Полная версия
К сумеркам один матрас был набит, взбит и водружен на печь. Толстый, тугой, он занял всю лежанку, и Кузьма опробовал его первым, не спросив разрешения. Второй чехол лежал скроенный, на завтра.
Ужинали уже в потемках, по-простому, лепешками с горячим кипятком из чайника, я заварила в нем сушеный лист малины. Дети клевали носами прямо за столом. День у них вышел длинный, а сытый день выматывает отвыкшего человека почище голодного, это я по себе знала.
— Спать, — скомандовала я. — Лиля на печь, там матрас новый, обновишь. Тишка, ты куда определишься?
— Я тут. — Он кивнул на пол у двери. — Привычнее мне.
У двери. У выхода. Я спорить не стала, кинула ему охапку сухой травы потолще и свой плащ сверху.
Лиля забралась на печь, повозилась, устраиваясь, и затихла. Сверток с лепешкой и корка уехали наверх вместе с ней. Кузьма потоптался, выбирая между мной и печью, и ушел наверх, к Лиле. Кот, он всегда знает, кому нужнее.
Я задула лучину и легла на свою лавку, на сено, застеленное новым полотном. Дом затихал. Куры завозились в загоне и смолкли. Тишка у двери долго лежал без звука, и дыхание у него было осторожное, не сонное. Потом усталость взяла свое.
А я лежала и смотрела в потолок.
Двое детей спали в моем доме, чужих. Своих у меня никогда не было и быть не могло. Семьдесят девятый год, роды сутки с лишним, малышь родился мертвым. Потом чистка, потом заключение, сухим казенным языком, детей иметь не сможете. Мне было двадцать шесть. Мужа после этого хватило на два года.
Ну, что уж теперь. Я повернулась на бок. Завтра надо было варить каши больше, дошить второй матрас, показать Лиле хлебный ларь. Едоков в хозяйстве стало четверо, а серебрушка осталась одна, и с этим тоже надо было что-то решать.
Проснулась я среди ночи, сама не знаю от чего. Угли в печи дотлели, в доме стояла темень, только от окна, из щели между ставней, лежала на полу серая полоска лунного света.
В этой полоске, у самой двери, стоял Тишка.
Одетый. С моей дорожной сумкой в руках.
Мы смотрели друг на друга через темную комнату, и никто из нас не сказал ни слова.
Дорогие читатели, дайте обратной связи в комментариях, чтобы я понимала, что роман стоит писать и его не два человека читает. Мурр
16
Мы стояли и смотрели друг на друга. Он у двери, с моей сумкой в руках. Я на лавке, приподнявшись на локте.
Кричать было нельзя. Хватать, стыдить, выговаривать тоже нельзя, все это я знала твердо. Крикни я сейчас, и через минуту в этом доме станет на два человека меньше.
Я села, спустила ноги на пол и сказала обычным голосом, каким спрашивают, который час.
— Уходить надумал, дело хозяйское. Лепешки на столе, возьми половину, ночью в лесу голодно. Только сестру разбуди. Одна она тут не останется, уговор был, вы вдвоем.
Тишка стоял, не шевелясь.
— Я не ухожу, — сказал он наконец. Хрипло, в пол.
— А что тогда?
Он молчал долго. Пальцы на сумке сжимались и разжимались.
— Проверял. — Слово вышло у него через силу, как гвоздь из сухой доски. — Что у тебя там. Взрослые, они по-разному. Одна тетка тоже добрая была, кормила. А потом пришли какие-то, и Сеньку с Малым увели. Больше их не видели. Я с тех пор всегда проверяю. Веревки там, бумаги, кандалы какие.
Вот оно что. Я встала, подошла к двери. Тишка подобрался, но с места не двинулся. Я взялась за засов и отвела его в сторону, железо лязгнуло в ночной тишине громко, как выстрел. Потянула дверь, и она открылась в темень, в стрекот ночного луга, в холодок.
— Смотри сюда. Засов один, вот он, изнутри. Твоей рукой открывается, моей, чьей угодно. Снаружи замка нет. Понял, о чем я?
Тишка смотрел на распахнутую дверь. На засов. Опять на дверь. Ночь стояла за порогом, большая, черная, вся его, бери и уходи.
— Понял, — сказал он.
— Вот и хорошо. Дует, закрывай.
Я вернулась на лавку и легла лицом к стене. За спиной было тихо, потом дверь мягко стукнула, лязгнул засов, зашуршала сумка, возвращаясь на место, к стене. Потом прошуршало сено у порога.
Про эту ночь мы оба больше не сказали ни слова. Никогда.
Утром я поднялась первой, с рассветом, по привычке. Дети спали. Лиля на печи, свернувшись вокруг кота, Тишка у двери, лицом к комнате.
Я тихо, стараясь не скрипеть, перешагнула через спящего у порога Тишку, отодвинула засов и вышла на улицу. Двор стоял в росе, от луга тянуло свежим, куры в загоне уже топтались и поглядывали на меня с намеком. Я сыпанула им зерна, проверила воду в плошке, заглянула в бочку. Пусто пока, ну, до вечера время есть, девочки.
Дальше по хозяйству, как заведено. Развела костер, поставила воду, замесила на лепешки. Печь я решила протопить попозже и посерьезнее, у меня на нее были сегодня отдельные планы.
Дети проснулись сами. Сначала в дверях возник Тишка, взъерошенный, с отпечатком травяного стебля на щеке, за ним выплыла Лиля, со свертком под мышкой и котом следом.
— Подъем, работники, — сказала я. — Умываться, вода в ведре у крыльца. Кто чистый, тот завтракает.
Тишка у ведра фыркал и озирался. Ждал он, судя по глазам, чего угодно. Разговора. Попрека. Может, что вещи его уже за порогом. Я гремела у костра и в его сторону не смотрела.
Тут и Зося подошла со своей крынкой. Вошла во двор, увидела у ведра две детские макушки и встала, как воткнутая.
— Это чего это у тебя?
— Работники, — сказала я. — Тишка и Лиля. Наняла вчера. Тишка, прими молоко у тети Зоси, спусти в подпол. Дощечку у дальней стены видишь, с колечком? Под ней погребок.
Тишка подошел и принял крынку, серьезный. Зося отдала машинально и проводила его взглядом до самого ручья.
— Это ж те, базарные, — понизила она голос. — Побирушки которые. Ты никак умом тронулась, девка. Они ж обнесут тебя до нитки и в лес уйдут, у них это заведено.
— Обнесут, значит, мое горе. — Я сняла с камней первые лепешки, две завернула ей в лопух, как уговорено. — Пока что они мне полдвора бурьяна убрали и травы насушили. Держи лепешки.
Зося взяла сверток, пожевала губами, глянула еще раз на Тишку, на Лилю у ведра. Любопытство в ней боролось с осуждением, и любопытство, как всегда у Зоси, побеждало.
— Кормишь-то их чем? Самой поди есть нечего.
— Чем себя, тем и их. Каша, лепешки, зелень. С голоду пока никто не упал.
— Ну-ну. — Она помялась и выдала главное, ради чего, похоже, и стояла до сих пор. — Ты это. Гризельда твоя опять языком метет. По деревне ходит, всем рассказывает, мол, племянница умом тронулась, деньги невесть чьи проматывает. Мол, недолго ей куролесить осталось, найдется управа.
— Пусть метет. — Я перевернула лепешку. — Язык без костей, метла без прутьев. Спасибо, что сказала, Зося.
Зося ушла, оглядываясь. К обеду, я так прикинула, о моих работниках будет знать вся деревня, к вечеру обе соседние. Ну и пусть. Тайком такие дела все равно не делаются. А вот теткино «найдется управа», уже второе по счету, я отложила все в тот же ящичек с пометкой «неприятности». Ящичек понемногу тяжелел.
Завтракали в доме, за столом. Доели вчерашние лепешки с горячим чаем на малиновом листе, детям я налила по кружке Зосиного молока, по полной. Тишка свою выпил в три глотка и сидел потом, слизывая с губы белый след и косясь на крынку. Я долила ему еще полкружки и Лиле долила, для ровного счета. Молоко детям это святое, тут и обсуждать нечего, кости у обоих просвечивали, как у цыплят.
Свежие лепешки, утренние, я в ларь убрала, и убирала не сама.
— Лиля. Хлебный ларь теперь твое заведование, помнишь уговор? Принимай хозяйство. Твое дело смотреть, чтобы хлеб был убран и крышка закрыта, а то вдруг мыши. Хотя наш Кузьма не пропустит.
Ларь стоял в темнушке, старый, дубовый, с тяжелой крышкой, я его отмыла еще при разборе. Лиля подошла. Потрогала крышку. Подняла ее двумя руками, с усилием, уложила внутрь сверток с лепешками, ровно, по-хозяйски. Постояла, глядя внутрь. Потом опустила крышку, аккуратно, без стука, и разгладила ее ладошкой сверху.
Свой сверток, вчерашний, она в ларь не положила. Он так и был у нее за пазухой, и я сделала вид, что так и должно быть.
А в загоне меня ждала новость. В бочке, на сене, лежало два яйца. Два. Сирена, стало быть, догнала передовика производства.
— Девочки, объявляю благодарность обеим, — сказала я курам. — С занесением. Сирена, поздравляю, равнение на товарища дало результат.
Сирена приняла поздравление громко, с переливами, на всю округу. Скромность в число ее достоинств по-прежнему не входила.
За завтраком я распределила день.
— Тишка, на тебе дрова. Зима, она вон за тем лесом стоит и ждать не будет. Валежник таскай вдоль опушки, вон туда, к стенке. Только уговор железный. В лес не заходить. Совсем. Работаешь по кромке, где я тебя от крыльца вижу. Дальше первых деревьев ни ногой.
— А чего там? — тут же сощурился Тишка. — В лесу-то?
— А ничего хорошего. Слыхал, как ночами воет? Вот и весь сказ. По кромке валежника на три зимы наберешь, а в лес ни ногой, или уговор, или врозь.
— Понял, не дурак, — буркнул он, но по глазам было видно, запомнил накрепко. Про вой он слыхал.
— Лиля, ты со мной и при травах. Сегодня собираем на чай, покажу что.
Вышли вдоль пролеска, по кромке луга, все втроем, я показывала, дети запоминали. Кипрей я нашла первым, он стоял по опушке розовыми свечками, его ни с чем не спутаешь.
— Вот это иван-чай. Главная наша заварка на всю зиму. Лист брать вот так, сверху вниз, горстью, стебель не ломать, он еще нарастит. Высушим, будет чай не хуже покупного.
Дальше пошло по порядку. Лист малины и лист земляники, эти от простуды первое дело, зимой с ними и хворь не страшна. Душица, розовая, душистая, для сна и для спокойствия, ее в подушку тоже хорошо. Мята у ручья, эту рвать щедро, она от того только гуще кустится. Зверобой с желтыми звездочками я показала отдельно и велела брать по чуть-чуть.
— Этот от девяноста девяти хворей, так старые люди говорят. Желудок, простуда, когда тоска заедает, тоже он. Но трава сильная, ее в чай по щепотке, а не горстями. Запомнили? Лиля, повтори… — Я осеклась. — Лиля, покажи, какую по чуть-чуть.
Лиля обвела глазами луг, подошла и тронула пальцем желтую звездочку зверобоя. Точно.
— Правильно. Работаем.
У ручья я показала щавель, кислые стрелки, эти прямо в рот можно и в похлебку, лучшая кислинка, пока нет капусты. Тишка попробовал, сморщился и тут же нарвал полную горсть. Лопух я показала у тропинки, здоровенный, ушастый. Лист лопуха к ушибу или к нарыву первое средство, а корень, если выкопать по осени да запечь, еда, и еда сытная, в голодный год лопух деревни спасал. Тишка на слово «еда» посмотрел на лопух с новым уважением.
По дороге назад я показала еще, что попалось. Тысячелистник, белые шапочки на жестком стебле, этот кровь останавливает, к порезу лист размять и приложить, в хозяйстве вещь первая. Таволгу у ручья, пышную, медовую, ее в чай при жаре и когда голова болит. Чабрец на сухом пригорке, ползучий, пахучий, от кашля зимой незаменим. И шиповник у пролеска я приметила, целый куст, ягоды еще зеленые.
А на обратном пути Тишка сам показал сестре клевер. Присел у розовой шапки, выдернул из нее трубочку и сунул в рот.
— Гляди, Лилька. Кашка. Ее сосать надо, там сладко. Мы с пацанами в Замостье всегда… — Он осекся на полуслове, глянул на меня и закончил тише. — Ну, сладко, короче.
Лиля вытянула трубочку, пососала. Глаза у нее округлились, и она немедленно потянула вторую. Так они и сидели вдвоем на корточках над клевером, деловитые, как две пчелы, и я их не торопила. Такие вещи поважнее любого расписания.
— Этот куст запоминаем и караулим. К осени ягода покраснеет, соберем и высушим. В шиповнике витамина больше, чем во всей аптеке. Зимой отвар, и никакая цинга не сунется.
И мы заработали. Тишка волочил из-под опушки валежник, сухие сучья, ветровал, целые лесины, крякал, упирался, но тащил, и куча у стены дома росла на глазах. Раз он приволок лесину в два своих роста и стоял возле нее, дыша, как загнанный конек, и я уже открыла рот сказать, чтоб не рвал пуп, и закрыла. Сам сообразит, не дурак. Сообразил, следующие таскал по разуму.
Лиля ходила по лугу со своей торбочкой, медленно, глядя под ноги, и носила мне траву горстями, и в каждой горсти было ровно то, что заказано, лист к листу, ни одной ошибки. Кипрей к кипрею, малина к малине, душица отдельно, увязана травинкой, как ленточкой. Я к полудню поняла, что могу ее не проверять. Глаз у ребенка был аптекарский.
После полудня Лиля принесла мне очередную горсть, и в горсти этой была ягода. Земляника, мелкая, лесная, темно-красная, с десяток ягодок, она нашла полянку у пролеска. Себе она, судя по перепачканному подбородку, тоже перепало, и брату, я видела, она снесла первому.
— Клад нашла, — похвалила я. — Ягоду тоже запоминаем, где растет. Земляника это и вкус, и польза, ее и в чай сушат, лист мы уже брали, а ягода детям первое лакомство и первое лекарство. Ешь, заведующая, заработала.
Один раз я оглянулась на луг и застала картину. Лиля стояла посреди травы, замерев, с протянутой рукой, а на руке у нее сидела бабочка, большая, рыжая с черным. Девочка не шевелилась и смотрела на нее во все глаза, и торбочка висела забытая. Бабочка посидела, повела крыльями и снялась, и Лиля провожала ее взглядом, задрав голову, до самой опушки. Потом спохватилась, оглянулась на меня, я успела уткнуться в свое шитье, и заработала дальше, как ни в чем не бывало.
Шесть лет человеку. Успеть бы вернуть ей детства за эти шесть лет, хоть частями.
Развешивали добычу вместе, под навесом, в тени. Я показала раз, как вязать пучок и как цеплять его комлем вверх, и дальше только подавала. Лиля вешала. Тянулась на цыпочках, сопела, но вешала сама, и ряд у нее выходил ровный, пучок к пучку, загляденье, а не ряд.
С кипреем я отдельно повозилась и детей приобщила. Лист иван-чая, если его просто высушить, дает заварку так себе, сено сеном. А вот если каждый лист покатать в ладонях, помять, чтобы потемнел и пустил сок, а потом дать ему полежать в тепле под тряпицей и уже тогда досушить, заварка выходит темная, густая, с медовым духом, не всякий купеческий чай так может. Этому меня тоже тетя Манана выучила. Мы сели втроем на крыльце и катали листья, ладонь о ладонь, и Лиля скоро приноровилась лучше меня, пальцы у нее были ловкие, аптекарские, а Тишка пыхтел, у него листья рвались.
— Ты не дави, ты катай, — показала я. — Как хлебный шарик. Вот так.
Мокрицу с грядки у забора я велела детям носить курам, по горсти в день, и объяснила, за что курам такой почет. Зелень для несушки первое дело, от нее и яйцо крупнее, и желток ярче. Лиля отнесла горсть, просунула сквозь частокол и присела смотреть, как Ряба с Сиреной наперегонки ее расхватывают. Просидела, между прочим, четверть часа, и куры под ее взглядом чувствовали себя, судя по всему, как артистки при полном зале.
Сама я села на крыльце за шитье. Платье Лильке я скроила еще вчера, сегодня сшивала, и параллельно раскроила из полотна две ночные рубахи, простые, длинные, до колен. План у меня на вечер был обширный, банный, и чистое к нему полагалось приготовить заранее.
К полудню платье дошло до примерки. Я позвала Лилю с луга, поставила на крыльцо и надела на нее обновку через голову, прямо поверх старого. Ситец был немаркий, темно синий, я такой нарочно выбирала, и на беленькой Лиле он сел, как влитой, я только по подолу наметила, где подшить.
Лиля стояла смирно, руки в стороны, как велено. Потом опустила глаза и стала смотреть на себя. Одну руку она отвела назад и нашарила за спиной Тишкин рукав, брат как раз подошел поглядеть. Дернула. Тишка посмотрел на сестру в новом платье, шмыгнул носом и выдал.
— Ну. Справное. Носи давай.
По Лилиному лицу прошло что-то быстрое, как солнечный зайчик. Тень будущей улыбки.
— К вечеру подошью, завтра наденешь, — сказала я и стянула платье обратно через голову, пока в нем не убежали на луг. — А теперь оба работать, до обеда еще час.
Час до обеда прошел мирно. Я дошивала подол, дети работали, двор жил своим гулом, куриным, травяным, рабочим.
К обеду у меня поспевала каша и грелись камни под лепешки. Яйца, оба утренних, пошли в дело, я порубила их с молодой крапивой и заворачивала начинку в тесто, а дети крутились рядом, и я заодно вела политинформацию.
— Крапива, чтоб вы знали, первая зелень от весенней хвори. Бывает такая болезнь, когда человек всю зиму ест один хлеб да кашу. Десны кровить начинают, зубы шатаются, ноги пухнут, раны не заживают. Цинга называется. А кто зелень ест, крапиву, лук, ягоду, у того ее не бывает никогда. В зелени сила такая живет, витамин называется, слово городское, но вы запомните. Зубы целы, значит, витамин был. Поняли, работники?
— Поняли, — сказал Тишка и на всякий случай потрогал языком свои зубы. Зубы у него, кстати сказать, для улицы были на удивление целые, а вот десны при осмотре мне вчера не понравились, бледные, рыхловатые. Ничего. Крапива, зелень, молоко, к осени выправим. Лиля слушала мою лекцию так же, как слушала все, молча и внимательно, а потом взяла из кучки крапивный листок, покрутила и осторожно, вопросительно потянула в рот.
— Сырую не надо, обожжёшься, — остановила я. — Ее сперва обварить или обмять. Вареная она добрая, сама увидишь за обедом.
Лепешки шипели на камнях, каша булькала, запах шел столбом, и вот на этот запах из пролеска и вышли двое.
Я увидела их раньше, чем услышала, двигались они тихо для таких здоровых. Двое мужиков, рослых, в одинаковых серых куртках с нашивками, у каждого на поясе тесак, за плечом у одного арбалет. Шли они от леса, наискось через луг, прямо к моему двору.
Внутри у меня екнуло. Разговоры с базара, вой по ночам, обозы на тракте, все это пронеслось разом, и рука сама прикинула, сколько шагов до кочерги у печи. Далеко. Я, не поворачивая головы, нашла глазами детей. Тишка уже стоял у крыльца, и Лиля уже была у него за спиной, среагировали они на чужих быстрее меня, наука улицы. У Тишки в руке, я заметила, оказался топор, взял с колоды, не поднимая, просто взял и держал у ноги.
17
Бежать было поздно, прятаться глупо, да и шли эти двое в открытую, не таясь, а лихие люди, как я понимаю, по чужим дворам средь бела дня в открытую не ходят. Я вытерла руки о фартук, взяла с камней деревянную лопатку, просто чтобы руки были заняты, и выпрямила спину. Испуг испугом, а показывать его последнее дело, это правило одинаково работает что с дебоширами, что с начальством, что с чужими вооруженными мужиками.
— Доброго дня, хозяйка! — крикнул передний еще от забора и поднял пустую ладонь. — Ты не пугайся, мы с дозора. Дозволишь подойти?
Вблизи они оказались моложе, чем виделись с луга. Двое парней, лет по двадцать пять, обветренные, пропыленные, и голодные, это я определила с одного взгляда, по тому, как оба старались не смотреть на лепешки и все равно смотрели.
— Дозор, значит, — сказала я ровно. — Чей будете?
— Отряда Высшего лорда, хозяйка. — Передний, светлый, с выгоревшими бровями, ткнул себя в нашивку на груди. — Ланс я, а это Отто. Лагерем стоим за лесом. Земли тут все лордовы, вот и ходим, смотрим. А у тебя, хозяйка, печево такое, что мы его за версту учуяли и с маршрута сбились. Продай лепешек, а? Мы с медяками.
Отто, темный и молчаливый, в подтверждение потряс кошелем на поясе.
Высший лорд. Я мешала кашу, а в голове у меня щелкнуло и сложилось. Лорд, которому принадлежат эти земли. Тот, за которого сватали Элеонору, пока не грянул скандал. Женишок, стало быть, бывший, заочный, где-то тут, за лесом, лагерем стоит. Тесен мир, ничего не скажешь. Вслух я, понятно, не сказала ничего, а сказала другое.
— Медяки приберегите, служивые. А вот сила ваша мне сгодится. Видите, работник у меня валежник таскает? — Я кивнула на Тишку, который у крыльца старательно делал вид, что он тут страшная охрана. — Работник у меня боевой, но мелкий. Поможете час с дровами, накормлю от пуза и с собой заверну. По рукам?
Парни переглянулись. Ланс расплылся.
— Хозяйка, да за твой запах мы тебе весь лес перетаскаем. Отто, ты слыхал? От пуза.
Что такое от пуза, я поняла через час, когда пересчитала, сколько теста ушло. А что такое солдатская сила, я поняла еще раньше.
Валежник, который Тишка волок по одной лесине, эти двое таскали охапками, как хворост. Отто присмотрел у опушки сухостоину в мою ногу толщиной, примерился, ухнул, и она легла с четырех ударов. Еще десяток ударов, и от нее остались чурбаки, ровные, один к одному. Колол он играючи, с одного маха, чурбак только крякал и разлетался надвое, и Тишка, который таскал за ним поленья, смотрел на это снизу вверх, как на явление природы.
— Не так держишь, брат. — Ланс отобрал у Тишки топор, которым тот сунулся было помогать. — Гляди. Руки вот сюда и сюда, замах от плеча, и пускай топор сам падает, у него веса на двоих хватит. Ты только направляй. Понял? Ну, дерзай. Да ноги, ноги расставь, кто ж так стоит.
Тишка под его командой расколол свой первый чурбак с третьего удара, второй с двух, и уши у него при этом горели таким гордым огнем, что хоть прикуривай. Ланс тем временем разобрал всю вчерашнюю кучу, переколол и сложил у стены в поленницу, ровную, как по линейке, солдатскую. За час у моей стены выросло дров столько, сколько я одна заготавливала бы до самых холодов.
Я смотрела на это и качала головой. Вот что значит казенное довольствие и строевая подготовка. И вот что значит правильно вложенный обед.
Обедали во дворе, у костра, мисок на всех не хватало, так что служивым я выдала лепешки с начинкой прямо в руки, стопкой, и каши в кружках. Ели они так, что любо-дорого. Ланс на первой лепешке замолчал на полуслове, посмотрел на нее, надкушенную, с каким-то даже недоверием, и дальше уже только работал челюстями и мычал одобрительно.
— Хозяйка, — сказал он, добравшись до третьей. — А чего это в ней такое, зелененькое?
— Крапива с яйцом.
— Крапива. — Он покрутил головой. — Нас в лагере кашей давят, каша утром, каша вечером, я ее скоро сам ржать начну. А тут крапива. Отто, ты понял? Мы с тобой год не той травой питаемся.
Отто прогудел что-то согласное, не отрываясь от кружки. Кузьма сидел напротив гостей и смотрел на них с осуждением, гости ели его законную долю. Под конец Отто сжалился и выделил ему кусочек со своей лепешки, и осуждение сменилось на милость. Тишка сидел поодаль, но с каждой минутой все ближе, и глаз не сводил с арбалета, который Ланс аккуратно пристроил у забора. Ланс это заметил.
— Что, брат, игрушка нравится? — Он подозвал Тишку пальцем. — Гляди, только руками не хватай, она заряженная дури не прощает. Вот скоба, вот ложа…
Пока они гудели над арбалетом, Отто, оказавшийся не таким уж молчуном при каше, выкладывал мне новости. Лагерь стоит третью неделю, за лесом, у старой просеки. На тракте шалят, обозы пропадают, купцы воют, вот нас и пригнали разбираться.
— А командует кто? — спросила я, подкладывая ему лепешку.
— Сам лорд, лично. — Отто сказал это с таким выражением, с каким говорят о начальстве, которое одновременно уважают и от которого держатся подальше. — Дозоры гоняет, подметки дымятся. Вчера всю просеку лично облетел, до самого тракта.
— Облетел?
— Ну. — Отто глянул на меня, как на дитя малое. — Дракон же. Высший. Ты чего, хозяйка, лордов-драконов не видала никогда?
— Бог миловал, — сказала я чистую правду.
— Ну и не жалей. — Он захрустел лепешкой. — Зрелище, конечно, знатное, когда он над лесом идет, тень на полверсты. Только под этой тенью служить, я тебе скажу, занятие на любителя. У командира глаз такой, что он с высоты видит, у кого сапог не чищен.
Тишка при слове «дракон» забыл про арбалет и развернулся всем корпусом, глаза у него стали по медяку. Ланс хмыкнул и щелкнул его по макушке.
— Что, брат, дракона поглядеть охота? Все вы одинаковые. Ты лучше моли своих богов, чтоб он к вам сюда не заглядывал. Где командир, там смотр, где смотр, там наряды вне очереди.
— А воет-то кто по ночам? — спросила я как бы между делом. — Слыхали, поди. На два голоса, складно так.
Парни переглянулись, и в этом перегляде было больше ответа, чем в словах.
— Зверье, хозяйка, — сказал Ланс, слишком легко. — Лес большой. Ты на ночь запирайся, и вся недолга. Забор у тебя справный, засов есть?
— Есть.
— Ну и ладно. — Он поднялся, отряхнулся и вдруг посерьезнел. — Ты вот что, хозяйка. Мы тут ходим через день, дозором, наш это маршрут теперь. Ты пеки, не прогадаешь. У нас в лагере от каши казенной уже скулы сводит, а лепешек твоих я сейчас взял бы полсотни, и разлетелись бы. Ребята с жалованьем, платить есть чем. Подумай.
Я завернула им с собой по свертку, как обещала, и провожала до калитки уже с полной головой арифметики.
Арифметика выходила такая. Лепешка простая, мука да вода, обходится мне в сущие гроши, а с начинкой, с крапивой и яйцом, чуть дороже, но крапива дармовая, а яйца свои и будут прибывать. Продавать по медяку за пару, для солдата с жалованьем цена смешная, а для меня двадцать пар это десять медяков в день. Десять медяков в день это, простите, заработок, за который в деревне спину гнут от зари до зари. А если отряд большой, а он большой, раз лагерь третью неделю стоит, то и полсотни лепешек разойдутся, Ланс врать не станет, вон как сверток к груди прижал.
