Принцесса с ошейником

«Достаточно», — прорычал он, и в этом рыке было что-то животное, первобытное, от чего по спине побежали мурашки, не имеющие никакого отношения к страху.

* * *

Ей хотелось плакать — по-настоящему, громко, разрыдаться в голос, чтобы всё это вышло наружу вместе со слезами. Но она не позволила бы ему довести себя до слёз. Ни за что. Не перед ним. Яростно моргая (ресницы слипались от непролитой влаги, и мир вокруг казался неестественно чётким), она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть контроль и над собой, и над ситуацией.Грудная клетка ходила ходуном, воздух входил с присвистом.

Он всё ещё прижимал её к дивану — тяжесть его ладони на пояснице была неумолимой. Но больше не стегал. Можно было бы подумать, что это облегчение, но жжение в её ягодицах было таким сильным, таким всепоглощающим, что наказание продолжалось само по себе — её мышцы непроизвольно сжимались, щёки дрожали от жара и пульсирующих ощущений. Казалось, её кожа покрыта слоем расплавленного свинца, который никак не мог остыть.

«Ладно, — прорычала она сквозь зубы, и это было больше похоже на рык раненого зверька, чем на человеческую речь. — Я буду делать, как ты скажешь».

«Хорошо».

Он отпустил её — резко, без предупреждения, — и она кубарем перекатилась через диван, поставив между ними массивную мебель. Обивка дивана была прохладной и гладкой, и это прикосновение к горящей коже заставило её вздрогнуть. Оказавшись в безопасности от новых шлепков — по крайней мере, на несколько секунд, — она завела руку назад и потерла свой зад. Ладонь была горячей, но кожа под ней казалась ещё горячее. Пальцы нащупали выпуклые полосы — следы от пряжки, наверное, или от края ремня. Сабине было глубоко стыдно за то, что он с ней сделал. Не только стыдно — унизительно, до тошноты, до горького комка в горле.

Сначала он трахнул её. Лишил девственности, грубо и без спроса, хотя в тот момент она, кажется, не сопротивлялась. Потом, сразу после этого, отчитал как нашкодившую девчонку. А теперь избил ремнём, словно она была простолюдинкой, провинившейся перед хозяином. Ей было трудно встретиться с ним взглядом — слишком много всего отражалось бы в её глазах, слишком много того, что она не хотела бы ему показывать. И она не могла остановить румянец, когда он застегнул ремень обратно на поясе — кожаная пряжка звякнула с металлическим звуком, — и поймал её взгляд.

«Мне оставить его снятым? — Он слегка похлопал себя по бедру, где висел ремень. — Он мне ещё понадобится?»

«Заткнись», — пробормотала она, отводя глаза. Голос у неё сел, охрип от криков и от напряжения.

«Прости, принцесса?» — Он наклонил голову, изображая, что не расслышал, но в уголках его губ уже играла усмешка.

«О, что, теперь я даже не могу сказать тебе “заткнись”?» — Она вскинула подбородок, пытаясь вернуть хоть каплю былого достоинства.

«Шокирующе, знаешь ли, — ответил он с каменным лицом, но в глазах танцевали смешинки. — И как тебя только так избаловали? Король бы такого не потерпел. Ни за что».

«Нет, не потерпел бы, — сказала она с лёгкой, почти неуловимой усмешкой. — Но все остальные терпят. Каждый. Всегда». В её голосе прозвучала такая горечь, что он на мгновение замер.

«А я нет».

«Ты не в счёт. Ты ужасен. Ты худший мужчина, которого я встречала. Ты мерзавец. Ты жесток. Ты… ты…» Слова кончились, иссякли, как вода в пересохшем колодце, но эмоции остались — и они требовали выхода. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

С каждым её словом его улыбка становилась всё шире, и это было хуже любого крика. «Ты избалованная маленькая дрянь, — сказал он беззлобно, почти ласково, и от этого стало ещё обиднее. — Я ещё не закончил твоё наказание, принцесса?» Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный.

* * *

Она понятия не имела, что её ждёт. Эта мысль грызла её изнутри, как мелкий голодный зверёк. Скоро они отправятся загород — он сказал, на Север, туда, где холодно и пустынно, — а потом он откроет портал, чтобы вернуться в Эре. В её мир. В тюрьму, из которой она так мечтала выбраться. Но не раньше, чем он преподаст ей все уроки, которые она должна усвоить. Сколько их будет? Десять? Двадцать? Сотня?

Он чувствовал, что с этой ему придётся использовать ремень довольно часто. Она уже начинала надувать губы — так, что у него чесалась рука. И дело было не в гневе, нет. Дело было в том вызове, который она бросала ему каждым своим жестом, каждым взглядом. Дрожь в её нижней губе говорила о том, что она в некотором шоке — после всего, что произошло, это было неудивительно, — а то, как она тянулась назад, чтобы почесать зад, как её широкие голубые глаза, влажные и одновременно полные вызова, смотрели на него… она была очаровательна. Невероятно, невыносимо непослушной, но всё же милой. И это сочетание сводило с ума.

«Лучше бы ты уже закончил меня наказывать, — мрачно пробормотала она, кутаясь в себя, словно в одеяло. — Моя задница отвалится, если ты сделаешь это снова».

«Не отвалится, — заверил он её, и в его голосе прозвучала странная уверенность — уверенность человека, который знает пределы человеческого тела лучше, чем она сама. — Я мог бы сделать с тобой гораздо, гораздо больше, чем это». Он сделал шаг вперёд, и она невольно отступила на шаг назад.

«Нет, не мог бы», — нахмурилась она, но в голосе уже не было прежней уверенности.

«Мог бы. Так что веди себя хорошо. И перестань тереть».

«Перестать тереть? — Она уставилась на него так, будто он предложил ей перестать дышать. — Почему?»

«Чем дольше ты чувствуешь это жжение, тем больше у тебя есть хоть какой-то шанс вести себя прилично, — сказал он, и в его тоне не было ни капли жалости. — Нам обоим нужно поесть». Он развернулся и направился к странной нише в стене, оставив её стоять на месте, растерянную и всё ещё горящую.

* * *

Еда в этом мире была такой же странной, как и всё остальное. Как стены, которые шептались. Как дроны, которые жужжали за окнами. Как воздух, который пах озоном и пластиком. Максим ничего не готовил — по крайней мере, она этого не видела. Он просто подошёл к проёму в стене — гладкому, серому, с едва заметной светящейся полоской по краю, — заговорил с ним тихо, почти ласково, и мгновение спустя вытащил оттуда два подноса с дымящейся горячей едой. Она предположила, что, должно быть, еда поступала с кухни внизу, вероятно, через какой-то подъёмник, но в глубине души понимала: здесь всё устроено не так. Здесь вообще ничего не было устроено так, как она привыкла.

Она сидела на мягкой подушке на полу — он не предложил ей стул, и она не стала просить, потому что не хотела давать ему лишний повод почувствовать свою власть, — практически у его ног, и мрачно ковырялась в еде. На вкус она казалась ей странной, какой-то испорченной. В Эре еда была простой и богатой — мясо пахло мясом, хлеб пах хлебом, и всё это имело вкус, настоящий, глубокий, живой. У этой же пищи был странный, синтетический привкус и пресный, почти бумажный вкус, из-за чего казалось, будто она ест не настоящую еду, а её бледную копию. Как если бы кто-то рассказал ей о вкусе, но никогда не дал его попробовать.

«Это ведь не настоящее мясо, правда?» — Она сморщила нос, поднимая на вилке кусочек чего-то сероватого, упругого, совершенно не аппетитного. Пахло это чем-то отдалённо знакомым, но неправильным.

«Это синтезированное мясо, — сказал он, не отрываясь от своей тарелки. — Оно выращено на фабрике. В биореакторах. Клетки делятся, размножаются, получается продукт. Ни одно животное не пострадало».

«То есть, оно не от настоящего животного?» — Она положила кусок обратно на тарелку. Аппетит пропал окончательно.

«Нет. Люди решили, что убивать животных ради еды — это варварство, так что теперь всё синтезируют искусственно». Он прожевал, проглотил и добавил: «Эффективно. Дешево. И никакой жестокости». В его голосе, впрочем, не было особой гордости — скорее спокойное принятие факта.

«Коровы, наверное, рады этому». — Она попыталась пошутить, но шутка вышла плоской, как этот пресный синтетический стейк.

«Коров больше нет». Он сказал это так буднично, как будто сообщил, что на завтра ожидается дождь.

«Что? — Она подняла голову. — Почему?»

«Нет больше коров, овец, свиней, кур… назови любое домашнее животное, — сказал он, отодвигая свою тарелку. — Когда они перестали быть нужны для еды — зачем кормить животное, если его мясо можно вырастить в пробирке? — и фермеры больше не могли зарабатывать на их разведении, они просто вымерли. Ну, почти вымерли. Есть пару сотен голов в зоологических центрах. Для истории». Он пожал плечами. «Эволюция».

«Но дикие животные-то остались?» — В её голосе прозвучала надежда. Она вспомнила леса вокруг замка — настоящие леса, с оленями, кабанами, белками. Живые леса.

«Дикой природы почти не осталось, — сказал он, и его лицо стало серьёзным. — Так что… нет… есть несколько заповедников, но популяции настолько малы, что почти все виды животных находятся на грани исчезновения. Те, что не вымерли полностью. Климат менялся, города разрастались, ресурсов становилось всё меньше…» Он замолчал, глядя куда-то в сторону. «Люди съели весь мир, принцесса. И не заметили этого».

Её лицо вытянулось, и она отодвинула миску — подальше от себя, подальше от этой синтетической еды, которая вдруг показалась ей оскорблением. «Значит, нет коров и нет нормальной еды. Зато есть рои дронов, как саранча, и странные тётки в стенах, которые разговаривают с тобой, когда им вздумается. — Она провела рукой по волосам, откидывая их с лица. — Не может быть, чтобы всё было таким. А что насчёт других королевств? Других миров?»

«Я же говорил тебе, нет никаких других королевств, — терпеливо объяснил он, словно ребёнку. — Раньше их называли странами, но теперь это лоскутное одеяло корпоративных территорий, раскинувшихся по континентам. Ты можешь посетить то, что когда-то было странами — Францией, Японией, Бразилией, названия ещё остались, — но по большей части там просто корпоративные разрастания. Офисы. Заводы. Жилые комплексы для сотрудников. И всё то же самое». Он сделал глоток из стакана с прозрачной жидкостью. «Мир стал меньше, принцесса. И намного скучнее».

«Но ты сказал, что мы поедем загород». — В её голосе прозвучала мольба — ей так хотелось, чтобы он сказал, что есть ещё места, где не всё потеряно.

«Мы поедем на Север. Далеко на Север. В то, что раньше называлось Аляской. Там слишком холодно для многих, так что живут там только выносливые изгои и немного дикой природы — остатки того, что не смогли застроить. — Он взглянул на неё. — Мы, вероятно, сможем открыть там портал, не привлекая излишнего внимания. Никто не полезет в мороз смотреть, что там за горизонтом вспыхнуло».

«Я не понимаю, почему ты так волнуешься, — пробормотала она, обхватывая колени руками. — Здесь всё и все такие странные, сомневаюсь, что кому-то будет дело, откроешь ты портал или нет. Это было бы наименее странной вещью здесь». Она оглядела комнату — голые стены, холодный свет, отсутствие жизни. «В этом мире всё странное. Даже ты».

Максим улыбнулся её тону — в этой улыбке было что-то печальное. «Уже не в восторге от этого мира, принцесса?»

«Наверное, мне бы нравилось больше, если бы я была не с каким-то безумцем, который меня избивает», — пожала плечами Сабина, и этот жест вышел слишком безразличным для того, что она чувствовала на самом деле.

«Я тебя не избивал. Я едва отшлёпал тебя, — поправил он её, и в голосе снова появилась стальная нотка. — Хотя избиения всё ещё в силе. Как опция. Не забывай об этом».

«Тебе ведь всё равно, правда? — Она подняла на него глаза, и в них была не только злость, но и что-то другое — то, чего она сама не могла бы назвать. — Это было очень больно, и ты сделал это без всякой уважительной причины. Ты просто хотел ударить меня, потому что я не выполнила твои приказы немедленно, как какая-то прислужница. Ты, кажется, забываешь, что я принцесса». Последние слова прозвучали почти жалобно.

«Здесь — нет, — напомнил он, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — Здесь ты Сабина Монтерей. Просто Сабина. Без титулов. Без дворцов. Без слуг, которые бросаются выполнять любое твоё желание».

«По крайней мере, на территории Центиллиона, да?» — Она попыталась ухватиться за эту соломинку.

«Да, — сказал он. — Хотя большинство территорий признают права собственности, оформленные в других корпоративных государствах. Это такой… взаимный договор. Чтобы не было войн. Так что ты застряла со мной, принцесса. Крепко застряла».

Она сморщила нос — жест, который в другом контексте мог бы показаться милым. «Ты просто всё знаешь об этом мире, да?»

«Это моя работа, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Знать. Понимать. Ориентироваться. Иначе здесь не выжить».

Она кивнула и долго на него посмотрела — так, будто видела впервые. Будто только сейчас заметила морщины у глаз, которые не были следами возраста, но следами напряжения. «Так сколько ты уже живёшь здесь?» — спросила она тихо.

«Около десяти лет».

«Ты прожил здесь целое десятилетие. — Она присвистнула — негромко, удивлённо. — Это…» Она посмотрела на него с растущим уважением, в котором смешивались восхищение и недоверие. «Это невероятно. Как можно здесь столько выдержать? Что ты делаешь? Чем занимаешься?»

«Так же, как и ты выполняешь приказы, так и я их выполняю, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Я слежу, чтобы угрозы для Эре были нейтрализованы. Я не даю любопытным людям, солдатам, корпоратам, кому угодно, попасть в Эре. Я — страж. Я — фильтр. Я — тот, кто стоит между вашим миром и этим. И не даю им смешаться».

«Меня взаперти держали в замке годами, — сказала она, и голос её стал тихим, почти шёпотом. — Там так скучно. День за днём одно и то же. Те же стены. Те же лица. Те же разговоры. День за днём одни и те же люди. Даже город — когда меня выпускали — такой же. Те же торговцы с теми же шелками, те же платья, те же сплетни…» Она замолчала, осознав, что он смотрит на неё с тихим, заинтересованным видом. В его взгляде не было насмешки — только внимание. И это было странно.

«Ты же думаешь, что я избалованная, да?» — спросила она, не дожидаясь ответа.

«Не в этом смысле, — сказал он, удивив её. — Я не виню тебя за то, что ты хочешь выбраться из дворца. Я бы и сам сбежал, если бы меня заперли. Но ты… ты выбрала неудачный способ». Он слегка улыбнулся. «И ещё более неудачного спутника».

«Но ты винишь меня за то, что я не позволяю тебе с лёгкостью вернуть меня туда, — сказала она, вглядываясь в его лицо. — Может быть… может, если бы ты рассказал моему отцу то, что сейчас сказал — ну, про скуку, про то, что мне нужно больше свободы, — он бы прислушался. Может, у меня могла бы быть своя собственная жизнь… своя. Не та, которую за меня выбрали».

Максим покачал головой — медленно, тяжело, как человек, который уже видел эту дорогу и знает, куда она ведёт. «Я не собираюсь указывать королю Савику, как воспитывать дочь, — сказал он. — Это не моё дело. Моё дело — вернуть тебя целой и невредимой. И — судя по тому, как говорил твой отец, — думаю, тебе повезёт, если ты вообще хоть когда-нибудь увидишь что-то за пределами своих покоев. Он был… зол. Очень зол».

«Значит, меня запрут в комнате, а тем временем этот мир будет вертеться, — сказала она, и глаза её затуманились от чистого, безысходного отчаяния. — Я никогда не смогу жить своей жизнью, да? Я даже не человек для тебя или для моего отца. Я просто вещь. Просто предмет. Трофей. Девственница на продажу, которую нужно выгодно пристроить. Я просто вещь, которую нужно выдать замуж».

Выражение лица Максима было торжественным и трудночитаемым. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — тень сочувствия? понимания? — но она не была уверена.

«Ты устала, — наконец сказал он, и его голос стал мягче, чем прежде. — Может, тебе стоит привести себя в порядок и отдохнуть». Он поднялся, и стул скрипнул по полу.

Он сменил тему. Пытался быть лояльным королю. Единственному, чьё мнение имело значение. То, чего хотела она, было в его глазах неважно. Она была просто заданием — пунктом в списке дел, который нужно вычеркнуть. Ему не было до неё дела. Не по-настоящему. Он просто хотел получить свою награду и вернуться к своей невероятной жизни — жизни, о которой большинство людей в Эре не могли и мечтать. А она останется запертой в золотой клетке.

«Я хочу спать», — солгала она, стиснув зубы так, что заныли челюсти. Спать она не хотела. Она хотела выть.

«У меня есть комната, где ты можешь поспать, принцесса», — сказал он, не глядя на неё.

Он провёл её через квартиру в простую комнату с кроватью и почти без обстановки — голые стены, одно окно, выходящее на чёрную стену соседнего здания, и больше ничего. Ни картин, ни книг, ни безделушек. Это было далеко не то жильё, к которому она привыкла — её спальня в замке была больше этой квартиры, — но ничто в этом мире не было привычным для неё. Она удивилась, что он не собирается взять её в свою постель — после всего, что произошло, это казалось логичным продолжением, — но, возможно, не стоило удивляться. Он с самого начала говорил, что секс — это не личное. Что это просто… работа? Или способ установить контроль? Каким бы страстным ни было то, что между ними произошло, очевидно, это ничего для него не значило. Просто ещё один инструмент. Как ремень. Как приказы.

«Отдохни, — сказал он, похлопав её по заду — легонько, почти по-дружески, — чтобы подтолкнуть в комнату. Как только она оказалась внутри, он закрыл за ней дверь. Щёлкнул замок.

Она села на кровать — матрас мягко прогнулся под её весом, смягчая нежную, всё ещё горящую задницу, — и предалась серьёзным размышлениям. Мир, в котором она оказалась, был невероятен. Страшен и прекрасен одновременно. Максим говорил, что он опасен, и, возможно, так и было, но она чувствовала здесь вкус свободы — острый, как лезвие, и сладкий, как запретный плод. Люди на улицах были такими живыми — спешили, спорили, смеялись, ругались, — такими настоящими, намного живее, чем унылые, покорные жители Эре, которые занимались своими повторяющимися делами, никогда ни о чём не спрашивая. Здесь всё нужно было подвергать сомнению. Здесь никто не принимал ничего как должное. Возможности казались бесконечными — горизонты простирались за край воображения.

Даже если бы ей каким-то чудом удалось избежать брака с генералом Изодором (а она подозревала, что чуда не будет), Эре был застойным, старым, простым и скучным… и, что гораздо хуже всего этого, он был тюрьмой, в которую она родилась. Тюрьмой с золотыми решётками и бархатными кандалами. Она отдала бы свой титул принцессы — не задумываясь, не торгуясь, — в мгновение ока, чтобы освободиться от того мира и стать частью этого. Стать просто Сабиной. Стать никем. Стать свободной.

Максим не понимал этого. Он был мужчиной. Он не знал, каково это — когда твоё тело не принадлежит тебе. Когда твоё будущее решают другие. Когда тебя держат как безделушку для обмена, как дорогую вазу, которую можно разбить или подарить. Его тело не отдадут мерзкому генералу Изодору, старому, с жирными пальцами и масляным взглядом. Его не будут трахать по ночам, потому что «так надо, дорогая, это твой долг перед королевством».

Сабина легла на кровать, уставившись в потолок. Белый, гладкий, пустой. Как её будущее. Где-то далеко, за стенами этого здания, за шумом дронов и голосами людей, жизнь продолжалась. А здесь, в этой комнате, не было ничего. Сон не приходил. Она лежала и смотрела в потолок, пока за окном не начало светать.

Глава 5

Максима разбудил настойчивый звонок и мелодичные сигналы Исри, которые делались всё громче, поскольку он проигнорировал её первоначальные предупреждения.

— В чём дело, Исри?

— Сэр, ваш домашний любимец пытается открыть входную дверь. Предоставить ей доступ?

— Нет, — грубо отрезал Максим. — Ни в коем случае.

Сабина, видимо, так и не усвоила урок. Он застал ее у двери — она отчаянно пыталась повернуть ручку, хотя, должно быть, знала, что выбраться на самом деле невозможно. Она ухватилась за ручку обеими руками и крутила ее так сильно, что можно было что-то сломать.

— Прекрати! — Он подошел к ней и шлепнул ее по руке. Сильно.

Она ахнула и резко отдернула руку от двери.

— Возвращайся в постель. Немедленно! — Он прогремел этот приказ. Не было никакой сложности придать своему голосу низкие ноты. Эта девчонка действовала ему на самые последние нервы.

Сабина развернулась, выпрямилась во весь свой рост, отчего макушка ее головы оказалась где-то на уровне середины его груди, указала на дверь и злобно уставилась на него.

— Выпусти меня!

Она серьезно? После всего, через что она прошла? После того, как ее облапошили уличные мальчишки и преследовал целый флот дронов? После всего времени, которое он потратил на объяснения, она все еще хотела бежать обратно в электрические дикие земли?

— Я не собираюсь тебя выпускать, — сказал он. — А теперь прекрати визжать.

Она снова бросилась к двери, и на этот раз он схватил ее, прежде чем она успела снова дернуть ручку. Ее пальцы едва обхватили ее, когда он оттащил ее прочь.

— Отпусти меня! Выпусти меня!

Его ладонь встретилась с ее задницей достаточно сильно, чтобы привлечь ее внимание. Гораздо сильнее, чем в прошлые разы. На ее голой коже мгновенно расцвел горячий красный отпечаток ладони. Она пронзительно вскрикнула — как и следовало ожидать — и обругала его словами, которых ни одна принцесса не должна знать.

— Что на тебя нашло? — прорычал он вопрос, обхватив ее за талию и оттаскивая от двери. — Ты была спокойна, когда ложилась спать.

— Ничего не нашло! Я никогда не соглашалась работать с тобой! Я ни на что из этого не соглашалась. Я хочу уйти. Можешь быть рабом моего отца, но я не хочу. Я буду продолжать пытаться. Что бы ты ни делал, я буду свободна, понятно? Ты не сможешь меня остановить. Даже если ты отвезешь меня обратно в Эре, я вернусь сюда. Теперь я знаю, как пользоваться порталами. Меня ничто не остановит.

Она была такой решительной, такой свирепой. Он не мог не восхищаться ее духом, даже несмотря на то, что она делала его работу значительно труднее, чем нужно.

— Итак, пешка, — сказала она надменным тоном. — Отпусти меня сию же минуту, иначе, когда я вернусь в следующий раз, возможно, ты сам окажешься в плену.

Максим изо всех сил старался не рассмеяться. Угрозы от этой хрупкой девчонки были для него забавны, но это не значило, что он мог позволить ей так с ним разговаривать. Она должна была усвоить смирение, и быстро. Он отнес ее обратно в свою спальню и сел на кровать, перекинув принцессу через свои бедра. Это будет долгая ночь для них обоих.

— Ты ведешь себя драматично, Принцесса, — сказал он, нанося ей очередной сильный шлепок. — И грубо.

— Ай! А ты не слушаешь. Ты сам сказал. Кровь королей течет в моих жилах, и я не останусь в плену ни дня, нет, ни часа дольше!

Она очень хорошо умела произносить надменные речи, но они ничего не значили, когда она была заперта у него на коленях, ее стройная фигурка плотно лежала поперек его бедер. Он подумал о том, чтобы просто дать ей выбиться из сил, а затем отвести ее обратно в постель с ним. Он определенно не собирался снова выпускать ее из виду, пока они не вернутся в другой мир.

— У тебя нет выбора, Принцесса, — сказал он, стараясь сохранять спокойный тон, чтобы успокоить ее. Он провел ладонью по ее уже уязвленным щекам и легонько похлопал ее по заду. — Я знаю, тебе это не нравится, но я пытаюсь обезопасить тебя. Если ты выйдешь туда, тебе причинят боль.

— Тогда научи меня не попадать в беду! И отпусти меня! Скажи моему отцу, что не смог меня найти!

— Я не собираюсь лгать королю, — твердо сказал Максим. — И я не собираюсь принимать приказы от избалованной маленькой принцессы. Я был с тобой настолько терпелив, насколько мог, Сабина.

— Ложь! Ты бил меня за неповиновение. Что ж, мне все равно. Я никогда не буду тебя слушаться... ай!

Она взвизгнула, когда он снова начал шлепать ее — твердые, медленные шлепки, которые будут греть ее заслужившую наказание задницу еще долгое время. Этой девушке дисциплина была нужна гораздо больше, чем свобода, просто она еще этого не понимала. Максим действительно жалел ее; быть избалованной и заточенной было нехорошо для нее. Он не собирался повторять те же ошибки, что и королевская семья. С ним она узнает, что наказание всегда немедленно и соразмерно проступку.

— Прекрати! Прекрати сейчас же!

Как бы отчаянно она ни начинала звучать, она не умоляла его. Она пыталась отдавать ему приказы. С ее светлыми волосами, разметавшимися из стороны в сторону, и ее хорошенькой попкой, приобретавшей все новые оттенки розового, она едва ли выглядела царственно, но в ее тоне слышалась властность, от которой он был полон решимости ее избавить.

Он продолжал шлепать ее, пока у нее не кончились приказы и она не начала издавать жалобные всхлипы. Он не повторил ошибку, которую совершил раньше, и не предположил, что она сдается просто потому, что ей стало больно.