Кафе "Любовный роман"

Покосившись как раз на неприятные туалеты, от которых меня теперь слегка мутило, я прибавила шаг, дабы догнать свою студенческую приятельницу — Софу. С Софой у нас с самого начала учёбы в этом «чудесном» месте сложились взаимовыгодные отношения, делая нас лучшим тандемом для выполнения различных парных или коллективных работ. Совместно мы всеми силами поддерживали наш ученический прогресс все эти годы и частенько зависали на кафедре, выполняя напополам работу старосты группы. Условно, как раз Софа была старостой группы, а я — помощником. Но, несмотря на то что мы нашли общий язык и стали приятельницами в стенах вуза, за стенами мы не поддерживали никаких отношений, кроме сугубо учебных. Никто не был в минусе, и углубляться в дружбу мы не хотели. Софа что то громко и яростно выговаривала нашему вечному прогульщику, изза которого всегда страдала статистика посещаемости группы, за которую мы отвечали перед куратором. Её волосы были собраны в тугой завышенный хвост, и каждый волосок был накрепко приклеен гелем к коже. Носила она всегда лишь классические костюмы, иногда разбавляя их яркими, но лаконичными брошками. И всегда ходила на каблуках, за что я ей восхищалась. Про тяжёлую ношу в виде каблуков я узнала на бачате и очень долгое время привыкала к ним. Конечно, ведь в моём обувном арсенале никогда не было не то что каблуков, даже босоножек на маленьком каблучке или балеток. Но времена поменялись, и теперь я считала каблуки самым сексуальным своим оружием, нося их так же уверенно, как вансы. Софа жёстко отчитала парня и уткнулась в телефон, дожидаясь меня.

— А ты свирепа, подруга! — восхищённо хихикнула я. — Прям боюсь-боюсь!

— Покайся, Белкина, — поддержала мою игру Софа. — Иначе и тебе несдобровать.

— Каюсь-каюсь, госпожа!

Рассмеявшись, мы вышли из корпуса и направились на парковку: там Софа сядет в свою красненькую иномарку, подаренную родителями за успешно защищённую курсовую прошлого года, а я сяду в свой верный транспорт — трамвай — и покачусь до своего дома. Когда я уже хотела пожелать приятельнице хороших выходных, заметила, что Софа не торопится к своей красной «малышке», а стоит и чего то ждёт. Да и на парковке нигде не маячила красная крыша машины.

— А где твоя… — начала уже было спрашивать я Софу, но она внезапно махнула кому-то рукой, и прямо около нас остановилась чёрная БМВ. Знакомая чёрная БМВ, должна заметить.

Из машины сначала вылезла светловолосая макушка, а потом и весь мужчина в тёмном костюме и солнцезащитных очках. «Твою ма…» — ошеломлённо уставилась я на мужчину, которым оказался Володя. Быстро восстанавливая душевное равновесие, я уже хотела просто приветственно махнуть ему рукой и пойти на свою остановку. Но Софа меня остановила.

— Ну как тебе? — весело прошептала мне в ухо приятельница.

— Что? Машина? — вопросительно покосилась я. — Ничего так.

— Белкина, ты совсем без царя в голове? — возмутилась Софа. — Я про моего нового парня!

НОВЫЙ ПАРЕНЬ. Володя Черешко — парень моей студенческой приятельницы. Ахри…

Софа быстренько чмокнула меня в щёку и побежала к пассажирской двери. Она садилась на то же место, что когда то и я. Чудно.

Володя спустил очки на нос и окинул меня изучающим взглядом, подмечая и изменившийся стиль в одежде, ставший более взрослым и привлекающим внимание ко всем моим плюсам, и новую причёску, на которую я решилась ещё зимой: отрастила длину и перекрасила волосы в оттенок самого тёмного вина.

— Давно не виделись, бельчонок.

От его голоса у меня затряслись колени, и я направила все свои силы, чтобы предотвратить эту предательскую тряску. Хотелось одновременно и закатить глаза, и расплакаться, и закричать: «Да что ж такое то!»

— И тебе не хворать, Володь, — постаралась ровно ответить я, будто мы просто два знакомых, которые случайно пересеклись у киоска с шаурмой.

Мужчина, больше ничего не спрашивая, вернулся на водительское место, а я, посчитав разговор оконченным, поспешила на остановку. Как раз мой трамвай подходил. Машина остановилась, когда я уже подходила, и стекло опустилось, являя мне лицо Владимира.

— Тебя подвезти?

Голова закружилась от наполнявших тело эндорфинов, но глаза чётко заметили, как Володя положил свою руку на колено Софы, а та счастливо улыбалась. Эта картинка врезалась в сознание, как острый осколок: яркая, болезненная, не стираемая.

— Мой трамвай уже подходит, — я старалась, чтобы скрипа моих зубов не было слышно, и постаралась сделать лицо максимально безразличным. Получилось, наверное, как у фарфоровой куклы: красиво, но неживое. Не прощаясь, машина рванула дальше по дороге, а я заскочила в транспорт.

Уже дома, скинув вдруг отяжелевшие каблуки, я прислонилась к косяку и медленно сползла на пол, почувствовав, что из меня как будто выпили все жизненные силы. В голове крутилась только одна мысль: «Володя встречается с Софой». А сознание медленно уплывало, будто пыталось спрятаться от этой реальности гдето в тёмном углу. Я сидела на полу, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слезинка, и тихо шептала себе: — Всё нормально. Ты же хотела свободы. Ты же сама говорила: «Хочу просто жить и получать от этого кайф». Вот и живи. Просто… дай себе пять минут, чтобы эта новость перестала резать.

Остаток дня я провела будто не живая, не мёртвая. Ходила туда-сюда, что то делала — гремела посудой, складывала стопку книг ровно по линейке, протирала пыль с полки, где пыли и не было, — и видела себя со стороны, будто человечка в игре The Sims: персонаж двигается, щёлкает кнопками, а внутри у него полоска настроения ползёт в красную зону, и никто не может её поднять. Позвонила родителям и отчиталась, что подготовка к защите проходит отлично и я вряд ли приеду на выходные к ним, так как хочу доделать финальные правки и подготовить доклад к выступлению. Папа пожелал удачи — коротко, помужски, без лишних слов, но в этом «удачи» было столько опоры, что на секунду даже стало легче. А мама расстроено шмыгнула носом, но тут же взяла себя в руки, будто одёрнула невидимый фартук, и напомнила, что очень любит меня. И от этого простого «люблю» на горле встал горячий комок, который я сглотнула и пообещала себе не распускаться. Боролась всеми силами с наступающей на пятки депрессией. Даже музыка в ушах, что греха таить, не помогала: любимые треки, которые раньше зажигали, теперь звучали как саундтрек к чьей то чужой, более красивой жизни. Поэтому, собрав свою «маленькую девочку» внутри себя в тугой, упрямый комочек, я нацепила спортивный костюм — лосины и топ приятного оливкового цвета, захватила укороченную ветровку с крючка в прихожей и хлопнула входной дверью так, что по лестничной клетке прокатилось эхо.

Мне нужна была пробежка, чтобы утрясти мозги на место. Много чести этому мужчине! Я не обязана о нём вообще думать. И под поднимающую с колен уверенность песню Beautiful Pain от любимого Эминема в тандеме с Сией я побежала, не оглядываясь назад. Пронеслась мимо старых гаражей, чьи облупившиеся стены хранили столько студенческих секретов, мимо парковых беседок, где мы когда то прятались от дождя и смеялись над чем то, что сейчас уже и не вспомнишь, мимо кафе, от которых перед глазами стоп-кадрами проносились все связанные с ними события — как будто кто то быстро листал фотоальбом, не давая ни на чём задержаться. Я чувствовала, как постепенно выдыхаю всю скопившуюся напряжённость от встречи. Не жалея себя, без остановок, пробежала ещё минут тридцать и остановилась на набережной. Оперлась на кованый забор, отделявший тротуарную территорию от спуска к реке, и глубоко вдохнула влажный вечерний воздух, в котором смешивались запах воды, сырой листвы и далёкого дыма. Глаза видели, как на противоположном берегу загорались фонари — один за другим, будто кто то зажигал их вручную, специально для меня. И с души медленно сползало липкое осознание того, в какую яму я попала. Не в ту, из которой не выбраться, а в ту, где просто очень темно и холодно, и нужно постоять, привыкнуть к темноте, прежде чем снова сделать шаг.

Ну что мне стоило просто написать ему? Эта мысль крутилась в голове, как застрявшая пластинка, и каждый раз, когда я пыталась её прогнать, она возвращалась с новой силой. Меня не покидало чувство, будто у меня украли что то очень важное и дорогое сердцу. А можно ли вообще украсть человека? Не в физическом смысле, конечно. Софа же не «угнала» его у меня из под носа. Я сама собственным решением дала ему понять, что не хочу ничего усложнять. Что хочу свободы. И он волен выбирать в спутницы кого угодно. Не специально же он стал встречаться именно с моей приятельницей, а не с чьей то ещё. Готова поклясться, что он и не знал, что мы знакомы. И вряд ли бы узнал, если бы не этот случай.

Я стояла на набережной, опершись на кованый забор, и смотрела, как на противоположном берегу загораются фонари. Ветер шевелил волосы, влажный воздух оседал на коже, и в какой то момент сквозь шум города и плеск воды пробилось что то совсем другое — тонкое, жалобное, будто кто то звал на помощь.

Мяу.

Ещё раз. И ещё.

Я замерла, прислушиваясь. Звук шёл откуда то снизу, от берега — тихий, надрывный, такой, что внутри что то дёрнулось. Не тот писк, когда котёнок просто капризничает, а тот, от которого сердце сжимается. Осторожно спустившись по узкой тропинке, цепляясь за выступающие камни и корни деревьев, я пошла на звук. Внизу, у самой кромки воды, где песок перемешался с мокрыми листьями и мусором, лежал скомканный полиэтиленовый пакет. Он шевелился.

— Эй… тихо, тихо, — прошептала я, подходя ближе и присаживаясь на корточки.

Пакет шевельнулся снова, и оттуда донеслось ещё одно дрожащее «мяу».

Руки сами потянулись, пальцы аккуратно развязали узел, и из свёртка выглянула крошечная мокрая мордочка — глаза огромные, тёмные, полные испуга. Котёнок был совсем маленьким, шерсть слиплась от воды и грязи, он дрожал всем телом, будто пытался уместить в этой дрожи весь свой страх.

— Ну-ну, маленький, всё хорошо, — проговорила я, и голос мой вдруг стал мягким, каким то непривычно спокойным, будто в нём не осталось места для всех тех мыслей, что крутились в голове последние часы.

Я сняла укороченную ветровку, бережно завернула в неё дрожащий комочек — ткань сразу пропиталась холодом и влагой, но мне было всё равно. Котёнок прижался ко мне, уткнулся носом в изгиб локтя и затих, будто поверил, что теперь его не бросят. Достав телефон, я вызвала такси, стараясь говорить ровно, чтобы оператор не подумал, что я сошла с ума: — Да, пожалуйста, побыстрее. И… если можно, скажите водителю, что у меня тут котёнок, он мокрый и напуганный.

Водитель оказался понимающим — не стал морщиться и бурчать, а молча кивнул, когда я села на заднее сиденье, прижимая к себе свёрток. В ближайшем вет-магазине я металась между полками, хватая всё, что советовали продавцы: шампунь для котят, капли от блох, мазь для ран, пелёнки, сухой корм, миски. Продавщица смотрела на меня с лёгкой улыбкой, будто видела, как мне важно сейчас сделать всё правильно.

— Вы молодец, — тихо сказала она, упаковывая покупки. — Они чувствуют, когда их хотят спасти.

Дома я осторожно развернула ветровку. Котёнок смотрел на меня круглыми глазами, будто всё ещё не верил, что это не очередной страшный сон. Я набрала тёплую воду в таз, добавила шампунь и, стараясь не делать резких движений, начала мыть его. Он не вырывался, только вздрагивал и тихо мяукал, а когда я вытерла его пушистым полотенцем, он вдруг уткнулся мокрым носом мне в ладонь и замер. Потом я намазала все ранки и царапины лекарствами, которые мне продали, шептала ему что то глупое и успокаивающее, а он только моргал и доверчиво прижимался к моей руке. Когда всё было сделано, я села на пол, прислонившись спиной к дивану, и положила его себе на колени. Он тут же свернулся клубочком, будто всю жизнь только этим и занимался, и зажмурился.

— Ты теперь в безопасности, — прошептала я, гладя его по ещё влажной, но уже пушистой спинке.

Рассматривая его поближе, я заметила характерные пятнышки и полоски — он был помесью бенгальского кота и какого то дворового бродяги. В нём было что то дикое и в то же время бесконечно трогательное: будто он всю жизнь пытался быть сильным, а теперь наконец мог позволить себе быть маленьким.

— Сэм, — вдруг сказала я вслух, сама не понимая, откуда взялось это имя. А потом вспомнила: Сэм из «Сверхъестественного». Спокойный, надёжный, тот, кто всегда остаётся рядом, даже когда всё летит в тартарары.

— Сэм, — повторила я, и котёнок приоткрыл один глаз, будто проверяя, к нему ли это обращаются.

Он мяукнул — не жалобно, а уже как будто по-хозяйски, будто ставил подпись под договором. Я рассмеялась — впервые за день по-настоящему, без напряжения, без попытки казаться сильной. И этот смех был как глоток свежего воздуха. Сэм потянулся, неуклюже переступил лапками и устроился поудобнее, уткнувшись носом мне в бок. И в этот момент я вдруг почувствовала, как та колючая пустота, что сидела внутри весь день, потихоньку отступает, уступая место чему то тёплому и живому.

— Ладно, Сэм, — прошептала я, закрывая глаза и вдыхая запах мокрого котёнка, шампуня и дома. — Мы с тобой теперь вдвоём. И знаешь, вдвоём как то не так страшно.

Он тихо замурлыкал — тихо, неуверенно, будто сам ещё не до конца верил, что имеет право мурлыкать. А я слушала этот звук и понимала: сегодня мне не нужно было спасать себя. Сегодня я просто спасла кого то, кто нуждался в этом сильнее. И этого оказалось достаточно, чтобы вечер перестал быть серым.

Глава 2

Вчерашняя пробежка напоминала о себе приятной усталостью — ноги слегка ныли, но в этом ощущении была своя гордость: я не просто бежала, я вытряхивала из головы лишнее, и, кажется, у меня получилось. Ветровка, в которую я вчера завернула Сэма, пахла не совсем приятно — смесь сырости, пыли и чего-то неуловимо уличного, поэтому пришлось заливать в стиральную машину двойную порцию кондиционера с запахом хлопка.

Пока барабан крутился, я стояла рядом и будто гипнотизировала его, чтобы он выстирал заодно и все вчерашние тяжёлые мысли. Всю ночь мы с Сэмом проспали практически в обнимку. Он каким-то чудом умудрился вскарабкаться на подушку и устроиться прямо у меня под подбородком, а утром я проснулась от того, что маленький котёнок тёрся об мою щёку мордочкой и настырно вылизывал её, будто пытался привести меня в чувство самым радикальным способом.

— Ну хватит, я уже проснулась! — пробормотала я, смеясь и пытаясь увернуться от шершавого языка.Кажется, теперь меня приняли на роль «матушки гусыни» без проб и долгих дней ожидания. И, что самое удивительное, мне это даже нравилось.— Малыш, пойдём завтракать! — весело пропела я, ощущая, что от вчерашней нарастающей депрессии не осталось и следа. Внутри будто щёлкнул какой-то переключатель: мир снова стал цветным, а не серым.

Приготовив на скорую руку оладьи с малиновым вареньем и сметаной — пышные, золотистые, такие, что даже запах заставлял желудок радостно подпрыгивать, — я сначала выдавила целую пачку влажного корма для котят в кошачью миску и поставила её на пол у кухонного стола. Сэм тут же забыл про все свои утренние нежности и с деловым видом принялся хрустеть гранулами, будто это был не завтрак, а важнейшее дело всей его жизни.

Только после этого я села на подоконник с кружкой кофе, подтянув колени к груди, и вдыхала утренний, ещё не прогретый солнцем воздух через открытое окно. Ветер был прохладным, но не злым — скорее бодрым, как тот друг, который хлопает тебя по плечу и говорит: «Ну давай, не спи!»На сегодня у меня не было никаких планов, а душа будто птица проснулась от долгого сна и раскинула крылья в разные стороны. Она ждала, когда подует нужный поток воздуха, чтобы взлететь так высоко, насколько это возможно.С улицы доносилось пение птичек и шум от вечно куда-то спешащих машин — обычный городской хор, но сегодня он звучал как саундтрек к хорошему дню.

Из комнаты послышался рингтон входящего вызова моего мобильного, и я поспешила на его поиски. В такую рань меня могли разбудить лишь парочка человек, не считая родителей и бабушки.

— Доброе утро, Даринка-апельсинка! — звонко рассмеялась Алинка, будто в её голосе было столько солнца, что его хватило бы на весь город. Мы всё так же поддерживали эту тёплую тесноту общения, хотя я уже и не работала в кафе Верочки Андреевны. Лишь была частым гостем и всегда была готова прийти на выручку — и она знала это.

— Мне стоит уже бояться тебя? — рассмеялась в ответ я, чувствуя, как улыбка сама собой растягивается до ушей.

— Дариша-а-а, — захныкала она наигранно, но в этом нытье слышалась такая радость, что невозможно было не улыбнуться ещё шире, — мне всего лишь нужна твоя помощь в одном деле.

— У меня нет лопаты, — таинственно протянула я, растягивая слова, как жвачку.

— Какой лопаты?

— Ну чтобы закопать тело твоего очередного ухажёра!

— Ой, скажешь тоже! — снова рассмеялась Алина, и этот смех был таким заразительным, что даже Сэм на секунду отвлёкся от корма и покосился на меня, будто спрашивал: «А мне тоже можно посмеяться?» — Короче, собирайся.

— Ты в курсе, что ещё и девяти утра нет?

— Собирайсясобирайся! Мы с тобой едем на набережную — участвовать в фестивале сапов.

— Каких сапов?

— Да ёмаё, Дарина! Каких-каких — таких! Ну знаешь, доски, вода, весло, попытка не упасть и выглядеть при этом как богиня экстрима!

Я замерла с кружкой в руке, пытаясь осознать, что происходит.— Ты серьёзно?

— Абсолютно! Буду через пять минут! Чмоки!

И в трубке раздались короткие гудки. Я посмотрела на Сэма, который уже доел корм и теперь с надеждой заглядывал мне в тарелку с оладьями.

— Ну что, малыш, — проговорила я, качая головой и улыбаясь, — кажется, у нас с тобой сегодня приключение.

Быстро допив кофе, я схватила джинсы, футболку, накинула поверх толстовку и начала метаться по квартире, собирая всё необходимое: полотенце, кепку, солнцезащитный крем (потому что даже если небо серое, солнце всё равно найдёт способ тебя достать), бутылку воды. Котёнок наблюдал за этой суетой с видом философа: мол, люди такие суетливые, но, если честно, это даже мило.Когда я уже застёгивала кроссовки, в дверь позвонили.

— Открывай, спящая красавица! — донесся из-за двери голос Алины, звонкий и нетерпеливый. Открыв дверь, я увидела её — в ярких шортах, футболке с принтом пальмы, солнечных очках на макушке и с двумя термосами в руках. Она выглядела так, будто уже неделю жила на этом фестивале.

— Готова? — выпалила она, не дожидаясь ответа. — Погнали! Сегодня ты научишься стоять на доске, падать в воду и смеяться над этим!

Я оглянулась на Сэма, который устроился на подоконнике и теперь смотрел на нас с таким видом, будто мысленно ставил галочки в списке: «Хозяйка уходит. Ок. Зафиксировано. Буду ждать. Но если задержишься — я обижусь. И съем твой бутерброд».

— Ладно, малыш, я скоро вернусь, — пообещала я, погладив его по пушистой голове.

Алина схватила меня за руку и потащила к лифту. - Будет весело, обещаю!

И, честно говоря, в этот момент мне действительно казалось, что могу. Что даже если я упаду с этой доски в первый же момент — а я точно упаду, — это будет не провал, а просто ещё одна история, которую я потом буду рассказывать, смеясь, и в которой обязательно будет фраза: «А потом я вынырнула, отряхнулась и сказала: Ну что, кто ещё хочет посоревноваться?».

Мы выскочили из подъезда, и утренний воздух ударил в лицо, свежий и бодрящий, как глоток ледяной газировки в жаркий день. Алина вручила мне один из термосов, и мы пошли по улице, болтая и смеясь, а город вокруг будто подстроился под наше настроение — солнце выглянуло из-за туч, птицы запели громче, а даже вечно спешащие машины вдруг казались не раздражающими, а частью большого, живого ритма, который сегодня был на моей стороне.На берегу и вправду развернулся самый настоящий фестиваль радости. Люди то в одну сторону, то в другую ходили в купальных костюмах: девушки в ярких купальниках, а мужчины в плавательных шортах. Развернувшаяся картинка напоминала магнитики с поездки из тёплых стран — будто кто-то взял и перенёс сюда кусочек лета: пляж, уставленный зонтиками, и море людей, смеющихся, болтающих, загорающих.

Мы с Алиной заняли один из поставленных организаторами лежаков и поскидывали туда свои личные вещи. За неимением купальника, который я так и не купила в этом году, мне пришлось раздеться до спортивного топа — он чётко поддерживал грудь и создавал ту самую увлекающую мужское внимание ложбинку. На ногах остались джинсы: компромисс между «хочу быть готовой к воде» и «но и не собираюсь устраивать тут показ мод». Алина же была готова на все сто: скинув шорты с футболкой, осталась в весёленьком жёлтом купальнике, который будто кричал: «Я здесь, чтобы веселиться!»

Нам выделили два сапа, разрисованных пальмами, и быстро проинструктировали: как держать весло, как садиться, как не свалиться в первые же десять секунд. Я уселась на доску, подтянув под себя ноги, и в таком сидячем положении начала грести вперёд. Оголённые руки тут же покрылись маленькими мурашками — на улице ещё не было достаточно жарко, скорее зябко, и ветер, гулявший над водой, только усиливал это ощущение.

Алина весело смеялась, пытаясь встать в полный рост на доске и позируя на камеру какого-то оператора. Её смех был таким заразительным, что улыбка сама собой натянулась на моём лице, а тело, до этого будто сжатое в тугую пружину, само собой расслабилось.Вокруг было в одно время и шумно, и тихо — шум от голосов, плеска воды, музыки из колонок смешивался с каким-то внутренним покоем. Кругом веселились дети с родителями, устраивая гонки на сапах, и от этой картины становилось тепло на душе.

Когда я решила попробовать лечь на спину и понаблюдать за небом, рядом раздался громкий удар по воде, и по одну сторону от меня вынырнула голова парня. Он радостно рассмеялся, откидывая мокрые волосы назад, и посмотрел на меня так, будто мы были старыми друзьями, которые наконец встретились после долгой разлуки.

— Одна здесь отдыхаешь? — поигрывая бровями, улыбнулся он.И мне стало так смешно, что я решила подыграть этому кривому подкату.

— Нет, уже с тобой.

Парень подплыл ближе к моему сапу и аккуратно завёл на него руки, покрытые разными чёрными татуировками — от самых плеч и до запястий. Интересный экспонат, подумала я про себя, но без осуждения: в этом было чтото живое, настоящее, будто каждая линия рассказывала свою историю.

— Меня Артём зовут, — промурлыкал он, поигрывая мышцами рук, явно хорошо проработанными в качалке.

— Дарина, — рассмеялась я, ни капельки не нервничая. В его напористости не было угрозы — скорее детская радость от того, что удалось кого-то втянуть в свою игру. Артём кивнул, принимая к сведению новую информацию.

— Не хочешь искупаться?

Нахмурив брови, я приняла сидячее положение на доске.

— У меня нет с собой сменной одежды.

— Солнце уже вовсю начинает плавить воздух, так что, думаю, ты быстро высохнешь, — и, как только он закончил говорить, уверенно схватил меня за руку и дёрнул на себя. Я с головой ушла под воду, словно рыбка, которую кто-то решил познакомить с океаном. Мне хватило пары секунд, чтобы вынырнуть на поверхность и возмущённо отплеваться от воды. Артём держался на воде рядом со мной и шаловливо улыбался, радуясь, что его шалость удалась.

— Ты совсем что ли?! — возмутилась я, но в голосе не было настоящей злости — скорее удивление пополам с весельем.

— Русалки должны быть в воде, а не на поверхности, — парировал он, подмигивая.Позднее мы, мокрые с головы до пят, перебрались на мой сап и подплыли к берегу. Артём следовал за мной, как верный пёсик, и в этом было что-то забавное: он будто взял на себя роль моего личного гида по фестивалю. Его тело оказалось настолько прилично развитым, что в первую секунду на суше я не могла отвести глаз. Женская заинтересованность во мне сложно было скрыть, и ему это нравилось — не в смысле самодовольства, а в смысле: «О, ты меня замечаешь, здорово!».

Посмеиваясь, мы дошли до нашего шезлонга, и мне пришлось стянуть с себя прилипшие к телу джинсы — не без помощи героя этого дня. Я осталась в одном топе и спортивных шортах из того же комплекта, которые, честно говоря, не сильно-то и скрывали что-то. Артём заинтересованно оглядел меня и восхищённо присвистнул.

— Впечатляюще, — заигрывающе подмигнул он.

— Взаимно, — улыбнулась я, вспоминая, сколько вечеров провела в танцевальном зале, оттачивая движения, чтобы чувствовать себя уверенно. И сейчас эта уверенность работала на меня.

Алины нигде не было видно, и мы присели на шезлонг, весело болтая о том о сём. Оказалось, Артём — местный тренер по сапам и свободному плаванию, часто здесь тусуется. А фестиваль как раз устроил его босс, и ему никак нельзя было это пропустить. Он пообещал позаниматься со мной совсем бесплатно и предложил обменяться телефонами.