шум, крики, стрельба, битьё в котлы) — это способ справиться с этими последствиями, успокоить животных и себя, а не просто «суеверие» и «невежество», как думали многие европейские учёные того времени. Это был прогрессивный для XVIII века взгляд, опередивший своё время на сто лет — функциональный подход к религии, который позже развили Эмиль Дюркгейм и Бронислав Малиновский.

Георги также первым описал бурятские календарные обряды, связанные с солнцестояниями. Он пишет: «В день летнего солнцестояния, когда день самый длинный, а ночь самая короткая, буряты поднимаются на самую высокую гору в округе — ту, откуда лучше всего виден восход и закат, — и приносят жертву солнцу: молоко, масло, кусочки мяса, иногда — серебряные монеты. Они верят, что в этот день солнце поворачивает назад и начинает уходить от земли, и чтобы оно не ушло слишком далеко и не оставило землю в холоде и тьме, его нужно кормить, задабривать, благодарить за тепло, которое оно давало летом». Этот обряд, называемый «Наран тахилга» (жертвоприношение солнцу), сохранился у некоторых групп западных бурят (аларских, балаганских, кудинских) до XX века. Георги описал его детально: какое мясо приносят (баранина или конина, но не говядина, потому что корова — священное животное для бурят), в какой последовательности (сначала молоко, потом масло, потом мясо, потом монеты), какие слова говорят (обращение к солнцу как к «отцу», «глазу», «источнику жизни»). Это описание — бесценный источник для реконструкции солярного культа у бурят, который был почти полностью вытеснен буддизмом в XIX веке. Без Георги мы бы знали о нём только по косвенным данным из шаманских призываний, где солнце упоминается, но обряд не описывается.

Какое значение имеют записи Миллера, Гмелина и Георги для нашей темы? Они — первые европейские свидетельства о бурятской астрономии, сделанные в то время, когда буддийское влияние ещё не вытеснило шаманские представления полностью, когда ламы ещё не начали систематическую борьбу с шаманизмом. Миллер, Гмелин и Георги записали то, что позже, в XIX веке, Хангалов и Цыбиков уже не могли записать, потому что их информаторы были буддистами и либо забыли старые мифы, либо стеснялись их рассказывать русским учёным, боясь насмешек или считая их «неправильными» с точки зрения буддийской догматики. Без этих записей мы бы не знали, например, о мифе об охотнике на небесном олене (Млечный Путь как лыжня), о почитании Большой Медведицы как семи шаманов-учителей, о летнем солнцестоянии как дне кормления солнца. Записи немецких академиков XVIII века — это своего рода «археология» бурятской космологии, позволяющая заглянуть в пласт, который позже был погребён под буддийскими наслоениями и забыт. Они — наша отправная точка, наш нулевой километр, без которого мы бы блуждали в потемках.

Но у этих записей есть и недостатки, о которых мы должны помнить, чтобы не переоценивать их значение. Путешественники XVIII века не были профессиональными этнографами. Они не знали бурятского языка и общались через переводчиков — казаков или купцов, которые могли переводить неточно, опускать важные детали, добавлять что-то от себя, переводить не то, что было сказано, а то, что им показалось. Они не записывали тексты мифов дословно, на языке оригинала, с сохранением особенностей произношения и грамматики, а пересказывали их своими словами, часто вольно, пересказывали не то, что услышали, а то, что поняли (или то, что им показалось, что они поняли). Они не интересовались деталями астрономических вычислений — например, тем, как буряты определяют день летнего солнцестояния без инструментов, или как они предсказывают затмения, или как они вычисляют возраст луны. Они фиксировали только то, что казалось им «экзотичным» и «заслуживающим внимания европейского читателя», пропуская «скучные» технические детали, которые на самом деле могли быть ключом к пониманию системы. Поэтому их записи — не систематическое описание, а разрозненные заметки, иногда противоречащие друг другу. Тем не менее они — наша отправная точка. И мы должны быть благодарны этим трём немцам, которые в XVIII веке, в условиях бездорожья, холода (зимой в Забайкалье морозы достигают минус 50 градусов по Цельсию), отсутствия связи и элементарного комфорта (ночевали часто в холодных юртах или в промёрзших избах), нашли время и силы записывать рассказы бурят о звёздах. Они делали это не для карьеры (Миллер, например, был в опале при дворе Анны Иоанновны), не для денег (жалованье академиков было скудным, и они часто влезали в долги), а для науки, для будущего, для того, чтобы знание не исчезло. И их труды пережили века.

Что не исследовано в этой теме? Мы не знаем, какие ещё архивные материалы Миллера, Гмелина и Георги не опубликованы. Их личные архивы хранятся в Санкт-Петербурге, в Архиве Российской академии наук, и частично не разобраны — лежат в коробках и папках, ждут своего исследователя. Возможно, там есть дневники, письма, черновики, не вошедшие в опубликованные книги, с дополнительными сведениями о бурятской астрономии, которые пролили бы свет на тёмные места. Нет полного свода всех записей о бурятах, сделанных участниками Великой Северной экспедиции, с комментариями и сопоставлениями. Нет сравнительного анализа того, как менялись описания бурятской астрономии от Миллера (1739) к Георги (1776) — усиливалось ли буддийское влияние, забывались ли старые мифы, появлялись ли новые, как менялось отношение самих бурят к своим астрономическим знаниям под давлением буддизма. Нет исследования о том, кто были те буряты, с которыми общались немецкие академики — шаманы, ламы, простые скотоводы, женщины или мужчины, старики или молодые, из каких родов. Эти вопросы ждут своих исследователей. И пока они ждут, мы теряем возможность понять ранний, добуддийский слой бурятской космологии.

Глава 12. Этнографы-бурятоведы начала XX века: Базар Барадийн и Гомбожаб Цыбиков

Если немецкие академики XVIII века были первыми, кто записал бурятские космологические мифы для европейской науки, то рубеж XIX–XX веков дал миру учёных, которые были не просто исследователями, а носителями самой бурятской культуры. Базар Барадийн (1878–1937) и Гомбожаб Цыбиков (1873–1930) — буряты по происхождению, получившие блестящее образование в Петербургском университете, знавшие бурятский, монгольский, тибетский, санскрит и несколько европейских языков. Они не переводили через переводчиков — они сами говорили с шаманами и ламами на их родном языке, понимали подтексты, намёки, шутки, иронию, диалектные различия, которые ускользали от русских исследователей, даже самых добросовестных. Они записали то, что никто до них не смог записать — и то, что после них никто уже не смог бы записать, потому что в 1930-е годы шаманы и ламы были репрессированы, дацаны закрыты, а устная традиция прервалась на десятилетия, а когда возобновилась в 1990-х годах, оказалось, что многие тексты забыты безвозвратно. Барадийн и Цыбиков — это золотой век бурятской этнографии, время, когда ещё можно было услышать живые голоса носителей традиции, когда шаманы не боялись говорить (царская власть не преследовала шаманов так, как советская), а ламы не считали шаманизм «ересью», достойной только забвения (буддийско-шаманский синкретизм в Бурятии был нормой). Их труды — это наша главная опора в реконструкции бурятской космологии, и без них эта книга была бы наполовину пустой, потому что устная традиция без фиксации умирает вместе с носителями.

Начнём с Гомбожаба Цыбикова. Он родился в 1873 году в улусе Урдо-Ага (ныне Агинский район Забайкальского края) в семье зажиточного скотовода, принадлежавшей к хоринскому роду Харгана — одному из одиннадцати хоринских родов, ведущих свою генеалогию от небесного предка. В детстве он учился в бурятской школе при дацане, где изучал тибетский язык и основы буддийской философии — это было обычным делом для мальчиков из зажиточных семей, которых готовили к духовной карьере, но Цыбиков пошёл другой дорогой. Затем, проявив незаурядные способности к учёбе, он поступил в Читинскую гимназию, которую окончил с серебряной медалью, а после — на физико-математический факультет Петербургского университета, который окончил с золотой медалью за дипломную работу по теории чисел. Он был разносторонним учёным: математик, физик, лингвист, востоковед, этнограф, фотограф. Но всемирную известность ему принесло путешествие в Тибет в 1900–1901 годах, когда он под видом паломника-тибетца проник в закрытую для иностранцев Лхасу, столицу Тибета, и сделал сотни уникальных фотографий, которые до сих пор используются в учебниках по истории Тибета и считаются лучшими из существующих ранних фотографий города. После возвращения из Тибета он занялся этнографией бурят, записывая мифы, предания, обряды, песни, загадки, благопожелания. Его главный труд, касающийся космологии, — это «Материалы по шаманству у бурят» (опубликованы в 1910 году в «Известиях Императорского Русского географического общества», том 46, выпуск 1). В этой работе Цыбиков впервые дал систематическое описание бурятского пантеона — 99 тэнгриев с их именами, функциями, атрибутами и цветами. Он записал эти имена от шамана из хоринского рода Харгана по имени Бадма (1840–1915), который, как пишет Цыбиков, «помнил всех тэнгриев наизусть и называл их по порядку, как перечисляет своих предков старый скотовод, не сбиваясь и не запинаясь, хотя некоторые имена не произносились вслух годами и были известны только посвящённым».

Цыбиков разделил тэнгриев на три группы: западные (добрые, помогающие людям), восточные (злые, насылающие болезни и несчастья) и «нейтральные», которые не вмешиваются в дела людей, а просто наблюдают и фиксируют поступки для посмертного суда. Западных тэнгриев — 55, восточных — 44, нейтральных — неопределённое число, иногда 7, иногда 9, иногда 33, в зависимости от рода и школы. Имена некоторых из них, записанные Цыбиковым с транскрипцией на русском языке: Хан Хурмас-тэнгри (верховный владыка, белый тэнгрий, властелин запада), Ата Улан-тэнгри (бог войны, красный тэнгрий, властелин юга), Сахяадай-тэнгри (покровитель кузнецов и плавки металла, чёрный тэнгрий, властелин севера), Заса Мэргэн-тэнгри (бог мудрости и справедливости, жёлтый тэнгрий, властелин востока), Маажин-тэнгри (богиня плодородия и деторождения, зелёная тэнгри, живёт в центре неба), Утха-Сахил-тэнгри (хранитель очага и семьи, серый тэнгрий, живёт в каждом доме), Хара-Тэнгри (чёрный тэнгрий, самый злой из восточных, властелин демонов шулмусов). Цыбиков также записал, что у каждого тэнгрия есть свой цвет, своё оружие, своё любимое животное, свой дворец на небе, свои дни, когда ему нужно приносить жертвы. Например, Хан Хурмас — белый, ездит на белом коне с золотой гривой и серебряной сбруей, сражается золотой стрелой с наконечником из молнии, его дворец — из белого хрусталя и нефрита, жертвы ему приносят в первый день лета — белую пищу (молоко, творог, сметану). Ата Улан — красный, ездит на рыжем коне с огненной гривой, сражается огненным мечом, его дворец — из красной яшмы и кораллов, жертвы ему приносят перед войной — красное мясо (конину). Сахяадай — чёрный, ездит на вороном коне с чёрной гривой, сражается молотом, его дворец — из чёрного железа и обсидиана, жертвы ему приносят перед началом кузнечных работ — уголь и железные опилки. Эти детали — не просто украшение и не плод фантазии. Это космологическая система, в которой каждый элемент имеет своё место и функцию, и эта система была известна каждому шаману, который должен был помнить всех тэнгриев, чтобы обращаться к ним правильно, не перепутав имя, цвет, жертву и день.

Цыбиков также записал мифы о происхождении звёзд, которые он слышал от того же шамана Бадмы. По его записям, сделанным в Агинской степи в 1905 году во время летней экспедиции, Плеяды (Долоон Охин — Семь Дев) — это семь дев, дочерей Хан Хурмаса, которые сбежали от преследования мангадхая (чудовища) с пятнадцатью головами, превратились в белых лебедей и улетели на небо, а мангадхай погнался за ними и превратился в созвездие Ориона — три звезды пояса, три звезды меча, звезды плеч и ног. Большая Медведица (Долоон Бурхан — Семь Старцев) — это семь стариков-шаманов, которые помогали Гэсэру в битве с чудовищами и после смерти были вознесены на небо Хан Хурмасом, где продолжают наблюдать за людьми и наказывать злых, насылая на них болезни и несчастья. Полярная звезда (Алтан Гадас — Золотой Кол) — это коновязь, к которой привязан небесный конь Хан Хурмаса по имени Хара-Морин (Чёрный Конь), и если конь оборвёт верёвку, вселенная развалится, звёзды посыплются на землю, и наступит конец света. Кассиопея (Хоймор — Палатка) — это пять звёзд, образующих букву W, которую буряты называли «шаманской палаткой» — местом, где шаманы собираются на совет. Сириус (Нохой — Собака) — самая яркая звезда ночного неба, которую буряты считали собакой Эрлик-хана, владыки Нижнего мира; когда Сириус виден вечером зимой, это значит, что Эрлик-хан выпустил свою собаку и скоро будут морозы и эпидемии. Эти записи Цыбикова стали основой для всех последующих исследований бурятской астронимии (системы названий звёзд) и цитируются всеми авторами, пишущими о бурятской космологии.