Принцесса с ошейником

Скоро он погрузит свой член глубоко между её некогда целомудренных половых губ и найдёт средоточие не только её существа, но и, возможно, ключ к целому миру. Он начал целовать её, завладев её губами по-хозяйски, требовательно, лаская её языком в новом для неё ритме, пока его рука скользила по её ягодицам и проникала между ними, туда, где пушистые половые губы защищали последнее препятствие. На вкус она была как невинность — сладкая, чистая, немного испуганная. Он чувствовал её неуверенность в поцелуе: её язык двигался немного скованно, она не знала, куда деть руки, не понимала, чего от неё ждут.

Он начал медленно обучать её, дразня языком и губами, пока она не ответила на его поцелуй — сначала робко, потом смелее, — а её тело не прижалось к нему ещё теснее. Она не сопротивлялась, даже чуть-чуть. Он начал ласкать её киску, его длинные пальцы дразнили внешние половые губы, нежно поглаживая её, пока он целовал её. Она была уже влажной — природа взяла своё, несмотря на страх. Он оторвался от её губ и посмотрел на неё, увидел, что её лицо пылает от желания, щёки пунцовые, дыхание прерывистое. Её глаза блестели от похоти и страсти, смешанных в странном коктейле, а бёдра двигались так, как велит природа — в поисках трения, в поисках его.

Ждать больше не было ни необходимости, ни смысла. Это была измена — измена её королевству, её отцу, её судьбе, — но она должна была произойти.

Максим стянул с себя одежду, не особо заботясь о том, куда она упадёт, лишь бы не мешала. Рубашка полетела на пол, штаны последовали за ней. Он стоял перед ней обнажённым, и его член вздымался, твёрдый и готовый, толстый столб плоти, прижимающийся к животу, с головкой, уже блестящей от предэякулята в предвкушении того, что он возьмёт принцессу.

— О боги! — ахнула она, когда его член оказался у неё перед глазами. Её глаза расширились, рот приоткрылся. Она уставилась на его ствол, явно никогда не видевшая ничего подобного. — Этого не может быть… — Она покачала головой, густо покраснев, и её голос превратился в испуганный шёпот. — Сэр Максим, ничто такого размера не может...

— Вы удивитесь, принцесса, — протянул он, обнимая её и укладывая на кровать. Она была лёгкой — почти невесомой, — и с ней было легко управляться. Она станет забавной маленькой секс-игрушкой, в этом он не сомневался. По крайней мере, на ближайшее время.

Он развернул её и прижал к себе, расположив её девственную королевскую щёлочку вдоль всего его ствола. Она обхватила его ногами, инстинктивно, бессознательно, а он, держа её за бёдра, двигал её вверх-вниз по всей длине своего члена, используя растущее свидетельство её влажного желания, чтобы смазать его. В этой позе ей было негде спрятаться: её грудь колыхалась перед его глазами, её лицо было в дюйме от его, и хотя она краснела и пыталась отвести взгляд, он настаивал, чтобы она смотрела на него.

— Смотри на меня, принцесса, — напомнил он ей, когда её клитор коснулся головки его члена. Она ахнула, и он прижал её к себе, двигая её бёдрами вперёд-назад, быстро и ритмично, прижимая её клитор к головке члена с каждым движением. Её дыхание сбилось, стоны стали громче. От этого трения всё её тело пылало от желания. Он видел признаки приближающегося оргазма — напряжение в бёдрах, дрожь в ногах, расширенные зрачки, — но она, похоже, сама их не замечала. Её соски затвердели, превратившись в маленькие розовые бусинки, глаза заблестели, стоны достигли пика, и она кончила — восхитительный, долгий оргазм, который, казалось, застал её врасплох.

Её рот раскрылся в беззвучном крике наслаждения, тело выгнулось дугой, а из лона хлынул поток желания, покрывший его член. Она дрожала в его руках, беспомощная, потерявшая контроль, и это зрелище было таким эротичным, что он едва не кончил сам.

Но он не давал ей остановиться. Он полностью контролировал её тело, заставляя её плоть доставлять ему удовольствие, пока она впервые в жизни испытывала оргазм с мужчиной — и не с одним, а с двумя, потому что второй накатил почти сразу, пока она ещё не отошла от первого.

Пришло время.

Максим притянул её к себе, и она сменила позу: теперь её лоно находилось не над его членом, а прямо перед ним. Он страстно поцеловал её — глубоко, жадно, завладевая её ртом так же, как собирался завладеть её телом, — толкнул на спину, и головка его члена нашла её половые губы и раздвинула их. Он ощутил тёплые объятия её лона, эти оберегающие его губы сомкнулись вокруг его члена, сжались от страха и ожидания. Он смотрел в её большие голубые глаза, в которых ещё теплились последние остатки невинности — прозрачные, как горный ручей, — которую она вот-вот потеряет навсегда.

САБИНА

Её вот-вот трахнут.

Сквозь пелену желания — густую, липкую, застилающую глаза — Сабин удалось вычленить остатки сопротивления. Где-то глубоко внутри теплилась мысль: «Это неправильно. Остановись». Но тело не слушалось.

— Нам не стоит этого делать… — застонала она, когда его горячий член начал дразнить вход в её тело, снова и снова прижимаясь к её губам, давая понять, что скоро он погрузится глубоко внутрь. Каждое прикосновение посылало искру удовольствия вверх по позвоночнику.

— Тебя трахают, потому что ты была непослушной, принцесса, — напомнил он ей своим глубоким, суровым голосом. Его слова звучали как упрёк, но она не чувствовала себя виноватой. Ни капельки. Она была охвачена желанием, возбуждение было таким сильным, что она и представить себе не могла, что такое возможно. Её тело горело, низ живота пульсировал, между ног было влажно и горячо. Максим удерживал её в таком положении, чтобы её киска была открыта для его члена, и хотя он ещё не погрузил свой твёрдый ствол в неё, она знала, что это неизбежно. Такова была цена, которую ей предстояло заплатить за своё непослушание. За то, что она сбежала. За то, что бросилась в портал. За то, что осмелилась захотеть другой жизни.

Его член преодолел преграду у самых её губ — лёгкое сопротивление, тонкая плёнка, которая держалась двадцать лет, — и погрузился глубже, на несколько дюймов твёрдой эрегированной плоти проникнув в её киску и стерев все следы её девственности. Боль была острой, но короткой — как укол иглы, как разрыв нити. Она почувствовала, как последний осколок невинности разбивается вдребезги, и это ощущение вскоре сменилось чем-то другим: полнотой, наполненностью, странным, почти болезненным удовольствием.

— Мой отец… — прошептала она, не зная, зачем это говорит. Может быть, чтобы напомнить себе, кто она. Может быть, чтобы напомнить ему.

— Лучше бы ты вернулась к нему уже не девственницей, чем вообще не вернулась, — сказал он, погружая член глубже. — Неужели сейчас самое время думать о нём? У тебя теперь новый папочка, принцесса.

От его слов она густо покраснела — до корней волос, до кончиков пальцев, — а её лоно сжалось вокруг его члена с новой силой, непроизвольно, предательски. Боже. Он был таким грубым. Таким жёстким. Таким безжалостным. И он овладел её лоном. Не кто-то из сотен отчаявшихся поклонников, не знатный лорд с выученными комплиментами, а мужчина, которому было плевать, что она принцесса. Который называл вещи своими именами. Который не просил — брал.

Он начал трахать её медленными, но сильными толчками, заставляя её киску принимать каждое новое проникновение. Она тихо постанывала при каждом толчке, чувствуя, как её тело подчиняется ему, как её внутренние стенки трутся о горячую твёрдую кожу его члена, как он расширяет её, растягивает, заполняет.

— Вот что бывает, когда ты непослушная, — тихо прорычал он ей на ухо, одним длинным движением проникая в неё до упора. Он замер на секунду — позволил ей привыкнуть, почувствовать его целиком, — а затем вышел, задержавшись головкой члена у входа в её только что лишившуюся девственности киску. — Вот что бывает с непослушными принцессами, которые не слушают предупреждений, — продолжил он, сделав ещё один грубый толчок.

Она ахнула — от смеси боли и удовольствия, от неожиданности, от того, как её тело откликалось на каждое его движение. Но он крепко держал её: одной рукой обхватив за талию и заведя её руку за спину, а другой обхватив затылок и прижав её лицо к себе, чтобы он мог отчитывать её, пока трахал.

— Теперь твоя киска принадлежит мне, — прорычал он, делая ещё один толчок, который, казалось, был глубже всех предыдущих. — Я раздвину твои губы и буду трахать тебя, когда захочу.

Он убрал руку с её поясницы и шлёпнул её по ягодицам с такой силой, что она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли. Его член снова вошёл в её лоно и вышел из него одним из этих грубых толчков.

— И ты будешь делать то, что я говорю, принцесса.

Ещё одна пощёчина — обжигающая, чувственная, — и её ягодицы вспыхнули огнём. Ещё один жёсткий толчок — на всю длину, грубо растягивающий её лоно, а затем оставляющий его совершенно пустым, ноющим, требующим возвращения.

Её наказывали, одновременно доставляя удовольствие, и она, оказавшись между этими двумя полюсами — болью и наслаждением, стыдом и страстью, — была в ловушке и совершенно беспомощна, когда Максим перевернулся, накрыл её своим телом и начал трахать ещё жёстче. Он опустил руки к её бёдрам и раздвинул их широко — так широко, что она почувствовала, как растягиваются мышцы, — так что её киска оказалась полностью открыта для него, и он начал вдалбливаться в неё, снова и снова входя в неё мощными, глубокими толчками.

В таком положении её ягодицы были приподняты над кроватью, а бёдра раздвинуты почти до ушей. Его ладонь обжигала её ягодицы и бёдра — шлепки сыпались один за другим, — заставляя её вскрикивать, пока его член снова и снова погружался во влажное лоно между её ног.

Она больше не чувствовала себя принцессой.

Она чувствовала себя шлюхой.

Он использовал её так, как использовали бы любую простую девушку — грубо, жадно, без тени почтения, — и её киска была ничем не лучше и не хуже любой другой тугой дырочки. Она чувствовала себя не просто лишённой девственности — она чувствовала себя свергнутой с трона. Разжалованной. Когда она стонала под его напором — громко, не стыдясь, не сдерживаясь, — от её королевских привилегий не осталось и следа.

— Не волнуйся, — прорычал он, чувствуя, как она сжимается вокруг него. — Я не кончу в твою королевскую киску.

От одной мысли о том, что он кончит в неё, — горячо, глубоко, заполняя её до краёв, — её киска сжалась вокруг его члена, словно доя, высасывая из него жизнь.

— О боги! Сабин! — он выкрикнул её имя — громко, хрипло, как заклинание, — и вышел из неё, оставив её тугую щёлочку пустой, зияющей, пульсирующей.

Она извивалась, пытаясь нащупать его член — её тело требовало завершения, требовало его возвращения, — и через мгновение почувствовала, как его горячее семя брызнуло на её нижние губы, а головка его пульсирующего члена вошла в неё лишь на дюйм. Он залил её киску своим горячим семенем — щедро, обильно, — покрыл её набухшие губы и клитор. Она испугалась, что всё закончилось, но мгновение спустя он снова ввёл покрытый спермой член в её киску и начал тереть её клитор пальцами, втирая горячую, скользкую жидкость в этот нежный бугорок.

Сабин вскрикнула от удовольствия — громко, на грани крика, — её бёдра задвигались сами собой, а киска сжалась до предела, обхватив его всё ещё твёрдый член.

— Не так уж и плохо, правда? — усмехнулся он ей в ухо, пока её киска сжимала его член, а внутренние стенки охватывали его при каждом оргазмическом спазме.

Плохо?

Это было невероятно.

Он заставил её испытать то, о чём она даже не подозревала. Её тело стало чем-то большим, чем она себе представляла, — источником чистого, первобытного удовольствия и экстаза. Она была потрясена тем, что произошло между ними, и подумала, что он, должно быть, чувствует то же самое. Но он просто смотрел на неё — сверху вниз, с лёгкой усмешкой, — пока она лежала на кровати и чувствовала себя так, словно парит в воздухе.

Её тело никогда ещё не было таким расслабленным — каждая мышца обмякла, каждая клетка гудела от удовольствия, — а разум — таким ясным. Она ощущала тепло во всём теле, между бёдер всё ещё ощущались следы его страсти и желания, её нижние губы были нежными и ноющими, но в то же время приятными и дающими удовлетворение.

— Ты в порядке? — спросил он.

Она поняла, что лежит уже довольно долго, уставившись в потолок, ничего не видя перед собой. Максим гладил её по волосам — медленно, успокаивающе, — и смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было спокойным, почти нечитаемым.

— Посмотри на меня, принцесса, — сказал он тихо.

Она повернула голову и встретилась с ним взглядом. В его зелёных глазах не было торжества — только лёгкое любопытство и, возможно, тень уважения. Она не знала, что он там видит. Но знала, что она больше не та, кем была час назад.

Она была Сабин Монтерей. И она только что потеряла всё, что у неё было, и приобрела то, о чём даже не догадывалась.

Глава 3

Она подняла на него глаза и увидела, насколько серьёзным был его взгляд — тёмные глаза казались почти чёрными в тусклом свете комнаты, в них не было ни намёка на ту нежность, что она видела всего несколько минут назад. Он, казалось, не наслаждался блаженством их соития, как она. Его челюсть была напряжена, мышцы плеч застыли. Он был серьёзен и напряжён — так, будто только что совершил нечто, о чём уже пожалел.

«Ты попала в мир, полный компромиссов и скудной морали, — сказал он, и его голос звучал ровно, почти безразлично, хотя в складках у рта залегла глубокая тень. — Не жди, что здесь тебе окажут королевские почести. Ты проделала долгий путь, Принцесса, и тебе предстоит пройти ещё дальше. Легко не будет, и я не могу сделать это для тебя лёгким. Единственное, что я могу обещать, — это вернуть тебя в Эре как можно скорее».

Она пожалела, что он сказал эти последние слова. Она пожалела, что он вообще что-либо сказал. После того, что они только что сделали — после того, как он касался её так, как никто и никогда, после того, как она кричала от наслаждения в его руках — зачем было портить всё разговорами об Эре? Почему он не мог просто продолжать ласкать её, водить своими грубыми ладонями по её обнажённой коже, шептать что-то на ухо тем низким голосом, от которого у неё подкашивались колени? Почему он не мог дарить ей это блаженство вечно?

Он, казалось, не понимал, что её не волнуют никакие трудности, если так можно было описать их соитие. Она бы прошла через что угодно — через голод, холод, унижения, — если бы в конце каждого дня её ждало это. Но перспектива возвращения в Эре — вот что пугало её до дрожи. Возвращение к мраморным залам, к холодным прикосновениям церемоний, к жизни, в которой её тело принадлежало не ей, а короне. Сабин даже не пыталась объяснить это ему. Что толку? Он, очевидно, не понимал и, похоже, не интересовался тем, чего хотела она. Его интерес был чисто физическим, утилитарным — или, возможно, продиктованным долгом. Он мог лишить её девственности и уничтожить последний барьер между ней и её собственной сексуальностью — это было сделано, это было пережито, — но между ними всё ещё стояла стена. Стена из ожиданий и воли, из обязательств и невысказанных желаний. Она хотела сбежать из Эре, а он хотел вернуть её, поэтому, как бы близки они ни были физически — как бы естественно ни сплетались их тела в темноте — в каждом важном смысле, в каждой мысли и надежде, они оставались далеки друг от друга, как два разных мира.

Он оделся — быстро, почти механически, застёгивая ремни и пряжки с привычной лёгкостью человека, который делал это тысячи раз. Он даже не взглянул на неё, пока натягивал сапоги. Затем велел ей ждать. Не спросил, не предложил — просто приказал, и в его голосе не было места для возражений. Она молча подчинилась, опустившись на край кровати и обхватив себя руками за плечи, пытаясь смириться с чувствами, которые он пробудил в ней — такими огромными, такими новыми, что они почти причиняли боль. В пылу страсти она отдалась ему полностью — без оглядки, без страха, без сожалений. А теперь он стремился вернуть её. Вернуть туда, откуда она сбежала. Почему его отвержение было таким немедленным и таким полным? Может быть, она была недостаточно хороша в любовном акте? Может, она сделала что-то не так? Несомненно, мужчина, заполучивший принцессу королевства, — такую, как она, обученную, чистую, желанную — захотел бы оставить её себе. Сабин прекрасно знала, как велика была конкуренция среди мужчин Эре за право сделать то, что только что сделал этот чужак. Были мужчины — могущественные лорды, богатые купцы, прославленные воины, — которые отдали бы конечности, пальцы, годы жизни за возможность просто войти в её покои, не говоря уже о том, чтобы разделить с ней ложе. Как же жестоко, как несправедливо, что в итоге это место занял мужчина, которому она была совершенно безразлична — просто очередное задание, просто принцесса, которую нужно вернуть обратно.

Она сидела на холодной простыне, всё ещё влажной после их близости, и смотрела на закрывшуюся за ним дверь. Если он не испытывал к ней интереса — если его прикосновения были лишь исполнением долга, а не желания, — то и она не была ему обязана верностью. Она не давала клятв. Никто не спрашивал её согласия. Она сбежит от него при первой же возможности — при первой же секунде, когда он ослабит хватку, отведёт взгляд, задумается о чём-то своём. Она отправится в большой мир, найдёт место, где никто не будет называть её принцессой и не будет решать за неё, как ей жить. Возможно, сбежать будет трудно — он был силён, быстр и, кажется, опытен в обращении с пленниками. Но она начинала верить, что у неё есть талант к уклонению. Она сбежала из Эре, из неприступного дворца с его стражей и магическими барьерами — значит, сможет сбежать откуда угодно. Даже от него.

Когда он вернулся несколько минут спустя — ровно настолько, чтобы она успела представить десяток вариантов побега и отбросить их как непрактичные, — у него была для неё свежая одежда. Серебристая юбка из тонкой, почти невесомой ткани, длиной до середины бедра — такая короткая, что она сразу же почувствовала сквозняк на коже. И облегающий топ того же серебристого оттенка, сшитый из мягкого, эластичного материала, очень похожего на его собственную нижнюю рубашку. Наряд был довольно скудным — откровенным, почти вызывающим, — хотя её это не слишком беспокоило. В конце концов, она привыкла к тому, что её одевают и раздевают по прихоти других. По крайней мере, ткань была удобной: она не кололась, не натирала, не стесняла движений. К наряду прилагались сапоги из мягкой чёрной кожи, доходящие почти до колена и облегающие икры как вторая кожа. Когда она оделась — натянула топ, застегнула сапоги, одёрнула юбку, которая едва прикрывала ягодицы, — и взглянула на своё отражение в тёмном стекле шкафа, то поняла, что стала похожа на какую-то безделушку. На украшение. На игрушку. Нижнего белья, конечно, не было — здесь, видимо, не носили ничего подобного, — и под юбкой она всё ещё чувствовала его семя, липкое и тёплое, медленно высыхающее на внутренней стороне бёдер. Это было странное, почти унизительное ощущение — и в то же время почему-то интимное, напоминающее о том, что произошло между ними.

Он окинул её взглядом с головы до ног — медленно, оценивающе, как покупатель, осматривающий товар. Затем одобрительно кивнул, и уголок его губ чуть приподнялся в подобии улыбки. «Ты отлично впишешься, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Ох… нельзя забыть и это».

Он подошёл к небольшому столику у стены, где лежали вещи, которые он принёс, и поднял серебряный обруч — тот самый, который дала ему женщина за прилавком. Сабин не обратила на него внимания тогда — слишком много всего происходило, слишком сильно билось сердце после побега. Но теперь она разглядела его: тонкий, изящный, с едва заметной гравировкой, похожей на письмена. Металл холодно поблёскивал в свете ламп. Максим подошёл к ней, встал так близко, что она чувствовала жар его тела, и надел обруч ей на шею. Она вздрогнула, когда серебро коснулось её кожи — прохладное, гладкое, неожиданно тяжёлое для своего размера. Он закрепил его сзади: раздался тихий щелчок, и обруч плотно обхватил её шею, не слишком туго, но очень надёжно — так, что его нельзя было сдвинуть ни на миллиметр. Сабин провела пальцами по гладкой поверхности, ощущая подушечками тонкий рельеф гравировки.

«Что это? Какое-то украшение?» — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри зашевелилась тревога.

«Вроде того, — сказал он с улыбкой, но улыбка не коснулась его глаз. — Я всё объясню позже. А пока не снимай его. Это важно».

Она кивнула, продолжая водить пальцами по металлу. Ей нравилось, как он ощущается — прохладный, надёжный, почти живой, — хотя она не совсем понимала почему. Было довольно странно иметь что-то постоянно вокруг шеи, давящее на горло при каждом повороте головы. Но в некотором смысле это было похоже на то, как если бы он держал её — постоянно, неотступно, даже когда не касался руками. Обруч явно связывал их каким-то важным, возможно, даже магическим образом. Сабин чувствовала это кожей — лёгкую вибрацию, пульсацию, синхронную с биением её сердца.

Максим взял Сабин за руку — его ладонь была горячей и сухой, пальцы сомкнулись вокруг её запястья с той же уверенной твёрдостью, с какой он делал всё остальное, — и она позволила ему вывести себя из этого странного здания из водяного стекла. Стекло было таким прозрачным и чистым, что казалось, будто стены сотканы из застывшего воздуха, и солнечный свет проникал сквозь них, не встречая преграды. А затем они вышли наружу — в слепящий, золотистый поток солнечных лучей, который ударил в глаза после полумрака помещения. Она на мгновение зажмурилась, прикрывая лицо ладонью, пока её зрачки привыкали к новому миру.

Повсюду были люди. Не так много, как толпилось на улицах Таймс-сквер — того шумного, грязного, опасного места, где она впервые ступила на эту землю, — но достаточно, чтобы образовать плотную, живую толпу. Люди шли по широким мостовым, разговаривали, смеялись, останавливались у лотков с едой и безделушками. Местность была гораздо более открытой: широкие бульвары сменялись небольшими площадями, а здания, в отличие от убогих коробок Нила, выглядели намного новее, выше и крупнее. Их фасады сверкали на солнце стеклом и металлом, но многие были увиты зеленью — каскады листьев и ветвей спускались с крыш и балконов, создавая атмосферу безмятежного, почти райского города. Здесь росли настоящие деревья — высокие, раскидистые, с густыми кронами, отбрасывавшими прохладную тень на траву. Трава была яркой, зелёной, мягкой на вид — не сухая колючая поросль, а ухоженные газоны, по которым можно было ходить босиком. И в воздухе чувствовалось гораздо меньше напряжения: он был наполнен ароматами цветов, свежей выпечки, чистой воды. Люди улыбались, прогуливались не спеша, смеялись — а не толкались локтями, не бежали сломя голову, не огрызались друг на друга, как загнанные звери. Здесь, казалось, царил покой.

«Здесь гораздо приятнее, — сказала Сабин, вдыхая полной грудью. Прохладный ветерок трепал её короткую юбку, и она на мгновение придержала её рукой, поймав несколько любопытных взглядов прохожих. — Почему не все живут здесь?»

«Нил предлагает открытое гражданство, — ответил Максим, и его голос звучал спокойно, терпеливо, как у человека, объясняющего очевидное ребёнку. — Поэтому там живут люди с меньшим достатком. Как компромисс — там усиленная безопасность и меньше ресурсов. Там всё ещё можно жить хорошо, но больше людей живут плохо. Сентиллион же требует определённого баланса на счёте для получения гражданства. Его могут аннулировать, если твои кредиты упадут ниже допустимого уровня. Преступность здесь гораздо ниже, поэтому безопасность более расслабленная... Эй!»

Его возглас раздался у неё за спиной — резкий, предупреждающий, — потому что Сабин, почувствовав, что его хватка на мгновение ослабла, когда он поворачивался к проходившей мимо паре, вырвала свою руку из его ладони и побежала. Она бежала так быстро, как только могли нести её ноги, — сапоги гулко стучали по мостовой, лёгкая юбка взлетала, открывая ноги, но ей было всё равно. Побег был необходим. Она втянула голову в плечи, лавируя между людьми, и устремила взгляд на открытую равнину вдалеке, на то, что выглядело как лесополоса между зданиями — тёмные силуэты деревьев, обещающие укрытие и тень. Ей нужно было укрытие. Нужно было скрыться из виду, прежде чем он схватит её.

Максим был быстрее неё — она слышала его тяжёлые шаги позади, его дыхание, короткие команды, которые он бросал прохожим, чтобы те расступились, — но она знала, что его сковывают две вещи. Во-первых, он не хотел устраивать сцену. Здесь, в этом идеальном, безмятежном городе, бегущая девушка в короткой юбке с серебряным обручем на шее уже привлекала внимание — но если бы он побежал за ней с криками, это стало бы событием. Во-вторых, его гораздо более крупное тело — широкие плечи, мощная грудь — было труднее провести сквозь толпу. Она же, маленькая и юркая, проскальзывала между людьми, как рыба между камнями. Она шмыгала мимо прохожих, которые, почему-то, находили её стремительный бег весьма забавным. Более одного взрыва смеха проводило её, когда она лавировала между парами и группами людей, — они смеялись, указывали на неё пальцами, но никто не пытался её остановить. Может быть, здесь такие побеги были частью какой-то игры?