Кафе "Любовный роман"

— Сегодня занят. Работа, — тихо прошептала Софа мне на ухо, и в её голосе прозвучала такая обида, что её можно было бы подать на сцене как монолог «брошенной героини».

Ситуация и мне бы наверняка не понравилась. Как можно не выделить хотя бы часик на то, чтобы поздравить свою девушку с защитой диплома? Это даже не печально — это возмутительно. Чувствуешь себя чем то ненужным, забытым, как старая книга на дальней полке. Как хорошо, что все, кто хотел бы меня поздравить, добровольно живут в моей квартире и радостно попивают молочко, хрустя кошачьим кормом.

Софа готова была уже раздавить рукой свой ярко-розовый смартфон — с такой экспрессией, что я на секунду испугалась за технику.

— Забей, — просто шепнула я, стараясь звучать максимально спокойно и даже слегка отстранённо, будто чужие драмы меня едва задевают. В этот момент последняя девушка перед Софой заканчивала свой доклад и шла к своему месту. Сейчас Софе нужно было максимально откинуть все ненужные мысли и защититься на отлично. Не зря же она все годы шла на красный диплом.

Девушка шумно вдохнула через нос столько воздуха, сколько вместили её лёгкие, и подтолкнула ногтем ко мне свой телефон. Её уже вызвали, и она не могла ответить на сообщение, о чём в немой просьбе попросила сделать меня. Странно, что Софе до сих пор неизвестно о прошлых отношениях, связывающих меня и её нынешнего парня. Хотя это и отношениями не назовёшь. Так, пара поцелуев, пара встреч — и всё. Баста.

Пальцы зачесались ещё сильнее, когда я развернула диалоговое окно, и глаза пробежались по последним сухим сообщениям от Черешко. Всё в его духе: сухо отвечал на приветствия и пожелания доброго утра и спокойной ночи. Ни одного эмодзи, ни одного смешного рилса. Может, они и общались мило до этого, но моя совесть не дала мне пролистать дальше сегодняшней переписки. И вот чёрт дёрнул написать именно от своего лица. Хотя ничего мне не мешало написать от лица его девушки — ведь это с её «благословения» я писала это сообщение. Да и сообщение несло конкретную эмоцию, которую Софа наверняка не захотела бы показывать при Володе.

«Ну и мудак», — так легко написались эти слова и тут же отправились. Следом я приписала, что это не его лапочка-девушка, а её сердитая подруга.

Пока ждала ответа от этого мужчины, я почему то почувствовала вину перед подругой и резко удалила свои сообщения, пока мне не ответили. И, как на зло, не поставила галочку, чтобы удалить сообщения у обоих пользователей. Когда подруга вернулась на своё место и облегчённо выдохнула, подгоняя меня с места, я уже искусала все заусенцы на своих руках и молилась, чтобы Володя не ответил, а Софа подумала, что я так и не придумала, что ответить её парню.

Защита прошла, как и ожидалось. Получив за выступление «отлично», мы со студенческой напарницей направились к злосчастной парковке. Софа даже пообещала подкинуть меня до кафе, где я должна была похвастаться оценкой перед Верочкой Андреевной и боевой подругой Алиной. Алина, кстати, ещё утром читала мне целую мантру из какой то дорамы — на призыв благосклонности от внеземных сил и удачи. Я тогда только фыркнула, но сейчас, оглядываясь назад, подумала: может, эта мантра всё-таки сработала.

Увлёкшись своими планами, я пропустила момент, когда Софа, радостно взвизгнув, понеслась навстречу чему то… точнее, кому то. Это был Володя — эталон главного героя любовного романа, суровый, загадочный, с таким взглядом, от которого у всех вокруг случался приступ внезапной влюблённости. Он нёс в двух руках по шикарному огромному букету розовых пионов. Абсолютно идентичные букеты отличались лишь ленточками на упаковке: на одном была небесно-голубая лента, на другом — лимонно-жёлтая. Софа счастливо рассмеялась, и этот смех прозвучал так театрально, будто она репетировала его неделями, чтобы в нужный момент выдать идеальную ноту радости. Она тут же была вознаграждена букетом с правого барского плеча. Володя смотрел на неё с той самой сдержанной полуулыбкой, которая сводила с ума всех девчонок на потоке: ни капли лишней эмоции, только намёк на тепло, и этого было достаточно, чтобы сердце начинало биться чаще.

— Спасибо-спасибо-спасибо, любимый! — Софа прямо-таки искрилась всеми оттенками счастья, но уже любопытно косилась на второй букет с тем самым лимонным бантиком. В её взгляде читался немой вопрос, и эта театральная пауза тянулась ровно столько, чтобы напряжение достигло пика.

Володя чуть наклонил голову, будто оценивая эту сцену, и протянул второй букет с лимонной лентой прямо ко мне.

— Это тебе, — произнёс он спокойно, без лишних слов, но в этом спокойствии было столько веса, что казалось, будто он только что вручил не цветы, а ключ к какой то важной тайне.

Я на секунду замерла, глядя на букет, а потом медленно взяла его, не сводя с Володи взгляда. В груди что то ёкнуло, но я тут же подавила эту реакцию, вернув лицу привычное выражение лёгкой отстранённости.

— Спасибо, — сказала я ровно, чуть приподняв бровь, будто такие букеты мне дарят каждый день, и это едва ли заслуживает особого внимания. Но внутри всё гудело — от неожиданности, от напряжения, от того, что этот жест мог значить гораздо больше, чем просто поздравление.

Софа смотрела на нас обоих, и в её глазах мелькнуло что то сложное — смесь радости, любопытства и едва уловимой тревоги. Но она тут же снова расплылась в сияющей улыбке, будто решила, что эта сцена — идеальный финал для её личного спектакля.

— Ну что, Даринка, едем праздновать? — спросила она, подхватывая меня под руку и одновременно прижимая к себе букет, словно он был талисманом её сегодняшнего триумфа.

Володя тихой тенью проследовал до красненькой машинки своей девушки, будто даже его шаги старались не нарушать эту нарочно созданную идиллию. Софа уверенно брякнула брелком, щёлкнула замками и распахнула водительскую дверь с таким видом, будто вручала не просто доступ к салону, а пропуск в особый мир, куда пускают только избранных.

— Соф, я, пожалуй, к своим, — виновато пожала плечами я, небрежно перекладывая букет из одной руки в другую, будто он был не из роскошных пионов, а из бумажных цветов, которые стыдно держать на виду.

— Да-да! Планы, в которые студенческие друзья, как всегда, не входят! — Софа нахмурила брови, старательно отыгрывая «лучшую подружку» — с такой драматичной интонацией, словно я только что отказалась ехать с ней спасать мир. Её обида была не настоящей, а той самой, которую удобно надевать, когда хочется выглядеть задетой, но не по-настоящему раненной.

Мы обе прекрасно знали расклад: на любое моё предложение провести время вместе Софа сама первая отказывалась, ловко проводя линию между учёбой и «жизнью», как она это называла. Я не входила в её узкий круг подруг, как и она — в мой. Но сейчас, перед своим парнем, она решила разыграть настоящую женскую дружбу «до печёнок» — так, чтобы Володя видел: у неё есть эта самая глубокая, почти сестринская связь, которая делает её не просто девушкой, а кем то особенным.

Смешно было ещё и то, что Володя прекрасно знал всех моих «близких» друзей — и про Алину, и про Верочку Андреевну, и даже про Надюшу с Димкой. А вот о Софе он, кажется, даже мельком не слышал. И сейчас он стоял чуть в стороне, прислонившись к дверце машины, скрестив руки на груди, и смотрел на нас с тем самым непроницаемым выражением лица, от которого у кого то замирало сердце, а у меня только сильнее чесались пальцы — будто хотелось поскорее уйти туда, где не надо ничего изображать.

Он явно понимал, что под словом «свои» я имела в виду не безликих «друзей», а тех, кто действительно был моим тылом: Алину, которая могла за пять минут превратить любую катастрофу в приключение; Верочку Андреевну — ту, что одним звонком способна поставить на место даже бизнесмена с сединой на висках; Надюшу и Димку, с которыми можно было просто молчать и всё равно чувствовать, что тебя понимают. А теперь к этому списку добавился ещё и Сэм — тот самый, кто не ждёт от тебя красивых жестов, а просто радостно мчится навстречу, будто ты вернулась из кругосветного путешествия, а не из универа.

— Ладно, ладно, — Софа театрально вздохнула, будто смиряясь с неизбежным, и тут же снова расцвела улыбкой, поворачиваясь к Володе. — Ну ничего, мы с тобой потом наверстаем, Дарин. Обязательно посидим, поболтаем… Когда у тебя будет время.

В её «обязательно» слышалось то самое «никогда», которое мы обе умели распознавать с полуслова. Но Володя этого не знал. Для него это звучало как искреннее обещание, и он чуть заметно кивнул, будто одобряя эту женскую солидарность.

Я улыбнулась — не широко, а так, чтобы хватило ровно на то, чтобы не выглядеть грубой, но и не дать повода думать, что мне действительно жаль уходить.

— Конечно. Как только появится окно между дипломом, магистратурой и спасением мира.

Софа хихикнула, будто это была отличная шутка, и села за руль, тут же включая музыку на полную громкость — чтобы последние капли неловкости смыло этим напористым ритмом. Володя обошёл машину, сел на пассажирское сиденье, и на секунду их фигуры в салоне стали такой идеальной картинкой, что хотелось отвести взгляд, чтобы не чувствовать себя лишней деталью чужого пазла.

Машина мягко тронулась, Софа помахала мне рукой в открытое окно, будто мы только что не разыграли эту маленькую сцену, а действительно были неразлучными подругами, которым просто не повезло совпасть по расписанию.

А я осталась стоять на парковке, вдыхая прохладный воздух, который наконец то казался своим — не чужим, не натянутым, не подстроенным под чьи-то ожидания. Букет в руке уже не казался таким тяжёлым. Наоборот, он будто стал легче, как только я перестала пытаться держать его так, чтобы выглядеть правильно.

Мне хватило и пяти минут, чтобы оповестить всех своих «домашних» о том, что можно выдохнуть и перестать материть нерадивую студентку. Родители, как обычно, очень радостно восприняли новость и при звонке уже откупорили бутылочку дорогого вина — так сказать, в честь красного диплома. Будто сами получили второе высшее образование.

— Ну вот, а ты всё: «нервы, комиссия, вопросы про методологию»! — весело ворчал папа, и в его голосе слышалось такое облегчение, будто он сам только что закрыл сессию после десяти лет заочного обучения.

Бабуля облегчённо выдохнула и дала своё неизменное и такое же ценное напутствие: — А теперь покорять этот мир, деточка! Главное — с высоко поднятой головой! Горжусь!

Я слушала её и улыбалась, чувствуя, как внутри потихоньку тает тот ледяной комок, который сидел там с самой первой репетиции защиты. Хотелось просто стоять и впитывать это тепло — без драм, без чужих ожиданий, без необходимости казаться кем то другим.

Мобильник показывал, что уже вот-вот готов выключиться, и тут мне поступил входящий вызов от неизвестного контакта. Экран мигнул, никаких опознаваний — ни компании, ни банка, ни даже намёка на то, кто это может быть.

— Алло, — неуверенно протянула я, будто боялась, что на том конце провода окажется кто то, кому я должна срочно что то объяснить или оправдать.

— Поздравляю, русалочка, — голос вибрировал тестостероном, тут же вгоняя в краску, а перед глазами встала та самая картина: Артём, голый по пояс, на борту моего сапа, ветер треплет волосы, солнце ложится на кожу, а он смеётся так, будто весь этот мир — его личная сцена.

Нервный смех вырвался вперёд слов. Пришлось даже мысленно цыкнуть на себя: «Дарина, соберись, ты только что диплом защитила, ты взрослая, самостоятельная, ты не должна краснеть от одного голоса». Но щёки всё равно предательски пылали.

— Спасибо, завидный женишок, — выдавила я, стараясь звучать легко, чуть иронично, будто такие звонки мне поступают каждый день, и я к ним привыкла.

Артём тут же рассмеялся — то ли поддержав мою иронию, то ли испытывая такие же нервные чувства.

— Извини, что не звонил. Да и поступил вообще как последний… — голос умолк, видимо, подбирая название своим поступкам.

— Свин, — подсказала я, и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Без злости, скорее как констатация факта.

— Да, как последний свин, — согласился он, и в этом признании не было ни оправданий, ни попыток переложить вину. Просто честность, которая почему то вдруг стала ценнее любых красивых слов. — На тебя столько свалилось, а я укатил на эту долбанную стажировку к Черноморью и не подумал о последствиях. Но если ты уже не так злишься на меня, готов ответить по всем фронтам и пригласить тебя на свидание.

— Прямо сейчас? — изумилась я, будто он предложил не просто кофе, а прыжок с парашютом без инструктажа.

— А чего откладывать? — хмыкнул абонент. — Ещё уведут такую невесту — буду всю жизнь локти кусать.

Смех снова стал главным сопровождающим в общении с этим невозмутимым и коварным парнем. Он умел делать так, что даже неловкость превращалась в какую то весёлую игру, где проигрывать не стыдно.

— А если ты ещё и голову повернёшь в сторону этой замечательно заросшей клумбы какими то колючками, то увидишь то, что должно вызвать у тебя неуёмную радость, — добавил он, и в голосе слышалась улыбка, которую можно было почти потрогать.

Я тут же повернула голову и увидела самого Артёма — впервые в чёрном поло и потёртых джинсах, с весёленьким букетом из жёлтых тюльпанов. А нет, вру — среди копны жёлтых проскальзывали и розовые. Удивительные цветы, всегда мне нравились: в них было что то солнечное, но при этом не кричащее, не пытающееся затмить всё вокруг. А улыбка парня вообще готова была покорять даже мимо проходящую группу школьниц — да что там, она, кажется, могла бы растопить лёд на Северном полюсе.

Парень приветственно помахал мне, будто мы не были в этой странной паузе, а просто на минуту разминулись в коридоре и теперь наконец встретились.

Пока я шла к нему, чувствуя, как сердце стучит где то в горле, Артём не стал ждать. Он подошёл первым, забрал из моих рук букет пионов — тот самый, от Володи, — и освободил меня от ноши. Может, каким то сторонним чутьём ощущал, что этот презент не совсем дружественного формата, а от возможного конкурента. А может, просто решил повести себя как джентльмен — и в этом жесте было столько естественности, что он не казался ни нарочитым, ни показным.

Пока я заливалась смущённым румянцем, чувствуя, как щёки всё больше начинают гореть на пару с шеей, Артём весело мне подмигнул и молниеносно чмокнул в одну из пылающих щёк. И жест этот мне показался не каким то доброжелательно-равнодушным, а уверенным, будто на мне ставили метку, как с тем мороженым: «Попробуй лучше моё», «Ты так соблазнительно ешь моё мороженое»… От воспоминаний по спине побежали мурашки, играя в догонялки и приводя мой разум в туман.

День выдался таким душным, что даже тонкий хлопок платья, лёгкий и светлый, будто прилипал к коже, а солнечные очки с «кошачьими» стёклами не спасали от слепящего солнца — оно пробивалось сквозь них, как настойчивый золотой луч, не желающий оставлять в покое ни на секунду. Воздух стоял неподвижный, густой, словно застывший сироп, и казалось, что даже время замедлилось, чтобы дать этой жаре как следует нас измучить.

Артём решил отвезти меня на тот самый берег, где когда то и началось наше знакомство. Место было почти безлюдным — только пара чаек лениво кружила над водой, будто не решалась опуститься на эту неподвижную гладь. Вода стояла колом, не двигалась, будто застряла во временной петле: ни ряби, ни волн, ни намёка на движение. Она казалась зеркалом, в котором отражалось всё это расплавленное небо, тяжёлые облака и наша собственная нерешительность перед тем, чтобы нарушить эту тишину.

Я давно сбросила с ног неудобные классические туфли — те самые, что пришлось надеть для презентабельности перед глазами комиссии. Теперь они болтались на ремешках в руке у Артёма, а он ещё и придерживал меня за ладонь левой руки, будто я шла по краю бездны, а не по мокрому песку, который мягко оседал под моими ступнями. В этом жесте не было ни намёка на слабость с моей стороны — скорее, ему просто нравилось чувствовать, что он рядом, что он страхует, что в любой момент может удержать.

Разговор у нас шёл скачками, как камешки по воде: от семьи — к учёбе, от погоды — к каким то случайным воспоминаниям, которые вдруг всплывали, будто их кто то специально подкидывал, чтобы мы не застаивались на одном месте. Артём рассказывал про планы ввязаться в постройку нового комплекса — дочерней компании отца где то на просторах Адлера. Для этого он и ездил на курсы повышения квалификации к Черноморью, а впереди его ещё ждала куча вебинаров по основам маркетинга и бизнеса.

При упоминании об отце он каждый раз натягивал на лицо эту свою полугрустную-полувесёлую улыбку — будто пытался удержать равновесие между гордостью и чем то, что не хотел показывать. А о матери он вообще не говорил ни слова. Я мысленно поставила себе галочку: позже спросить у Верочки Андреевны, что там за история. Но сейчас не хотелось тянуть на себя эту тень. Сейчас хотелось оставаться в свете.

Опустив подол платья на колени, я присела на корточки и опустила руки в прохладную воду. Удивительно, как в такую жару вода оставалась такой приятной, почти ледяной на контрасте с горячим воздухом. Она будто забирала с собой не только тепло, но и все те мелкие тревоги, что ещё цеплялись за меня: дрожь в пальцах, напряжение в плечах, этот вечный вопрос «а вдруг я что то сделала не так». Хотелось скинуть мешающую одежду и окунуться в эту пьянящую прохладу, чтобы ощутить полное расслабление — и разума, и тела.

Последнюю мысль я даже озвучила вслух, на что Артём хитро заблестел глазами, набрал в широкую, такую мужскую ладонь воды и брызнул мне на грудь. Капли разлетелись мелкими бриллиантами, тут же вспыхнув на солнце, и на секунду мне показалось, что весь мир сузился до этого момента: до воды, до света, до его улыбки.

— Дерзай, Дарин, — приятно пробасил он. — Терять уже нечего, ты и так слегка мокрая.

Не подумав ни на секунду возмутиться, я счастливо улыбнулась и распутала пучок на волосах, распуская локоны цвета тёмного вина по плечам. Сейчас я и правда напоминала ту самую сказочную русалку, которой он меня когда то назвал. Платье с его сложной шнуровкой на спине мы бы не смогли быстро расшнуровать, и я приняла простое, лёгкое решение — плескаться прямо в нём. Терять и правда было нечего.

Весело смеясь, я побежала навстречу глубине, чувствуя, как нервозность из-за выступления перед серьёзными квалифицированными специалистами постепенно оседает где то позади, растворяется в этом воздухе, в этом свете, в этой воде. Рядом уже бежал Артём, сбросивший одежду до чёрных боксеров, и его силуэт на фоне воды казался почти нереальным — как фигура из сна, из мечты, из той самой истории, которую хочется перечитывать снова и снова.

Мы плескались друг в друга водой, танцевали в сантиметре друг от друга, словно дети, которых родители наконец отпустили повеселиться на мелководье. Но в каждом движении Артёма чувствовалась не детская лёгкость, а взрослая сила: его руки играли мышцами при каждом загребании воды, чтобы потом обрушить её на нас дождём брызг. Всё его тело звенело от переизбытка твёрдости и мужественности, будто он был соткан не из плоти, а из ветра, воды и солнечного света. Мой взгляд каждый раз замирал на его предплечьях, на этих линиях мышц, на венах, которые слегка вздувались от напряжения — и внутренняя девочка внутри меня таяла, как снег на раскалённых углях, получая колоссальное количество эстетического удовольствия. Хватало одного взгляда на этого парня, чтобы понять: он полностью был соткан из жизни, а по его мышцам можно было прочесть, насколько он любил спорт и движение, как ценил силу своего тела и умел ею управлять.

В очередной раз, когда Артём создавал волну, чтобы окатить меня, я крутанулась босыми ногами на скользком иле и была уже готова окунуться с головой под воду. Всего одно кинематографическое мгновение разделяло моё тело от падения — секунда, в которой время будто замерло, чтобы дать мне прочувствовать весь этот ужас и восторг одновременно. Но Артём, словно герой, спасающий принцессу от дракона, подхватил меня на руки. Его движения были такими уверенными, такими точными, будто он заранее знал, что этот момент случится, и готовился к нему всю свою жизнь.

Удостоверившись, что со мной всё в порядке, он нежно провёл рукой по моей щеке, убирая налипшие волосы. Его лицо вдруг стало серьёзным, словно скованным камнем, а челюсти сжались в немой боли — будто он сдерживал что то очень сильное, что рвалось наружу. Я уже хотела соскочить с его рук, думая, что дело в моём весе или в остром камне, затерявшемся на дне реки, но меня остановило крепкое объятие — такое, что оно не давало мне сделать даже лишнего вдоха.

Артём ещё раз прошёлся шершавой ладонью по моей щеке, сверкнул хитрыми светлыми глазами — то ли серыми, то ли зелёными, точно не разобрать, но точно хитрыми, как у лисы. Мокрая кожа покрылась мурашками, а потом подул свежий вечерний ветерок, отгоняя духоту дня. Он принёс с собой запах воды, песка, водорослей и чего то ещё — того самого, что бывает только на берегу, когда солнце уже не обжигает, а мягко гладит кожу.

Парень ещё мгновение смотрел мне прямо в глаза, будто пытался прочесть в них что то важное, что нельзя сказать словами. Потом, что то шепнув себе под нос — так тихо, что я не расслышала, — он впился в меня поцелуем. Этот поцелуй вышибал из меня все мысли, ослаблял мышцы, заставлял забыть, как дышать, и в то же время заставлял чувствовать каждую клеточку своего тела. В нём не было спешки, но была уверенность — такая, от которой внутри всё сжималось и тут же расправлялось, будто я наконец нашла то место, где мне положено быть. Голову кружило от осознания полноты ситуации — будто весь мир сжался до этого берега, до этого воздуха, до его дыхания, смешивающегося с моим. Я осторожным движением положила отяжелевшую руку ему на плечи, будто боялась, что, если сожму чуть сильнее, он рассеется, как утренний туман над водой, и я снова останусь наедине с этой оглушающей тишиной. Это был мой тихий сигнал: «остановись», «дай мне секунду», «пусть время перестанет бежать».

Артём оторвался от моих губ с неимоверным усилием — таким, что напряжение прокатилось по его плечам и шее тяжёлой волной, будто он удерживал на себе не только свой вес, но и весь этот душный день, все наши невысказанные слова, все эти месяцы тишины. Он прислонился лбом к моему, и в этом жесте было столько хрупкости, сколько не бывает в самой твёрдой стали: будто, коснувшись меня, он наконец позволил себе выдохнуть. Его глаза были прикрыты, а на губах скользила улыбка — лёгкая, немного растерянная, но такая настоящая, что хотелось запомнить её навсегда. Она была похожа на ту самую, что появляется у человека, когда случается что то невероятное — будто ему только что позвонили и сообщили, что его старый «жигуль» превратился в представительную машину Скласса, и он ещё не верит, но уже чувствует, как под кожей бежит электрический ток от счастья.

— Ты чего? — прошептал он, не открывая глаз, будто боялся, что, если посмотрит на меня, всё исчезнет.

— Просто… дай мне эту секунду, — ответила я, чувствуя, как сердце колотится где то в горле, а пальцы всё ещё дрожат, цепляясь за его плечи.

Его руки медленно опустили моё онемевшее тело в воду и остановили своё движение в районе талии слегка под собирая в себя подол мокрого платья. Большие пальцы выводили какие то узоры, а губы слегка приоткрылись показывая светлые здоровые зубы, за которые сейчас наверное можно отдать весь материнский капитал за первого ребенка, а то и больше.

— Если я что то тороплю, то просто скажи, — тихо прошептали над моим ухом его губы, и от этого шёпота по коже побежали мурашки, будто кто то провёл по ней пёрышком.

Его руки начали подниматься выше — медленно, будто он сам себя сдерживал, проверял, не слишком ли быстро, не переступает ли черту. Сначала они замерли на моих плечах, поглаживая, будто пытались согреть, даже когда вокруг и так было тепло, даже когда солнце уже не жарило, а мягко обнимало. Потом скользнули к шее — мягко, бережно, почти невесомо, и чуть приподняли мой подбородок, чтобы наши взгляды встретились. В его глазах в этот момент было столько осторожной надежды, будто он боялся, что я вдруг исчезну, растворюсь, как утренний туман над водой. Он чуть улыбнулся — не широко, а так, что эта улыбка жила только в уголках его глаз, в лёгкой складке у рта, в том, как он выдохнул, будто с плеч свалился тяжёлый груз.

Мы вышли к берегу, не распуская рук, будто если разомкнём пальцы, то потеряем эту тонкую нить, которая сейчас держала нас обоих на плаву. Песок под ногами был ещё тёплый, но уже не обжигающий, а приятный, как мягкое одеяло. Артём расстелил на нём свою футболку — простую, чёрную, пропахшую ветром и дорогой, — и мы присели, не отводя взглядов друг от друга, будто боялись, что в этой короткой передышке мир снова начнёт сыпаться на осколки, а мы не успеем его собрать. Его руки всё так же, казалось, боялись отпустить меня хоть на мгновение. Они лежали на моих плечах, чуть сжимали, проверяли, что я настоящая, что это не сон, не случайная встреча, не игра воображения. И я не хотела, чтобы он отпускал. Мне нравилось это ощущение — будто я нужна, будто моё присутствие здесь — это не просто совпадение, а что то важное, ради чего стоило ехать через полгорода, срываться с дел, забывать про планы и графики.