Кафе "Любовный роман"

Вокруг нас вечер становился глубже. Вода тихо шептала у берега, перекатывая камешки, будто рассказывала свою историю, которую никто не слышит, кроме нас. Облака, похожие на пушистые кораблики, медленно плыли по небу, меняя очертания, и в какой то момент один из них стал похож на сердце — неровное, немного кривое, но настоящее. Ветер, наконец решившийся пробраться сквозь духоту дня, осторожно трогал мокрые волосы, забирался под прилипшую ткань платья.

***

— Ты же понимаешь, что теперь все инсайды о нас — это правда? — Артём потянулся руками к потолку, довольный, как сытый кот, у которого впереди ещё целая миска сливок. В его движении было столько расслабленной уверенности, будто весь мир наконец встал на нужные рельсы, и он точно знал, что всё идёт как надо.

После того «ребяческого» заплыва мы сидели в нашем уютном кафе и дожидались официального закрытия. В честь сегодняшних грандиозных событий Верочка Андреевна решила «закатить тусу» и накормить, да и напоить всех до отвала. Хозяйка кафе даже откопала откуда то номера Надюши с Димкой и пригласила их — будто сама судьба хотела, чтобы этот вечер стал не просто днём защиты диплома, а настоящей точкой отсчёта чего то большого.

Плавно перетекающий поздний вечер должен был шумно перейти в ночь: все будут веселиться, хохотать, петь песни на новой караоке-станции, которую Алина ещё с утра притащила на смену, будто знала, что сегодня без этого никак. В воздухе уже витало предвкушение — такое густое и сладкое, что его можно было почти попробовать на вкус.

Решение взять с собой Артёма далось мне слегка нервно. С одной стороны, всё как то слишком быстро закрутилось — ещё утром я думала только о том, как не забыть вступление к докладу, а теперь сидела рядом с парнем, от одного взгляда которого внутри всё замирало и тут же начинало биться быстрее. С другой — у Артёма было это фирменное качество: он умел располагать к себе всё окружающее пространство. Даже стены кафе будто стали чуть теплее, когда он вошёл. Он вызывал призрачное доверие и нескрываемую симпатию — такое, которое не нужно заслуживать, оно просто приходило вместе с ним. Даже Алина, пробежавшись по нему заинтересованным взглядом, наконец разглядела его как следует и показала мне два больших пальца вверх — мол, одобряю, не теряй. И в этом жесте было столько поддержки, что мне вдруг стало легче дышать.

Набрав побольше воздуха в лёгкие для большей уверенности, я окинула взглядом более пристально татуировки своего визави. Через всё правое предплечье полз поражающей своей мощью питон — такой живой, будто вот-вот шевельнёт чешуёй. А ниже, в хаотичном порядке, были выведены греческие цифры «1999». Задумчиво закусив губу, я прикинула в уме, что если это год его рождения, то парень всё таки старше, чем кажется. И от этой мысли внутри что то тихо ёкнуло — будто я нашла ещё одну деталь, которая делала его чуть более загадочным, чуть более настоящим. В воздухе вдруг взметнулась рука, на которой я так пристально зависала взглядом, и, сложив большой и указательный пальцы, Артём щёлкнул прямо перед моим лицом, оглушая моё сознание этим резким звуком. Я недоумённо перевела взгляд на парня, всем видом показывая: «Ну что тебе? Я тут в нирване, дай хоть пять минут побыть в тишине». Артём одной ладонью накрыл мои руки, лежавшие на столе, и закатил глаза — так выразительно, что я почти услышала его мысленное: «Дарина, ну соберись!»

— Ты не против быть моей… — он выделил последнее слово игривым заигрыванием бровями, — девушкой?

— Прямо сейчас? — пропищала я, сама удивляясь, как нелепо это прозвучало. Голос предательски дрогнул, а щёки вспыхнули так, будто кто то поднёс к ним спичку.

Артём рассмеялся грудным смехом, который в конце перешёл в лёгкий кашель.

— Что у тебя за универсальный ответ на всё? — его глаза снова хищно заблестели, как совсем недавно, когда он провоцировал меня на вспышку эмоций, на воспоминание о нашем поцелуе, о том самом мгновении, когда весь мир сузился до одного берега, одной волны и одного взгляда. — Сейчас и всегда.

— Ты будто меня замуж зовёшь! — я скосила взгляд в сторону, увлечённо рассматривая кофейные занавески на окне, будто в узоре ткани скрывался ответ на все вопросы Вселенной. Только бы не смотреть на него, только бы не выдать, как сильно колотится сердце.

Артём пошёл на крайние меры, чтобы вернуть моё внимание: осторожно коснулся моего подбородка и мягко повернул моё лицо обратно к себе. Его глаза лучились таким всеобъемлющим теплом, что хотелось закутаться в него, как в старый плед, и никогда не отпускать.

— Сейчас замуж не зову, — уверенно сказал он, чуть склонив голову, будто сам себе напоминал, что нужно держать темп, не торопить, не давить. — Но что будет дальше — одному богу известно.

Я понимающе кивнула, хотя на самом деле ничего не понимала — только чувствовала, как внутри всё дрожит от этой смеси страха и восторга. Потом, сама не зная зачем, растерянно прочертила ногтем повторяющие движение татуированных линий на его запястье. И увидела, как его мышцы резко напряглись, а кожа покрылась мелкими частыми мурашками — будто от этого лёгкого прикосновения по нему пробежал электрический ток.

Где то на фоне звонко звякнул колокольчик над входной дверью — и в кафе ввалились шумной парочкой Надюша с Димкой. Они весело над чем то смеялись, будто весь мир был одной большой шуткой, которую они только что поняли, и тащили в руках по одному букету нежных тюльпанчиков.

Найдя меня взглядом, они сначала радостно рванули ко мне, как два вихря, которым не терпится обнять и закружить. Но у самого столика вдруг притормозили, будто налетели на невидимую стену, и недоуменно переглянулись — мол, тут что то новое, надо сначала оценить обстановку. Димка шепнул что то своей девушке на ухо, и в этом шёпоте слышалось не столько подозрение, сколько привычное мужское любопытство: «А это кто такой? Он ей нравится? Он нормальный?» — и пристроил свою пятую точку на диванчик рядом с Артёмом, улыбаясь так широко, будто все зубы у него вдруг стали золотыми от радости. Надюша тихонько присела рядом со мной и приобняла за плечи — не крепко, не до хруста костей, а так, как умеют только настоящие подруги: будто знает, что сегодня тебе нужно ровно столько тепла, чтобы не рассыпаться, но и не утонуть в нём.

— Поздравляем, красотка! — прошептала она, и её объятия, словно невесомая шаль, накрыли мои плечи. А на глазах девушки даже мелькнула скупая слезинка счастья — не от драмы, не от жалости, а от того самого чувства, когда ты просто очень рад за человека и не можешь поверить, что вот она, твоя подруга, прошла через все эти бессонные ночи, зубрёжки, паники перед комиссией — и выстояла.

— Дариныч, поздравляю от всей души! — пробасил Димка, и голос его прозвучал так искренне, что даже его нарочитая грубоватость вдруг стала казаться не бравадой, а формой заботы. При этом он незаметно, но очень выразительно скосил взгляд на Артёма — так, что смысл читался без слов: «А это чё за хмырь, подруга? Он тебя не обижает? Если что — я тут».

Я сощурилась и тихо шикнула на Димку — мол, не пугай моего кавалера с порога. Но в этом шиканье не было злости, только привычная, почти родственная ирония, которая держится на том, что ты знаешь человека столько лет, что можешь шикать, и он всё равно останется твоим другом. Приняв из его рук букетики, я тут же поставила их в вазу, где уже стояли два сегодняшних презента — пионы и жёлто-розовые тюльпаны. Теперь в вазе собралась целая история: от Володи — немного официальный, «правильный» букет, от Артёма — тот самый, с характером, а теперь ещё и от Надюши с Димкой — простой, тёплый, от души. И в этом смешении цветов было что то очень настоящее: не идеальная композиция из глянцевого журнала, а жизнь, какая она есть — с разными людьми, разными мотивами, разными способами сказать «я за тебя рад».

Артём, не растерявшись ни на секунду, протянул Димке руку:

— Артём, — коротко и твёрдо, без лишней воды.

Димка секунду помедлил — оценивал, сканировал, проверял, достоин ли этот парень сидеть рядом с его подругой, — а потом крепко пожал руку, будто ставил невидимую печать: «Ладно, вроде нормальный».

— Димка, — буркнул он, но в этом бурчании уже не было настороженности, только желание поскорее перейти к делу: к разговору, к смеху, к тому, чтобы вечер перестал быть просто вечером и стал событием.

Надюша, не выпуская моих плеч, наклонилась ближе и прошептала мне на ухо:

— Ну, рассказывай. Только честно: это он тебя так улыбаться научил, или ты сама наконец выдохнула?

Я рассмеялась — и смех получился не натянутым, не для вида, а настоящим, с той самой хрипотцой, которая бывает, когда долго сдерживался, а потом вдруг отпустил.

— Скорее второе, — призналась я, покосившись на Артёма. — Но он здорово помогает не забывать, как это — просто радоваться.

Артём чуть приподнял бровь, будто хотел сказать: «Это я ещё не старался», но вслух произнёс только:

— Значит, будем работать над этим дальше.

В этот момент Верочка Андреевна, появившись из-за стойки с подносом, на котором громоздились тарелки с пирожными, громко объявила:

— Так, молодёжь, рассаживаемся плотнее! У нас сегодня не просто посиделки, у нас праздник! И чтобы без скромности: всё, что на столе — ваше. Даже то, что я хотела оставить себе!

Алина, уже вовсю колдовавшая над караоке-станцией, подняла руку и крикнула:

— Первая песня — в честь Дарины! И пусть это будет что нибудь такое, чтобы все прослезились от смеха!

Мы веселились до охрипших голосов, до того, что даже Алина сдалась и вместо очередной песни просто постучала по микрофону, будто проверяя, жив ли он ещё. Верочка Андреевна на минутку отлучилась на улицу — и вернулась уже с неожиданным гостем под руку. Женщина лукаво глянула на меня, будто провернула самую удачную сделку в жизни, и быстренько ретировалась за ещё одним стаканом — «для дорогого гостя». Володя стоял, засунув руки в карманы джинсов, и хмуро оценивал обстановку. В его взгляде было что то такое, от чего даже Димка, обычно не теряющийся ни при каких обстоятельствах, тут же пихнул бедром резко посерьёзневшего Артёма ближе к окну и освободил немного места «брату». Мужчина кивнул и сел, переводя взгляд точно на меня. Ещё с минуту мы мерились взглядами, будто проверяли, кто первый моргнёт. А потом он тихо шепнул:

— Поздравляю ещё раз.

И вот с этого момента веселье, как бы ни старались друзья, слегка стухло. Смех стал чуть громче, чем нужно, паузы — чуть длиннее, а шутки — чуть натянутее. Я вяло ковырялась десертной ложечкой в пирожном, чувствуя, как сахарная пудра оседает на языке безвкусной пылью. Не выдержав и минуты в этом напряжении, я натянула улыбку на лицо и, сказав всем, что хочу проветриться, вышла из-за стола, а следом и из кафе — на прохладный ночной воздух.

За стёклами кафе слышался весёлый смех Димки с Алиной: они снова рассказывали наперебой старые дедовские анекдоты, которых у каждого было свыше десятка, а то и больше. Надюша периодически тормозила «высокую активность» своего парня, мягко, но твёрдо возвращая его с небес на землю. Верочка Андреевна тенью кружила над всеми, а особенно — над Володей и Артёмом, следя за каждой мини-эмоцией, будто пыталась прочитать по лицам то, что вслух никто не скажет.

Ночной воздух, словно поток ключевой воды, остужал мои горящие щёки. Голые колени, торчавшие из-под платья, начали покрываться гусиной кожей, и я невольно обхватила себя руками, будто так можно было удержать хоть немного тепла. За спиной хлопнула входная дверь, но я не стала оборачиваться и отошла в сторону, не мешая пройти тому, кто вышел. На плечи опустилась толстовка, пропитанная знакомым одеколоном, а нос тут же учуял запах зажжённой сигареты. Володя молча прислонился плечом к кирпичной стене, загораживая собой вид из окна на стоящую меня, и глубоко втянул в себя этот вредный дым. Наверняка ему было настолько плевать, как могут выглядеть сейчас на сканах его лёгкие, насколько мне было легко ходить на своих двоих. Диалог, как обычно, не шёл. Я уже хотела вернуть толстовку хозяину и покинуть его общество, вернувшись в тёплое здание кафе, как его рука жёстко сцепилась на моём правом запястье. Мужчина выкинул под ноги окурок и задавил его подошвой.

— Нравится, да? — тихо прошелестел его голос, словно он и не человек вовсе, а какое-нибудь столетнее древо в глубоком лесу — тяжёлое, неподвижное, хранящее в себе тысячи невысказанных слов.

— Что? — я попыталась вернуть себе руку, избавиться от захвата, но пальцы его только сильнее сжались.

— Издеваться надо мной.

— А я не издеваюсь над тобой, Володь, — проговорила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мужчина сильнее сцепил пальцы на моём запястье, заставляя меня придвинуться к нему ближе, и заглянул мне в глаза, пытаясь что то там рассмотреть, как рассматривают в микроскоп бактерию — будто надеялся увидеть доказательство своей правоты.

— Как раз таки издеваешься, белочка, — словно змей прошипел он. — Сначала этими дурацкими переживаниями насчёт бывшего, потом тёрками с Русланчиком, а теперь этот…

— Не «этот», а Артём, — перебила я, глядя ему прямо в глаза и не отводя взгляда. — И повторю: я не издеваюсь над тобой, Володь.

Он чуть прищурился, будто пытался разглядеть во мне ту самую девчонку, которую когда то знал, ту, что не спорила, не смотрела так прямо, не защищала свои слова. Но её уже не было. Или, может, она наконец то появилась — та, что умеет стоять на своём. Володя резким движением притянул меня к себе — настолько ближе, что я оказалась прижата к его груди, нет, даже не прижата, а распластана, словно мотылёк, угодивший в свет лампы: и хочется вырваться, и страшно оторваться, потому что там, в темноте, ещё страшнее.

— Мне плевать, кто это — Артём, Савелий… Да хоть бы Вася Плюшкин! — в его голосе прорезался рык, низкий, густой, будто прорвалась плотина, за которой он столько всего держал. Глаза сверкнули ненормальным блеском — таким, от которого внутри всё сжималось, как от внезапного холода. — Чего тебе стоило просто позвонить мне? Я ждал… Ждал, как последний идиот, каждую эсэмэску проверял, на каждый звонок дёргался, будто мальчишка, которому пообещали чудо.

Я раздражённо пихнулась в его руках, пытаясь вернуть себе хоть миллиметр свободы, но добилась лишь того, что он ещё теснее прижал меня к себе, а потом одной рукой мягко, но непреклонно подушечками пальцев удержал мой подбородок — так, чтобы я не могла отвернуться, чтобы смотрела прямо в эту бурю, бушевавшую в его взгляде.

— То, что у тебя где то что то припекло и зачесалось, не даёт тебе права на меня орать! — выпалила я, и в этом крике было не столько злости, сколько усталости — от вечных недоговорённостей, от того, что мы вечно наступаем друг другу на больные места и делаем вид, что не чувствуем боли.

Увидев, а может, просто почувствовав, что я перестала сопротивляться и вместо ярости провалилась в глухую обиду, Володя чуть расслабил хватку. Потом, не отпуская меня совсем, опустился вместе со мной на бетонный выступ внизу стены — и вот так, в обнимку, усадил меня, закинув мои ноги себе на колени. Его руки снова сомкнулись на моих плечах, не оставляя между нами ни сантиметра пространства, будто он боялся, что, если отпустит, я просто растворюсь в ночной темноте. Мы сидели нос к носу, упорно глядя друг другу в глаза, и у меня в голове билась одна-единственная мысль: «Что же с нами происходит? Зачем всё это?»

— Кравская устроилась ко мне на работу стажёркой, — он тяжело сглатывал каждое слово, будто цедил их по капле, выдавливая из себя, как горькое лекарство. — Мы пару раз виделись, завели приятельские отношения. Она рассказывала про тяжёлое расставание, просила просто поддержать…

— Ты и поддержал, — хмыкнула я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но равнодушие это треснуло по швам, выдав себя хрипотцой. — Так поддержал, что стал её парнем.

— Да не стал я никем, — он криво ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было веселья — только попытка спрятать неловкость за бравадой. — Просто смешное стечение обстоятельств.

Я едва слышно цокнула языком о зубы и страдальчески возвела очи к небу, где уже горели маленькими огоньками звёзды — те самые, которых всегда было плохо видно в черте города, но сегодня они вдруг стали ярче, будто подсвечивали этот нелепый, болезненный разговор.

— А ты, как я заметил, не теряешь хватку, — в его тоне скользнула колючая насмешка, но я чувствовала: это не желание уколоть, а способ защититься, когда самому слишком больно. — Подцепила богатенького ухажёра.

Невыносимо сильно захотелось закончить этот разговор — словно кто то тёр наждачкой по оголённому нерву, и каждое слово только добавляло боли. Я резко встала с колен Володи, будто сбрасывая с себя тяжёлый, надоевший груз, и выпрямилась, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна раздражения.

— Мне безразлично, что ты там замечаешь и что думаешь, — твёрдо ответила я, глядя ему прямо в глаза, без дрожи, без попыток сгладить углы. — Точку мы поставили ещё год назад. И не надо её снова размазывать.

Володя чуть откинул голову, насмешливо хмыкнул, и в этом звуке было столько привычной самоуверенности, что меня передёрнуло.

— Да, что то такое припоминаю… — протянул он, лениво потирая подбородок, будто вспоминал не важный момент, а какую то мелкую бытовую деталь. — И «чтоб не горчило» тоже помню. Ну признайся, белка, тебе же понравилась «та точка»? Словно сама её и поставила, чтобы потом оглядываться.

Внутри всё сжалось от этой его манеры всё переворачивать, делать из серьёзного — шуткой, из важного — пустяком.

— Оставь меня в покое! — голос сорвался на резкость, но я не стала его смягчать. Пусть слышит. Пусть поймёт, что я не играю.

Он чуть наклонился вперёд, будто хотел поймать меня на слабости, на том, что сейчас я всё таки дрогну.

— Боюсь, вряд ли. Ты сама только что дала мне зелёный свет — и теперь от меня никуда не денешься.

Я резко шагнула назад, будто от огня, и слова вылетели сами, громко и чётко, как удар: — Я встречаюсь с Артёмом, Володь! Всё, баста! Хватит делать вид, что у тебя есть право лезть в мою жизнь и всё тут переставлять по своим правилам! Он замер на секунду — и в этом мгновении я увидела, как его привычная ухмылка чуть дрогнула, будто наткнулась на что то твёрдое, чего он не ожидал. А потом он снова рассмеялся — громко, нарочито свободно, как делают, когда пытаются скрыть, что задели.

— А парень не стенка — подвинется, — бросил он, и в этой фразе было столько старого, въевшегося эго, что мне стало почти физически неприятно.

Не дожидаясь очередных его «выкрутасов», я резко развернулась и забежала в кафе. Дверь хлопнула за спиной, отрезая этот разговор, этот холод, этот тяжёлый запах сигаретного дыма. Внутри всё было по-прежнему: тот же тёплый свет, тот же шум, те же люди. Димка как раз заканчивал какую то историю, размахивая руками, Надюша смеялась, прикрывая рот ладонью, Алина что то кричала в микрофон, проверяя звук. Но в центре этого привычного хаоса сидел Артём — и он выглядел так, будто весь вечер ждал только одного: когда я вернусь. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на чуть дрожащих пальцах, на напряжённых плечах, и он ничего не сказал. Просто чуть подвинулся, освобождая мне место, и этого хватило. Я, не раздумывая, села рядом и обвила руками его татуированное предплечье — крепкое, тёплое, настоящее. Под кожей чувствовались напряжённые мышцы, и это ощущение было как якорь: здесь всё честно, здесь не играют словами, здесь просто держат, если нужно. Артём понимающе похлопал по моим рукам, чуть склонил голову к моей, так что его висок коснулся моего. И мы так и просидели весь остаток вечеринки — в обнимку, не пытаясь заполнить тишину лишними словами. Иногда он тихо шептал что то, чтобы я не думала, что он не замечает, как меня трясёт, а я просто кивала, вдыхая его запах — чистый, спокойный, без горечи.

А Володя так и не зашёл обратно в здание. Через пару минут за окном мелькнул свет фар, и его чёрная машинка плавно выехала со стоянки, растворяясь в темноте улицы. «Надеюсь, навсегда», — мысленно повторила я, крепче прижимаясь к Артёму. И в этот раз в этой мысли не было злости — только усталость и тихое облегчение.

Глава 5

Прошла неделя с тех самых событий, и вот он — день, ради которого ночами не спала, глотала кофе литрами и зубрила то, что, казалось, невозможно запомнить. Я благополучно получила диплом, а мама тут же подтёрла счастливые слёзы моим же платочком — тем самым, с вышитой каймой, который я сунула в сумку «на всякий случай». Папа на радостях вручил мне, как он выразился, «маленький презент», приправив это всё своим любимым прозвищем: «Изумрудный орешек для белочки».

А позднее, на университетской парковке, я узрела перевязанную бантом изумрудную «тойоту» с открываемым люком на крыше. Счастью моему не было предела, а осознание, что не зря в старших классах отучилась в автошколе и позднее сдала на права, лучилось во мне самым тёплым солнцем.

Должна заметить, не каждый родитель может раскидываться такими подарками по знаменательным датам. Мой папа не был исключением из правила «всё считать и взвешивать», но то ли семейная жизнь потихоньку наладилась, то ли свойственная возрасту ностальгия и мягкость побороли его рациональность — и вот передо мной подержанный, но ухоженный автомобиль. Я благодарила их ещё минут тридцать, сбиваясь на смех и снова на слёзы, пока мама, не выдержав этой бесконечной благодарности, вытащила из своей коктейльной сумочки мои права — те самые, годами лежавшие у неё в документах, — и лёгким толчком в лопатки отправила меня за руль моего «орешка».

Алексей Владимирович, то бишь мой папа, был бы не собой, если бы не устоял перед своим желанием защитить дочь даже от невидимых опасностей. Так что пришлось мне наблюдать на сетке вентиляции прикреплённые иконки, а на зеркальце — маленький крестик. Защищал как мог. А самый шик этой машины был в чехлах — не в простых чёрных, а в розовых. И теперь я себя ощущала принцессой в королевской карете, которая, правда, слегка подержанная, но зато своя, родная, пахнущая новой обивкой и папиным одеколоном.

Мирно выкатившись перед подъездом своей квартирки, я весело надавила на клаксон, встроенный в руль, напугав до чёртиков своих подружек. Алина с Надюшей сидели на лавочке и болтали обо всём на свете, дожидаясь меня. Сегодня мы запланировали «only girls» день и собирались оттянуться по полной: скрабы для тела, любимый сериал «Отчаянные домохозяйки» и полное отключение от всех мужских драм. К столу девчонки должны были накупить сочных фруктов, мясных и сырных нарезок и пару бутылок розового вина.Заглушив мотор, я брякнула брелком и захлопнула водительскую дверь, захватив пышный букет из ромашек от родителей.

— Это что за зверь?! — восхищённо прикрикнула Алина, поправляя ремешок сумки, набитой звенящим стеклом бутылок вина.

— Она невероятная! — вторила ей Надюша, вскакивая с лавочки и кружа вокруг машины, будто пыталась запомнить каждую деталь.

Мы пообнимались всласть, смеясь и чуть не роняя букет, и поднялись в мою квартиру. Расположились на кухне — так удобнее: не надо бегать из комнаты туда-сюда, всё под рукой. Пришлось лишь захватить свой старенький ноутбук и поставить его на подоконник. Сериал уже играл музыкальную заставку на фоне, а мы весело нарезали фрукты по менажницам, раскладывая их по цветам: жёлтые дольки, красные ягоды, зелёные ломтики — будто собирали мозаику из счастья.

— Давайте что нибудь обсудим наконец, а то язык так и чешется! — рассмеялась Алина, посасывая дольку апельсинки и сверкая глазами. Надя молча кивнула, подтверждая затею подруги, и даже яблоко в её руке будто замерло в ожидании.

— И что вы хотите обсудить? — спросила я, уже догадываясь, но всё равно смахнув со лба пушок мешающих волос.

— Всё! — рассмеялись обе почти хором, и в этом «всё» было столько энергии, что даже ноутбук на подоконнике будто чуть громче зажужжал вентилятором.

— Как тебе Артём? Что у вас с Володей? И будем ли мы мстить Савушке?

Я недоуменно оглядела каждую по очереди и заметила, как они то ли от переизбытка эмоций чуть ли не подрыгивают на месте, то ли из-за чего-то другого. И если первые два вопроса мне были одинаково понятны, то третий кинул меня в яму недоумения. Даже в целый каньон.

— А зачем мстить Савелию?

— Ну как же, — нахмурила брови Надя, откладывая нож и глядя на меня так, будто я единственная во всём мире не знала какой-то очевидной истины, — он на какой-то очередной пьянке и мужском междусобойчике брякнул, что его бывшая — то ещё бревно, что эмоционально, что физически.

Алина тут же вскинула палец вверх, будто вспомнила что-то особенно важное, и продолжила за Надей: — И прямо-таки мечтал избавиться от надоедающей «прилипалы», чтобы наконец позабавиться со знающими «толк» прелестницами.

Надюша нахмурилась ещё сильнее и посмотрела на меня, отвлекшись от нарезания яблок на колечки: — Дмитрий, конечно, такого стерпеть не смог и грубо послал при всех Савву, но этого оказалось ничтожно мало. И теперь все мальчишки обсуждают тебя в неприятном ключе.