Кафе "Любовный роман"

— Катя, знаешь, есть такая штука — ТАКТИЧНОСТЬ. Попробуй как нибудь. Очень помогает не выглядеть так, будто ты из кожи вон лезешь, чтобы кого то задеть.

Катя фыркнула, но тут же натянула на лицо сладкую улыбку:

— Да я просто делюсь! Мы же почти подруги.

— Не почти, — спокойно отрезала Надя.

В этот момент Савелий вдруг резко бросил мяч на площадку, подошёл ко мне и махнул рукой в сторону, подальше от всех:

— Пойдём, поговорим. Наедине. Тут какие то драмы, а мне надо нормально сказать, что думаю.

Я хотела отказаться, хотела остаться здесь, под защитой Нади, рядом с этим спокойным шумом фестиваля. Но Савелий смотрел так, будто если я не пойду, это будет означать что то большее, чем просто отказ от разговора.

— Ладно, — тихо сказала я, вставая и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пару минут.

Мы отошли к краю площадки, туда, где шум был чуть тише, но всё равно где то рядом смеялись, кричали, играла музыка. Савелий остановился, повернулся ко мне и вдруг резко притянул к себе, будто хотел поцеловать, вернуть что то, что давно рассыпалось.

Я резко отшатнулась, чуть не споткнувшись о корягу:

— Не надо, Сава. Не надо этого делать. Ничего не надо возвращать.

— Почему?! — рявкнул он, и в этом крике было столько злости, столько обиды, что мне стало по настоящему не по себе. — Потому что у тебя теперь кто то есть?! Потому что ты с ним?!

— Потому что мы с тобой уже не те люди, которые могут вот так просто вернуться назад, — тихо, но твёрдо сказала я. — И потому что ты сейчас с Катей. Ты сам выбрал.

Он хотел что то ещё сказать, снова шагнуть ко мне, но я покачала головой:

— Я устала. Устала от этих разговоров, от этих выяснений, от того, что каждый раз мне приходится объяснять, почему я не хочу быть там, где мне плохо.

Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Ноги сами несли меня к дороге, туда, где мелькали машины, где можно было просто поймать попутку и уехать в город, где будет тихо, где не будет ни Савелия, ни Кати, ни этих бесконечных драм. Когда я обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на площадку, я увидела, как Надя и Димка подошли к Владимиру, как они втроём стояли и смотрели мне вслед. Владимир чуть кивнул, будто говоря: «Я понимаю», и мне от этого стало чуть легче. А Савелий тем временем уже кричал на Катю:

— Ты зачем вообще сюда притащилась?! Зачем ты всё это говорила?!

— Да я просто хотела…

— Просто хотела?! — перебил он, голос звенел от злости. — Ты только и умеешь, что усложнять! Иди куда нибудь, я не хочу тебя видеть!

Катя побледнела, будто её ударили, развернулась и быстро пошла прочь, пряча лицо в воротник куртки. Савелий ещё постоял, пнул пустую банку, выругался себе под нос и ушёл в другую сторону, растворяясь в толпе.

Фестиваль продолжал шуметь, смеяться, жить своей жизнью. Но для меня этот день закончился. Я поймала попутку, села на заднее сиденье и закрыла глаза, чувствуя, как с каждым километром, с каждой минутой напряжение потихоньку отпускает. Чуть позже Надя, Димка и Владимир уехали на машине Владимира. Надя потом написала мне: «Ты как? Если хочешь, можем просто посидеть, попить чаю и вообще ничего не обсуждать. Или вообще не писать. Я тут». Я ответила: «Спасибо. Сейчас просто хочу тишины». И, лёжа на кровати, слушая, как за окном шумит город, я вдруг поняла: тяжёлый день закончился. И пусть он был полон неприятных сцен, но он ещё и показал мне одну важную вещь — я больше не обязана оправдываться, не обязана выбирать между чужими обидами и своими чувствами. И рядом есть люди, которые это понимают.

Глава 7. О том, как Дарина "перезагружается"

Целую неделю я была практически «на дне». Не разговаривала ни с кем из «тестостероновой тройки» — Савелием, Русланом и даже с Владимиром, хотя от последнего почему то было особенно горько не слышать ни слова. Единственной связующей нитью оставалась Надюша. Подруга как раз таки мне и докладывала, что происходит на поле боя: Савелий то ссорился с Катей, то снова с ней мирился; Руслан пытался всем доказать, что он «всё понял» и «больше не лезет не в своё дело», а Владимир… про Владимира Надя говорила коротко: «Он просто держится ровно. Ни драмы, ни пафоса». Я безусловно повела себя как маленькая испуганная девочка, которая не знает, чего она сама хочет. В одном углу — бывший парень, Солнцев Савелий, который был последним, чего мне хотелось. Во втором углу — внезапно воспылавший любовью ко мне парень из френдзоны, Руслан. Ну и зафиналим это адекватным и опытным мужчиной, Владимиром.

Пора расставить все точки над i, время выписывать все «за» и «против». Я вырвала листок из блокнота и расчертила его на три столбца. В заголовках каждого я поставила инициалами: «С.С.», «Р.» и «В.Ч.». Мысли будто специально решили устроить вечеринку и прыгали туда-сюда, как дети на батуте: то я вспоминала, как Савелий в седьмом классе принёс мне пакет мандаринов, потому что я простудилась, то вдруг перед глазами вставал Руслан, который вечно забывал, что я не люблю острое, и всё равно подсовывал мне чипсы с перцем чили, то всплывало, как Владимир молча накинул мне свою куртку, когда вечером стало холодно, и даже не стал делать из этого подвиг. «Сосредоточься, Ди!» — рявкнула я сама на себя, будто была собственным строгим куратором.

Так, Солнце Савелий. Бывший парень. Частичка моего местами радостного, но и грустного прошлого. Мы встречались со средней школы, как только познакомились. То расходились, то сходились. Это было как море — то шторм, то спокойствие. И будто бы не хватало какой то душевной радости и теплоты. Будто мы выжили из этих отношений всё, что смогли. Поначалу мне казалось, что я не смогу и дышать без него. В первый день я даже не понимала, куда мне идти и что делать. Спасибо Алине с Верочкой Андреевной и Надюше — они мои три столба спокойствия и терпения. Сейчас могу с лёгкостью сказать, что я отпустила его не только на словах, но и в сердце.

Руслан. Неудавшаяся попытка стать из друзей в возлюбленных. Всё таки я придерживаюсь того, что из нас с Русланом лучше друзья, чем что то непонятное и не совсем искреннее. А идти на поводу «а что если» и гормонов в придачу как то не хотелось. Он замечательный друг, и с ним, безусловно, весело. Но я не могла представить с ним свои вечера и утра. Тем более в обнимку, и не то что в одной постели, но даже в квартире. Мне хотелось не просто «чтобы было с кем смотреть сериалы», а чтобы рядом был тот, с кем эти сериалы будут ощущаться как часть чего то общего, а не как способ убить время.

Владимир Черешко. Тёмная лошадка в этой любовной тройке. От него так и веяло чем то загадочным и подцепляющим мой не скрытый интерес. Взрослый, опытный и знающий себе цену мужчина. Наверняка Владимир умеет добиваться девушек, и у него их было немало. Тем более эта история с его бывшей-спортсменкой невыносимо цепляла мой любопытный нос. Но именно это и пугало: а вдруг я для него — очередной эпизод, который закончится так же спокойно, как и начался? И тут же другая мысль: а вдруг именно в этом и есть его сила — он не обещает золотых гор, не кричит о чувствах, а просто делает так, что рядом с ним становится легче.

В конце каждого столбика я поставила несколько плюсиков: Савелию — плюс от моей мамы, она надоедливой мухой над моими ушами всегда жужжала, что Савелий — это сокровище этого мира; Руслану — плюс от Алиночки Шефнер, хотя мне кажется, что её интерес больше не к нам как к паре, а к Руслану как к мужчине; и Владимиру… три плюса — от Верочки Андреевны, Надюши и Димки, хотя от Димки я бы их не ставила, так как больше смахивает на родственную протекцию. Засунув листок обратно в блокнот, я положила его на подоконник рядом с «последним из выживших» кактусом — тем самым, который пережил и мои слёзы, и мои внезапные приступы оптимизма, и даже один случайный пролив воды, когда я пыталась его «подбодрить» поливом. Душа требовала перезагрузки. А кто я такая, чтобы перечить своей душе?

Включив бодрящую подборку музыки на аудиоколонке — такой, где бас пробивает до самых пяток и не даёт спрятаться в уныние, — я набрала маленький тазик воды и достала из упаковки многоразовую тряпку для влажной уборки. План был такой: убрать все книги со стеллажа на пол и промыть всё до блеска. Любимые книжки всегда радовали глаз и воодушевляли меня на новый день. И уборка была как нельзя кстати, ведь уже пару дней на пункте выдачи заказов меня ожидала радующая сердечко коробка с новыми книжками, на которую я потратила практически всю зарплату за месяц работы в кафе. Да, уже месяц как я работаю в неожиданно замечательном месте с Верочкой Андреевной и Алиной. Девушки стали мне как родные, и им хотелось открываться всё с новой и новой стороны. Тем более их так веселили мои «приключения» — Алина вообще каждый раз смеялась до слёз, когда я рассказывала, как пытаюсь «всё разложить по полочкам», а Верочка Андреевна только качала головой и говорила: «Жизнь не раскладывается по полочкам, деточка. Она стелется, как дорожка. Где то ровно, где то с ямами». Когда полки стали настолько чистыми, что под лучами дневного солнца играли блеском, я смогла вздохнуть полной грудью. Будто целый кирпич свалился с плеч. Реальность медленно возвращалась в мои мысли настолько лениво, что я ещё минуту таращилась в стену, сидя на кровати. Орнамент обоев складывался в замысловатые фигуры, а руки сами собой перебирали края футболки, будто пытались найти в этой простой ткани какой то ответ.

Глубоко внутри себя я понимала, почему всё-таки не могу «уйти в омут с головой». Владимир казался слишком холодным и спокойным. Не это ли мне и не нравилось? Когда всё ровно. Без сучка, без задоринки. Будто он заранее расставил все стулья по местам и знает, где будет стоять чашка завтра утром. Сейчас Владимир всё больше напоминал версию Савелия, только постарше. У Савелия была буря — громкие ссоры, такие же громкие примирения, вечные качели: то «ты для меня всё», то «мне надо побыть одному». А у Владимира — тишина. И эта тишина вдруг начала казаться мне не покоем, а стеной. Да, он спокойный и как будто бы надёжный. Но если я и правда ему нравилась, то мог бы как-то дать это понять? Не считая того поцелуя — он был как вспышка, яркая, сбивающая с ног, а потом снова эта ровная, невозмутимая тишина. Не было ни ухаживаний, ни каких-то очень значимых для таких фантазёрок, как я, действий. Никаких «я проехал через весь город, потому что подумал, что ты любишь эти цветы», никаких «я тут, даже если ты не просишь». Он как будто давно всё понял и просто ждёт, когда я сама приду в его логово. А мне не хотелось, чтобы всё было так просто. Точно нет.

Я встала, прошлась по комнате, остановилась у окна. Кактус на подоконнике смотрел на меня своим колючим, молчаливым взглядом, будто говорил: «Ну и что ты опять накрутила?». Я фыркнула, чуть тряхнула головой, прогоняя эти мысли, но они не уходили — они кружились, как осенние листья, и каждый норовил приземлиться прямо в центр груди. «Может, я просто привыкла к драме?» — прошептала я вслух, и звук собственного голоса в пустой комнате прозвучал неожиданно громко. Может, мне просто казалось, что настоящие чувства обязательно должны быть как шторм — с громом, молниями, с ощущением, что тебя вот-вот унесёт течением. А если всё спокойно, значит, это не по-настоящему? Но тут же другая мысль, упрямая и трезвая, стукнула по виску: «А может, ты просто боишься, что если не будет драмы, то ты не будешь чувствовать, что за тебя борются?» Я села обратно на кровать, обхватила колени руками и вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но от этого не менее горько. «Вот это да, Дарина. Ты сама с собой споришь. И проигрываешь».

Нет, уборки не хватает. Нужна тотальная перезагрузка, желательно подальше отсюда. А куда мы все бежим, если нам нужно обнулиться? Правильно — к истокам. И раз родителей не было в доступном для меня расстоянии, то оставалась любимая бабуля. Бабушка Маша была самым прекрасным сокровищем этого мира — лично для меня. Она всегда знала, что сказать и как подбодрить. Не теми дежурными фразами, которые звучат как строчка из открытки, а простыми, тяжёлыми от опыта словами, в которых сразу становилось теплее. Она прожила непростую жизнь и знала столько дельных вещей, о которых даже не догадываешься, пока не наступит самый тёмный день.

Я схватила телефон, открыла приложение такси и, не давая себе шанса передумать, заказала машину до деревни, где жила бабушка. Пальцы чуть дрожали — то ли от спешки, то ли от того, что я наконец-то делала что-то не «потому что надо», а «потому что иначе не выдержу». Потом быстро покидала в сумку самое нужное: зубную щётку, любимую толстовку, ту самую книжку, которую всё никак не могла дочитать, и ещё какую-то ерунду, которая вдруг показалась жизненно необходимой. Через минуту я уже садилась в машину, чувствуя, как с каждым движением будто сбрасываю с плеч по камешку. Я опустила полностью автомобильное окно и нежилась от того, как ветер резвился в моих волосах, забирался под воротник, трепал кончики прядей и будто выдувал из головы все эти бесконечные «а вдруг», «а если», «а правильно ли».

Выехав из черты города, я написала сообщение хозяйке кафе, что уехала к бабушке и завтра не смогу выйти на работу. Вера Андреевна ответила лишь эмодзи с поцелуем и пожелала хорошей дороги. И в этом коротком сообщении было столько тепла, что у меня в груди что-то чуть дрогнуло — не от грусти, а от благодарности. За окном проносились деревья лесополосы, один за другим, будто кадры старой плёнки. Воздух напитался природным ароматом — сырой землёй, травой, нагретой корой, чем-то таким, что пахнет не просто лесом, а детством. Таким родным и греющим душу. Ради такого стоит жить. Дорога несла далеко вперёд, уводя меня всё дальше от города, от фестиваля, от Савелия, от Руслана, от всех этих «петушиных боёв», от тишины Владимира, которая почему-то пугала больше, чем любая буря. В наушниках играла Лана Дель Рей — её тягучие, меланхоличные мелодии как будто специально созданы для дорог, для моментов, когда хочется просто смотреть в окно и не думать ни о чём, кроме того, как красиво мелькают тени от деревьев на асфальте. И это всё, что мне нужно было сейчас: дорога, ветер, музыка и впереди — дом бабушки, где на кухне всегда пахнет чаем и пирогами, а на подоконнике стоит банка с вареньем, которое бабушка варит «на всякий случай». Я откинулась на сиденье, закрыла глаза на секунду и глубоко вдохнула. И впервые за долгое время почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не всё сразу, не до конца, но достаточно, чтобы снова стало можно дышать.

«Сейчас я просто доеду, — подумала я, будто заключая сделку с самой собой. — Просто доеду, сяду рядом с бабушкой, возьму чашку чая, и пусть весь остальной мир подождёт».

И мир будто услышал. Деревья мелькали всё так же, дорога вилась лентой, а я наконец-то перестала быть той девочкой, которая пытается всё разложить по полочкам, всё объяснить, всё оправдать. Сейчас мне не нужно было ничего решать. Сейчас мне нужно было просто ехать. Туда, где меня ждут не с вопросами, а с объятьями. Туда, где даже молчание — тёплое. Когда машина остановилась у знакомого забора, я вышла и на секунду замерла, вдыхая этот воздух — тот самый, из детства, из самых спокойных дней. Калитка скрипнула привычным звуком, будто приветствовала меня, а в окне мелькнула тень — бабушка, наверное, уже выглядывала, услышав шум мотора. И она поняла. Без слов. Просто открыла дверь, обняла меня так крепко, как умеют только бабушки — так, что сразу становится ясно: ты дома, ты в безопасности, и всё, что было до этого, теперь может подождать.

— Ну вот, — проговорила она, гладя меня по волосам, как в детстве, когда я прибегала к ней после какой-нибудь школьной обиды, — приехала. Сейчас чаю налью. И пирожков принесу обязательно. А ты мне потом расскажешь, если захочешь. А не захочешь — и не надо. Посидим, помолчим.

Я кивнула, не в силах сказать ни слова, потому что если бы заговорила, то, наверное, расплакалась бы. А плакать не хотелось — хотелось просто стоять в этих объятьях и чувствовать, как с каждой секундой становится чуть легче.

Деревенская атмосфера, горячий чай и ластящийся чёрный кот по кличке Ночка — этого было предельно достаточно для бури в моей душе. Ночка тут же запрыгнул ко мне на колени, уткнулся пушистым боком, замурчал так громко, будто специально старался заглушить все мои тревожные мысли. А бабушка поставила передо мной чашку — толстую, с чуть сколотым краем, из которой я пила ещё в детстве, — и села напротив, опершись локтями о стол. От неё пахло мылом и разнотравьем — так, как пахнет только в доме, где всё настоящее: и запахи, и тепло, и тишина. Я обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло медленно ползёт по пальцам, поднимается выше, к запястьям, к локтям, будто растапливая внутри всё то, что за эти дни успело заледенеть. Сделала маленький глоток — чай был чуть сладковатым, с лёгкой горчинкой, как всегда у бабушки: она никогда не клала сахар «для вкуса», только «чтобы день стал чуть добрее».

— Как же хорошо… — прошептала я, закрывая глаза на секунду, чтобы запомнить это мгновение: мурчание Ночки, стук бабушкиных вязальных спиц где-то рядом, тихий скрип половиц, запах свежего хлеба.

И вдруг поняла, что впервые за долгое время мне не хочется ничего объяснять, не хочется оправдываться, не хочется раскладывать всё по полочкам и ставить плюсы в столбцы. Мне просто хотелось сидеть вот так, в этой кухне, где даже тени от занавесок ложатся как-то по-особенному — спокойно, без напряжения. А потом слова сами собой полились. Не сразу, не потоком, а будто по капле: сначала про Савелия, про то, как он пытался всё вернуть, будто можно просто нажать кнопку «назад» и снова стать теми детьми, что вместе ели мороженое у школьного крыльца. Потом про Руслана, который так искренне хотел быть нужным, но от этого становился только тяжелее. И про Владимира — про его тишину, которая сначала казалась надёжной, а потом начала пугать своей непонятностью.

Бабушка слушала, не перебивая, только чуть кивала, будто запоминала не слова, а то, что пряталось между ними. Спицы тихо позвякивали, Ночка перевернулся на бок и вытянулся у меня на коленях, как большая тёплая клякса. А когда я наконец выдохлась и замолчала, бабушка улыбнулась. Не снисходительно, не «ну-ну, всё пройдёт», а так, будто увидела что-то хорошее там, где я видела только путаницу. И рассмеялась — лёгким, звонким смехом, похожим на колокольчик. От этого смеха мурашки пробежали по коже, но не от холода, а от того самого редкого тепла, когда тебя понимают без лишних слов.

— Ох, Дариночка, — проговорила она, наклоняясь чуть вперёд и глядя на меня своими ясными, чуть прищуренными глазами, — ты всё пытаешься найти правильный ответ, будто жизнь — это контрольная, где есть только один верный вариант. А жизнь — она не контрольная. Она — как этот чай: кому-то нравится погорячее, кому-то послаще, а кому-то вообще с лимоном. И никто не обязан пить так, как соседу вкуснее.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри что-то тихо щёлкает, встаёт на место.

— Ты знаешь, что самое смешное? — продолжала бабушка, и в её голосе было столько лёгкой иронии, что даже мои тревоги вдруг показались не такими уж вселенскими. — Ты думаешь, что должна выбрать прямо сейчас. А ведь выбор — он не исчезает, если ты его не делаешь. Он просто ждёт. Как пирог на полке: не испортится, не убежит.

И тут стало так понятно, так смешно и так тепло, что я вдруг рассмеялась сама — не громко, не на весь дом, а тихо, почти беззвучно, но от самого сердца. Смех вышел немного дрожащим, будто прорвался сквозь слёзы, но это были хорошие слёзы — те, что выходят вместе с усталостью.

— Прости, бабуль, — пробормотала я, вытирая уголки глаз и прижимаясь лбом к её плечу, пахнущему разнотравьем и домом. — Я столько всего натащила с собой...

Она обняла меня, крепко, по-бабушкиному, так, что сразу становилось ясно: ты не одна, и эти камни можно оставить прямо здесь, на пороге, пусть лежат, пока не понадобятся. Или вообще не понадобятся. Ночка, недовольный тем, что его потревожили, фыркнул, соскочил на пол и пошёл важно расхаживать по кухне, будто проверял, всё ли на месте. А я сидела, прижавшись к бабушкиному плечу, и чувствовала, как буря внутри потихоньку стихает, уступая место этому простому, деревенскому покою.

***

«Переспав», как говорит моя бабушка, свои проблемы, на утро я была бодра как никогда. Солнце уже вовсю хозяйничало в доме: оно заливало старое крыльцо, скользило по облупившейся краске перил и рисовало солнечных зайчиков на моих голых пальцах ног — те самые, что пробивались сквозь причудливые узоры рукодельного ловца снов, висевшего на трубе. И в этот момент мне вдруг показалось, что даже воздух стал легче, будто за ночь он успел проветриться от всех моих тревог. Во мне пела жизнь — громко, нахально, так, что хотелось вскочить и побежать по росистой траве, раскинув руки, словно я снова та самая девчонка, которая верила, что мир создан специально для неё. И тут же пришла мысль — чёткая, без лишних сомнений: я больше не хочу быть удобной. Не хочу быть той, кто всё понимает, всё принимает, всё сглаживает, чтобы никого не обидеть. Хватит. Пора начать жизнь с чистого листа, выкинув осторожность и неуверенность куда-нибудь за высокие кусты репейника. Пусть они там зацепились и никогда ко мне не возвращались.

Мария Степановна, по своему обычаю, встала ещё на крик петухов. Она вообще жила по солнцу и по птицам, а не по будильникам, и считала, что если ты проснулся позже петуха — значит, день уже наполовину прожит зря. Сейчас она шустро допекала ароматные блинчики на своей чугунной сковороде — той самой, что, кажется, пережила не одно поколение и всё ещё жарила лучше любой новомодной техники. От запаха поджаренного теста и топлёного масла у меня сразу заурчало в животе, а на душе стало как-то по-особенному уютно. На столе уже стоял букет невероятной красоты из полевых цветов — не собранных в идеальную композицию, а так, как бабушка любила: будто сама природа протянула ей охапку, а она просто поставила её в старую керамическую вазу, не стараясь ничего улучшать. В этом тоже была её философия: «Красота — она не в ровных линиях, а в том, что сердце радуется». А Ночка, довольная и сытая, радостно облизывала вымазанные в сметане усы. Она посмотрела на меня своими жёлтыми глазами, будто хотела сказать: «Вот видишь? Всё просто. Ешь блинчик, гладь меня, и пусть весь мир подождёт».

— Ну что, соня, проснулась наконец? — бабушка улыбнулась, ловко подцепив блинчик лопаткой и перекладывая его на тарелку. — А я уж думала, придётся тебя будить чашкой холодной воды. Или котом на лицо.

Я рассмеялась, плюхнулась на стул и тут же схватила блинчик — горячий, мягкий, пахнущий детством.

— Бабуль, я не соня, — пробормотала я с набитым ртом, чувствуя, как тепло растекается не только по желудку, но и по всему телу. — Я просто… перезагружалась.

— Вот и хорошо, — кивнула она, наливая мне кружку чая с мятой.

Необходимость держать эмоции в себе исчезла, а уверенность в сегодняшнем дне появилась — да такая, что хотелось то ли станцевать прямо на бабушкином крыльце, то ли запустить в небо фейерверк из одуванчиков. На волнах адреналина я решила пойти на действия, будто командир отряда, давая команду: «В атаку!» — и даже мысленно добавила к этому какой-то пафосный жест, вроде резкого взмаха рукой, как в кино. Руки сами потянулись к телефону, и я открыла последние входящие. Кто бы сомневался, что топом этого списка были три имени: Савелий, Владимир и Руслан. Каждый из них хотел донести до меня свою правду и философию жизни, и каждому, несомненно, хотелось, чтобы я встала на его сторону. Но не сегодня, не завтра и не через месяц. Прошлая Дарина исчезла во вчерашнем ветре в волосах, выветрилась и улетела далеко-далеко за Алтайские горы — так далеко, что даже почтовый голубь бы не долетел.

Играя словно в «эники-бэники», я выбрала первым подопытным «новой Дарины» Руслана. Пальцы летали по экрану с такой скоростью, будто хотели доказать всему миру: «Смотрите, я больше не думаю по полчаса над каждым словом!» И отправила лишь одно сообщение: «Нам нужно поговорить. Сегодня где то через час в кафе Любовный роман». Ответ не заставил себя долго ждать и пришёл через глоток душистого чая — буквально через минуту телефон тихо звякнул. Руслан был согласен и ждал с нетерпением. Я даже представила, как он сейчас подпрыгивает на месте, как щенок, которому пообещали прогулку, и улыбается так широко, что, наверное, даже зубы слышно.

- Ну жди, Русланчик, жди… — промурлыкала я себе под нос, пряча телефон в карман и чуть покачивая бёдрами в каком-то своём, только мне понятном танце победы. В груди всё пело, и это было не то робкое пение, что раньше, а бодрый марш — с барабанами, трубами и парой саксофонов для особого шика.

Я подмигнула Ночке, который с подозрением смотрел на меня, будто подозревал, что я затеваю что-то неподобающее для воспитанной девушки: