Отмеченные звездами. Резонанс судьбы. Книга 1

Первые три недели я наблюдал за ней почти издалека, через магические контуры поместья, и впадал в ступор. Вместо того чтобы забиться в угол и оплакивать свою участь, как сделала бы любая другая Тень, она начала изучать Астер-Холл как полководец вражескую крепость. Она вела себя вызывающе странно: в её осанке не было рабского излома, она говорила на непонятном наречии и твердила о провалах в памяти. Сесилия, которую обычно невозможно было заставить сменить гнев на милость, внезапно начала приводить её в пример. Вскоре её — безродную темную — начали уважать все, от кухонных мальчишек до старых конюхов.

Но больше всего меня пугала её одержимость библиотекой. Другие Тени не проявляли интереса к книгам, для них это были лишь груды пергамента. Тори же проводила там часы. Я видел, как она хаотично искала что-то на полках, как её пальцы замирали на корешках древних трактатов, смысл которых она не могла знать. Она искала ответы, которые рабыне не положены по статусу. В её глазах не было страха, только острая, почти болезненная жажда информации. Именно тогда в моей голове крепла безумная догадка: она не из этого мира. Её манера речи, её игнорирование сословных границ, странные термины и «структурированный подход» к быту поместья... Это не была магия, это была иная логика.

Я пытался понять, кто она, держась подальше. Но я буквально сходил с ума от реакции своего тела и магии на одни только мысли или сны о ней. Ох, уж эти сны... Они лишали меня воли. Я сбежал из собственного дома, чтобы искать информацию. Эта девчонка несла в себе слишком много противоречий. Хозяйка таверны твердила о трех днях непрекращающихся рыданий, но передо мной стояла далеко не сломленная Тень. У неё не было истории. Даже ошейник — этот беспристрастный свидетель прошлого — не выдавал ни единой записи. Почему такая редкость, как Отмеченная, не попалась инквизиторам раньше?

Я искал ответы. Снова вернулся в ту таверну, допрашивал управляющую, пытался найти того, кто её оставил. Я действовал аккуратно, но, видимо, не слишком. Алесса прочитала мой интерес, и я, сам того не желая, запустил цепочку событий, привлекших к Тори ненужное внимание. Поэтому я вновь отстранился, стараясь затуманить свое влечение.

Шли недели. Одна, вторая... месяц. Вместо того чтобы стать послушным инструментом, она стала нервом моего дома. Она вносила хаос в традиции, которые строились веками, но парадоксальным образом улучшала их. Она явно что-то скрывала, играя роль «рабыни с потерей памяти» из рук вон плохо, подтверждая мои мысли о её иномирности. Но я позволил ей играть. Мне было слишком любопытно, когда этот идеальный фасад даст трещину. Я видел, как её «архитектурный» склад ума подчиняет себе пространство. И чем больше я наблюдал за тем, как она выстраивает систему KPI для кухонных рабочих (о боги, я до сих пор не до конца понимаю, что это значит), тем отчетливее осознавал: передо мной не просто Отмеченная. Передо мной кто-то, кто привык управлять реальностью на совершенно ином уровне.

И я погрузился в поиски ещё глубже. В книгах, которые когда-то выискивал Адриан, я нашел то, на что даже не надеялся. Историю Резонанса душ. Драконы называли это «соитием двух половин», а своих избранниц — Эйями. Я никогда не был мечтателем и всегда считал подобные легенды мифом для слабых духом. Но рядом, в пожелтевших свитках, упоминалось кое-что о «Зове Драконов». Книги гласили: если дракон не мог найти свою половинку души, он пускал «Зов» — мощный магический импульс, выдергивающий его вторую часть из самого небытия. Но Драконов не было тысячи лет! Если это правда, то кто призвал её? И если кто-то другой совершил этот призыв, то почему меня так тянет к ней? Так сильно, что я начал думать: не мой ли это собственный Резонанс?

Конечно, светлые, как прямые потомки драконов, тоже были способны чувствовать этот отклик, но в наше время он доходил лишь слабым эхом, далеким от того мощного импульса, что описывали в книгах древние. Истинный Резонанс пары стал редкостью, исчезнув практически сразу после начала войны между двумя Империями.

Раньше история описывала это как высший дар, как редкое счастье, которого в «золотой век» жаждал каждый светлый. Но стоило пролиться первой крови в великом противостоянии, как Резонанс начал затухать, превращаясь из реальности в красивую легенду. Сейчас такие пары — единицы. И хотя втайне каждый эйр мечтает встретить свою «половину», те немногие, кому это удалось, никогда не делятся своим секретом. Они прячутся, оберегая свою связь от чужих глаз. В высшем обществе об этом лишь шепчутся с оттенком суеверного страха: все знают, что власть такого союза безгранична, но и уязвимость тех, кто в нем состоит, становится фатальной.

Но одно дело Резонанс между светлыми, это всё еще считалось благословением, пусть и почти недосягаемым. Но Резонанс между светлым и темным... об этом не говорили вслух. Это считалось почти невозможным, противоестественным, опасным. Опасным прежде всего потому, что темные из-за своей хаотичной, эгоцентричной натуры никогда не чувствовали Резонанса. Их магия — это бушующий океан эмоций, в котором слишком много «шума», чтобы уловить тонкую вибрацию чужой души. Для светлого такой союз превращался в пожизненный приговор: ты чувствуешь её каждой клеткой, ты зависим от её дыхания, а она... она остается глуха. Ты отдаешь всё, а в ответ получаешь лишь пустоту или простое физическое влечение. Ты горишь в одиночку.

Мне тут же вспомнился дядя Валериан, брат моей давно ушедшей матери. Его история была семейным позором: блистательный наследник, который «заболел» темной и сгорел в этом пламени, оставив титул мне. Отец всегда вбивал мне в голову: это не любовь, это дефект крови, это безумие, которое нужно выжигать.

Я читал те строки книги, описания чувств светлых в момент Резонанса и в ужасе узнавал себя. Я отрицал каждое слово, клялся, что буду сильнее Валериана. Решил: сдам её Инквизиции, уничтожу эту связь… Но стоило закрыть книгу и вспомнить запах её кожи, как вся решимость превращалась в пепел.

На пике этого внутреннего бунта я был готов бросить всё: отказаться от плана с принцем, лично отдать её в застенки, лишь бы прекратить эту пытку. Но при каждой встрече выстраданные решения рассыпались в прах.

Я так запутался, что больше не мог держать дистанцию. Я загнал её в угол, и когда она призналась, что она иномирка, мой мир окончательно рухнул. В тот миг я почувствовал безумный коктейль из животного ужаса и ликующей радости: я был прав. Она действительно иная. Она не принадлежит этому миру, и, возможно, именно поэтому мой Резонанс звучит так оглушительно. Её близость, её запах… Я едва сдерживал себя, чтобы не совершить непоправимое прямо там: не сорвать маски и не забрать её себе, наплевав на присягу, на коронацию, на саму Империю.

В голову лезли мысли о моем собственном предсказании, которое я получил в Ту ночь, когда пал Император. Слова, что я выжег из памяти, потому что они были слишком опасны:

«Ты тоже встретишь свою Эйю, Маркус Астер. Она придет на зов из мира, закованного в стекло и сталь, где вместо магии — шестеренки и холодный расчет. Но если союз твоего принца принесет Империи покой, то твой — обрушит её в хаос. Твоя любовь станет костром, в котором сгорит старый порядок, потому что тот, кто приручил металл, никогда не склонится перед короной...»

Я боялся этого всю жизнь. Поэтому я выбрал Алессу — удобную, пустую, не вызывающую во мне ни капли лишних эмоций. Она была моим предохранителем от катастрофы. Но Тори принесла с собой хаос, и её рассказы об иномирье — о зданиях до небес и машинах из стали — били наотмашь. Если моё предсказание правда... значит, и всё остальное правда? И Трактат, и пророчество Адриана?

Холодный пот прошиб меня. Ведь если Тори — та самая, «Отмеченная звездами», единственная за тридцать лет, и появилась она прямо перед коронацией... Что, если оракул предсказал её и Адриану? Что, если она — и мой хаос, и его Резонанс одновременно?

И именно в том момент, когда я задался этим вопросом и липкий страх потек по моим венам, в Астер-Холле появился Адриан.

Его внезапный визит сработал как ледяная пощечина. Реальность, которую я так отчаянно пытался вытеснить, ворвалась в комнату вместе с ним: политические обязательства, коронация, хрупкое равновесие между двумя Империями и ядовитая паутина интриг. Меня захлестнула паника, за которой по пятам шла ядовитая, черная ревность. Я сам привел Тори, чтобы отдать её ему, но теперь одна мысль об этом заставляла мою магию вскипать. А что, если по насмешке богов она окажется ЕГО? Если он узнает в ней Резонанс, и «Печать Дракона» на её коже откликнется на его кровь?

Она же МОЯ! Это осознание ударило в голову, как чистый, неразбавленный огонь.

Я еле сдержался, чтобы не выставить будущего Императора вон. Я смотрел, как он кружит вокруг неё, как касается взглядом её лица, и внутри меня всё выжигало ледяным пламенем. Я осознал с пугающей четкостью: на мгновение я был готов убить лучшего друга, предать клятвы и Империю, если бы он протянул к ней руки как к своей судьбе.

Но Адриан остался слеп, увидев перед собой лишь «красивую игрушку». Это стало моим спасением... и окончательным проклятием. Раз он не почувствовал ничего, значит, оракул не ошибся — она предназначена мне. И всё же, яд ревности не унимался, а лишь сменил цель. Если она мой Резонанс, то почему её призвал кто-то другой? Кто тот невидимый враг, чья воля вырвала её из иномирия? Эта мысль о чужой связи, о ком-то, кто имел на неё права раньше меня, сводила с ума не меньше, чем близость Адриана. Я готов был вырвать это имя из самого мироздания, лишь бы убедиться, что между ней и тем «другим» всё кончено навсегда.

Но что я мог сделать? Адриан был прав, называя это «интрижкой». Я не мог отказаться от Империи, от клятв другу и от своей семьи. Тогда я принял решение, в котором лгал сам себе: я оставлю её в качестве Тени, спрятанной у всех на виду. В этом мне помог исключительный маскирующий браслет — он скрывал её «звезды», становясь нашей общей тайной.

Я забрал её себе. На её ошейнике красовался сапфировый цвет моего дома и мое имя — символ моей власти, ставший символом моей зависимости. Видеть на ней это рабское клеймо было всё равно что надеть его на самого себя, но это был единственный способ обезопасить её. Сделать её по-настоящему свободной я мог, только дав ей свою фамилию, но этот путь был закрыт наглухо.

Закрыт законом Империи, который я сам защищал. Если бы Культ или мой отец узнали, кто она на самом деле, её бы выпили досуха. А если бы всплыло имя того, кто её призвал... последствия могли обрушить всю Империю. И я всё еще отчаянно обманывал себя, твердя, что она не мой Резонанс. Ведь признать это значило встать на путь моего дяди Валериана. Блистательный наследник, который отказался от всего и фактически сам надел рабский ошейник, лишь бы быть тенью у ног своей темной. Я не мог позволить себе сгореть так же бесславно. Поэтому я оставил всё как есть: спрятал её у всех на виду и выжидал.

Я тешил себя иллюзией контроля. Надеялся, что ошейник напомнит мне о её «месте» и «вылечит» моё влечение. Я думал, что совместная работа, бесконечные отчеты и споры помогут мне «перегореть». Но с каждым часом рядом я понимал: я проигрываю. Моё отрицание того, что она мой Резонанс, затиралось, как старый пергамент под каплями дождя.

К тому же, её иномирность окончательно спутывала карты. Если Инквизиция Культа узнает, что она призванная, если они сложат пазл с Зовом Драконов так же, как это сделал я... Если они поймут, что кто-то намеренно вырвал её из другого мира...

Меня не покидала одна и та же мысль, от которой веяло холодом расчетливой шахматной партии: неужели тот, кто её призвал, действительно совершил ошибку и упустил такой козырь? Или этот «кукловод» целенаправленно вложил её в мои руки, зная, что я не смогу пройти мимо? Эта догадка жгла изнутри — я чувствовал, что мы с Тори мыслим в одном ритме, ища подвох там, где другие видят случайность.

Но ставки были слишком высоки: если правда всплывет, её заберут для ритуалов, а меня казнят за сокрытие. А если меня казнят, как я её защищу? По логике я должен был спрятать её в самом глухом углу Империи, далеко и надолго. Но я оказался слишком слаб и эгоистичен, чтобы отпустить её, даже если бы это спасло её от всего мира. Я понимал: если я позволю ей уйти сейчас, этот зов, эта тяга к ней, просто выжжет меня дотла. Я выбрал держать её рядом, превратив свой дом в её клетку, а себя — в её тюремщика, лишь бы не оставаться в пустоте.

Тогда я правда так думал, не ведая, что истина заключалась не в её безопасности, а во мне. Я просто не мог позволить этой пустоте внутри победить. Эгоист. Надо было отпустить её тогда, иначе не случилось бы следующего. Не рухнул бы мой мир.

И это произошло, когда я увидел, как она падает на ковер, задыхаясь от яда. В ту секунду мир перестал существовать. Моё напускное хладнокровие, мои планы, моё отрицание — всё рассыпалось в прах.

Пять ночей в бреду она звала меня. Звала так, как не звала никогда — по имени. Мое собственное имя из ее уст было ударом молота по моей броне, выбивающим из меня последние остатки лорда Астера. Я разнес ползамка, я готов был казнить любого, кто попадался под руку. Я провел эти пять дней в аду, думая, что потерял её, и в этом пламени сгорело всё: мне стало плевать, кто она — темная или светлая, рабыня или Отмеченная. Мне стало плевать, кто и зачем призвал её в этот мир.

Меня по-настоящему пугало только одно: что её душа может просто не удержаться. Я знал о рисках иномирцев — этот мир мог «выплюнуть» её сущность обратно в небытие, если связь с телом ослабнет. Я несколько раз почти терял её, и в те мгновения моя собственная душа разрывалась на части. Я боялся, что она не откроет глаза. Или, что еще страшнее, откроет — и это будет уже не она, а лишь пустая оболочка, лишенная той искры, что так меня злила и восхищала. Я был готов покинуть этот мир вместе с ней, если она не вернется.

Всё сошлось: Предсказание, Зов Дракона, её чужеродная логика. Она была той самой «звездной половиной». Но по иронии судьбы я сам украл её, чтобы отдать Адриану. И теперь мой собственный Резонанс разрывал меня на части, шепча, что я скорее сожгу этот мир, чем позволю ей уйти.

Но она вернулась. Когда я снова увидел её взгляд, живой, осмысленный, я не смог сдержаться. Я хотел увидеть её настоящую, без прикрас и маскировки. Я сорвал браслет и замер.

Они были там. Ослепительные белые отметки на её коже. Без маскирующей магии Резонанс запел в крови с такой силой, что в ушах зазвенело. Мне стало страшно представить, что произойдет, если снять еще и ошейник — мощь нашего союза могла бы просто выжечь это поместье. И тогда я окончательно признал: она моя Эйя. Так древние драконы называли свои половины души.

Она, моя воительница, потребовала ответов. Теперь я не видел смысла скрывать правду, но всё еще боялся признаться ей в Резонансе. Боялся, что она мне не ответит, хотя и не мог противиться её близости. Запах её кожи, осознание того, что она дышит... я поцеловал её. Этот поцелуй не был просьбой о взаимности, это был захват — отчаянный, обжигающий. В этот миг я коснулся самого мироздания. Я почувствовал, как мой собственный морок — та вежливая маска, за которой светлые прячут свою хищную суть — осыпается пеплом. Мои клыки, которые я приучен был скрывать с детства, обнажились, требуя своей доли её крови. Теперь я точно знал, что она моя.

Но когда я отстранился, я увидел в её глазах только шок и полное непонимание. Сердце облилось кровью от осознания горькой истины: она осталась слепа к моей душе. Это стало моим самым тяжким наказанием. Наказанием за то, что я годами не верил в предсказания. Наказанием за то, что я не принял свой Резонанс сразу, держа в приоритете статус и власть. Теперь в моих глазах дядя Валериан был не слабаком, каким его описывал отец, а сильнейшим из эйров. Даже если сейчас этот эйр был лишь тенью у ног своей Эйи.

Но это не значит, что я должен повторить его судьбу. Поэтому я принял решение, противоречащее всей моей жизни. Я везу её в столицу, в самое пекло, под прямой прицел отца и Алессы. Это безумие, но только так я смогу её защитить — в шаге от себя. Я еду туда, чтобы найти способ: либо разорвать эту проклятую связь, которая грозит превратить меня в безумца, либо изменить этот мир настолько, чтобы она стала свободной, и мы смогли быть вместе.

Я больше не бегу. Я везу хаос с собой. Если кто-то попытается отнять её у меня, я принесу Империи такую войну, какой она не видела со времен ухода Драконов. Потому что она — Моя. И теперь это единственный закон, в который я верю.

Мы ехали в змеиное гнездо. В карете я смотрел на её уставшее лицо и понимал: мой путь лорда окончен. Начался путь эйра, у которого нет права на ошибку. Осталось только убедить её быть рядом и надеяться, что когда-нибудь она простит меня за то, что я уготовил для нас обоих...

Глава 8. Змеиное гнездо.

Тори.

Столица встретила нас не торжественным колокольным звоном, а удушливым, липким запахом интриг и затяжным дождем, превращавшим брусчатку в глянцевые черные зеркала. Местные порталы были заблокированы «в целях безопасности» — классический протокол при чрезвычайном положении. Город казался огромной ловушкой из белого камня и стали, которая глухо захлопнулась за нашими спинами, стоило тяжелым кованым воротам остаться позади.

Карета с гербом Астеров размеренно катилась по центральным проспектам, и я физически ощущала, как меняется химический состав воздуха. Здесь он был перенасыщен чужой, светлой магией — плотной, надменной, давящей на виски невидимым прессом. Сапфировый ошейник на моей шее едва заметно вибрировал, реагируя на эту плотность, и вибрация отдавалась тупой болью где-то у основания черепа.

Столица представляла собой грандиозный лабиринт из безупречного белого мрамора и затаенного страха. Магический купол, возведенный на время коронации, превращал мегаполис в герметичный сосуд, где яд интриг разливался по улицам вместе с вечерним туманом.

Маркус, сидевший напротив, за последние часы дороги окончательно превратился в безупречную мраморную статую самого себя.

Тот мужчина, который вжимал меня в свое тело в тишине Астер-Холла, целуя так жадно, словно пытался выпить саму мою душу... этот мужчина исчез. Стерся. Откатился к заводским настройкам. Глядя на его плотно сжатые, сухие губы, было невозможно поверить, что еще вчера они обжигали мою кожу, а его голос, хриплый от глухого желания, признавал: «Ты моя самая большая уязвимость».

Сейчас эта уязвимость была надежно спрятана под слоями дорогого темно-синего сукна, фамильными пуговицами и глухим воротником. Ледяной герцог вернулся в родную экосистему, мгновенно активировав привычный интерфейс равнодушия.

Карета замедлила ход, въезжая в ворота колоссальной городской резиденции.

— Дом, милый дом, — произнес Маркус бесстрастно, неотрывно глядя в окно на возвышающееся впереди здание.

У меня бы язык не повернулся назвать это место «домом». Передо мной монументально высился настоящий, подавляющий своими масштабами дворец. И в реплике лорда Астера не было ни тепла, ни искры от тех воспоминаний, что еще горели на моих губах. Он возвращался к своей «идеальной», выверенной до миллиметра жизни, где его ждал высокий статус, и такая же идеальная, высокомерная невеста.

А я... Я снова была переведена в разряд функциональных деталей его свиты. Инвентарь. Декорация. Его Личной Тенью.

В памяти всплыло утро перед отъездом. Малия и Сесилия готовили меня к этой поездке с такой тщательностью, словно собирали на настоящую войну. Пока Малия молчаливо — всё еще наказывая себя за то, что недосмотрела за ядом, — полировала серебро моих наручей до зеркального блеска, Сесилия затягивала жесткие кожаные ремни дорожного костюма. Её руки, обычно такие уверенные, заметно дрожали.

— Ты должна понимать, Тори, — тихо говорила она, поправляя мой плотный воротник, скрывающий рабский ошейник. — Одно дело — быть Личной Тенью здесь, в родовых землях Астеров. В Астер-Холле слово Его Светлости — абсолютный закон. Здесь ты за его спиной, как за каменной стеной, и ни один слуга или заезжий аристократ не посмеет даже пальцем тебя тронуть, зная крутой нрав хозяина. Но столица…

Сесилия на секунду замерла, и в её глазах плеснулся неподдельный, застарелый страх того, который знает, как устроен высший свет.

— Столица — это чужая территория. Там твой статус Личной Тени превратится из щита в огромную мишень. Да, у тебя будут невероятные для рабыни привилегии: ты сможешь входить за Хозяином туда, куда закроют двери перед другими лордами, ты будешь делить с ним его пространство и его цвета. Но взамен… враги герцога будут препарировать каждый твой вдох. Аристократы, Инквизиция — все они станут искать, почему ледяной Астер держит тебя так близко. Любой твой неверный жест, любая заминка будут использованы против него. И если здесь ошибка стоила бы тебе порки, то там тебя просто уничтожат. Будь осторожна. Не верь никому, Тори. Особенно тем, кто улыбается.

— Говоришь так, словно тебе это слишком хорошо знакомо, — заметила я, внимательно вглядываясь в её лицо.

Сесилия застыла, так и не опустив руки от моего воротника.

— Я имею в виду столицу, интриги… — пояснила я.

— Я… — она на мгновение замялась, отвела взгляд, и в этой короткой заминке мне почудилась глубокая, тщательно охраняемая тайна. Я поняла, что действительно многого не знаю о той, кто управляет бытом Астер-Холла. И пообещала себе узнать её историю лучше, когда — и, если — вернусь обратно.

— Тебе в любом случае стоит последовать совету нашего Хозяина, — Сесилия быстро взяла себя в руки, возвращая лицу привычное строгое выражение. — Ледяная маска — лучшее средство защиты в змеином гнезде.

— Думаешь, это просто маска? — тихо усмехнулась я.

Вспоминая те безумные эмоциональные качели, которые Маркус устраивал мне за последние недели — от леденящего контроля до яростной, удушающей вспышки страсти, — я впервые осознала правила этой игры.

— Мне казалось, светлые в принципе не способны на живые чувства, — добавила я, проверяя реакцию подруг. — Что они сотканы из чистого расчета.

— Зато они умеют хорошо играть на чувствах других, — почти неслышно уронила Малия, даже не подняв головы от полировки моих наручей.

И теперь, глядя на непроницаемый профиль Маркуса, я понимала, что они имели в виду. Он уже начал играть свою роль, и в этой пьесе я была лишь дорогой экипировкой. Инвентарем.

Он вглядывался в окно, и его профиль казался высеченным из камня, но я заметила то, что скрылось бы от любого другого: побелевшие костяшки пальцев, мертвой хваткой сжимающих эфес меча. Мой «ледяной герцог» готовился к обороне.

Я невольно поправила высокий воротник своего нового дорожного костюма. Маркус лично курировал мой гардероб, и теперь на мне была форма Личной Тени — строгая, элегантная и пугающе дорогая.

— Слушай меня внимательно, Тори, — его голос прозвучал сухо, почти официально, но в глубине зрачков полыхнуло предостережение. — Мой столичный особняк — это не Астер-Холл. Здесь у стен есть уши, а у ковров — глаза. Твой статус моей Личной Тени — это твой абсолютный, железобетонный щит. Закон Империи суров: любое посягательство на Тень приравнивается к прямой атаке на Хозяина, так что физически тебя никто не посмеет даже пальцем тронуть. Но помни: этот же щит делает тебя идеальным громоотводом. Мишенью номер один для каждого, кто мечтает уколоть меня. Мои враги не могут напасть на тебя открыто, поэтому они будут искать законные лазейки, провоцировать тебя, ловить на малейшей заминке — и всё ради того, чтобы через твою ошибку уничтожить мою репутацию.

— Я умею работать в условиях агрессивной корпоративной среды, — ответила я, машинально поправляя манжеты.

— Корпоративной? — Маркус приподнял бровь, и слегка улыбнулся.

Стало действительно легче от того, что хоть кто-то в этом мире узнал правду обо мне. Стала ли я полностью доверять ему? Нет. На мне всё еще был рабский ошейник, и доверять «хозяину» было бы верхом глупости, а я никогда не была дурой. Но та часть меня, которая позволила себя поцеловать... она предательски ныла где-то в середине груди.…

— Помни главное, — вернул меня в реальность его голос. — Алесса уже там. А мой отец… Они будут искать в тебе малейшую трещину. Не давай им этого шанса.

Я смотрела в его глаза и жалела, что не попала в мир, где умеют читать мысли. То, что он говорил мне в своих покоях... мне показалось, я почувствовала нечто большее, чем просто слова. Какую-то странную, пульсирующую вибрацию в самом воздухе, словно мы были настроены на одну частоту. Я не знала, что это было, но это пугало меня сильнее любого яда. На долю мгновения мне показалось, что он признается, что тоже это чувствует. Что эта невидимая нить, натянутая между нами до звона, существует не только в моей голове. Но он промолчал.