Полная версия
Дальше пошло веселее. Тишка лепил, как работал, зло и старательно, язык на сторону, у него выходило крепко, хоть и косили немного.
— Ничего, — утешила я. — Из кривой миски каша не выливается, проверено. Главное, дно ровняй, чтоб не качалась. Вот так, стукни донцем о доску легонько, она сама сядет.
А Лиля меня опять удивила. Я показала ей жгутовый способ, самый простой и самый верный для ручной лепки. Катаешь из глины колбаску, укладываешь ее кольцом на донце, приглаживаешь мокрым пальцем, чтобы шов исчез, сверху следующее кольцо, и так посудина растет, виток за витком, как гнездо у ласточки. Показала один раз.
Больше показывать было нечего. Пальцы у нее были аптекарские, я это уже знала, но тут они развернулись в полную силу. Жгутики у нее выходили ровные, как из-под машинки, кольца ложились ровно, швы исчезали под пальцем без следа, и посудина росла тонко, ровно, кругло, у меня в ее годы так не вышло бы. Она работала, склонив голову набок, сосредоточенная до кончиков ушей, и на щеке у нее засыхала глиняная полоса, которую она посадила, отводя волосы.
— Гончар растет, — сказала я. — Глядишь, к зиме на базар свою посуду повезем.
К полудню на доске выстроилась вся наша будущая столовая. Шесть мисок, с запасом, четыре кружки, тоже с запасом, горшочек под мед, которого у нас пока не было, но Тишка сказал, что будет, значит, и горшочек нужен. И одна плошка курам, ее Лиля слепила по собственному желанию, с толстыми боками и волнистым краем, для красоты, надо понимать. Слепила и понесла показывать к загону, прямо сырую, на дощечке, торжественно, как награду. Ряба с Сиреной подошли к частоколу, оглядели изделие, одна боком, вторая боком, и одобрительно заквохтали. Приемка состоялась. Доску с посудой мы отнесли в темнушку, в самый ровный сухой угол, подальше от сквозняка и солнца.
— Теперь главное, — объявила я. — Пять дней не трогать. Совсем. Глина спешки не прощает, кто торопится, тот черепки получает. Сохнуть должна медленно, в тени, тогда не потрескается. Заведующая, принимай под охрану вместе с ларем.
Лиля кивнула и в тот же день установила над темнушкой негласный надзор. Кузьму, сунувшегося обнюхать производство, вывели за шкирку, в смысле, оттеснили ладошкой, и он ушел, оскорбленный до кончика хвоста.
Вечером девятого дня, отскребая с доски и с детей остатки производства, я подвела итог. Руки у обоих работников оказались на месте, глина в темнушке сохла, и в хозяйстве заводилось второе ремесло.
Печь, к слову, я в тот вечер протопила уже по-рабочему, без оглядки. Просушка ее кончилась, и кладка держала жар ровно, всем телом, как и положено хорошей печи.
И на этом жару я исполнила то, ради чего покупался сыр, сговаривалось масло и весь день топилась печь.
Дети домывали с локтей глину, а я поставила тесто, мягкое, живое, на молоке и масле, и, пока оно подходило, покрошила и размяла сыр. Потом раскатала лепешки, завернула края лодочкой, защипнула углы, острые, как нос у корабля, и в каждую серединку положила сыра полной горстью, не жалея. «Сыра клади, не бойся. Тесто это лодка, сыр это море». Я и клала, как учили.
Лодочки ушли в печь, на чистый под, и скоро по дому поплыл запах. От него у меня защипало в носу, и я отвернулась к печи, будто проверяю жар.
Перед самой готовностью я выдвинула лодочки, вбила в серединку каждой по яйцу и вернула в жар, на минутку, чтобы белок схватился, а желток остался живым. Сверху по кусочку масла. И на стол.
Дети онемели. Тишка смотрел на золотой глаз посреди лодочки так, будто ему подали жар-птицу.
— Это чего? — спросил он шепотом.
— Хачапури. Хлеб с сыром, по-заморскому. Есть надо так, глядите. Ложкой мешаете желток с сыром, по кругу, не спеша. Потом отламываете край и макаете. Край это весло, серединка море. Ну, с богом.
Первую минуту за столом было слышно только ложки. Потом Тишка поднял на меня глаза, и в них стояло выражение человека, у которого только что перевернулась картина мира.
— Это ж… — Он не нашел слова и махнул куском теста. — Это ж лучше сахара!
Лиля ела по всем правилам, мешала по кругу, макала весло в море, а доев, собрала кусочком теста все до последней капли и посмотрела на меня долгим взглядом. Потом на печь. Потом опять на меня. Перевожу без словаря, моя девочка хочет добавки.
«Ну вот, тетя Манана, — сказала я про себя. — Помянули. Руки помнят, права ты была.».
Кузьме досталась корка с сыром, и он умял ее, забыв все свое кошачье достоинство. А я, глядя на сытые и довольные лица, уже прикидывала цену. Солдатам такое можно ставить втрое против сдобной лепешки, и брать будут, за таким и командиры в очередь встанут. Лодочка моя, похоже, только что спустилась на большую воду.
А на следующий день, пришли солдаты.
20
Я их ждала, если честно, и подготовилась, как готовятся к приемному дню. С вечера все приготовила и отмерила, утром замесила два теста, пресное и второе на простокваше, остатки Зосиных крынок у меня как раз скисали в погребке и просились в дело.
Два десятка лепешек, половина с крапивой и яйцом, половина простых, легли под чистую тряпицу горкой. Я то и дело поглядывала на пролесок. И все равно прозевала. Явились они вчетвером и совсем с другой стороны, от дороги.
Первым гостей объявил Кузьма, сел столбиком на своем пеньке и уставился вдоль дороги. Следом, без единой команды, пришел в движение мой гарнизон. Тишка возник у стола с горкой, одернул рубаху и сделал лицо приказчика. Лиля скользнула в дом, на свой пост у печи, только мелькнул подол. Молодцы, отметила я про себя. Оставалось соответствовать, и я вытерла руки о передник и вышла к калитке..
— Хозяйка! — Ланс сиял, как начищенный котелок. — Принимай пополнение! Это Брок и Митяй, они мне вчера весь вечер не верили, что в этой глуши лепешки лучше городских. Пусть теперь сами позорятся.
Брок и Митяй, два здоровенных лба, топтались у калитки и старательно делали вид, что зашли случайно. Кошели у обоих были уже в руках.
Первую пару лепешек я подала на пробу, горячими, из-под тряпицы. Заворачивал уже Тишка, я только глазом успела повести, а он подхватил, и заворачивал в лопуховые листья, чистые, лопушиной стопкой с утра запаслась Лиля, сама, никто не просил. Лист к лепешке, уголки подвернуть, подать двумя руками. Где он этому выучился, на базаре ли подсмотрел, сам ли сообразил, но выходило у него ловко.
Брок оказался рыжим, конопатым и громким, Митяй чернявым и основательным, ел он так же, как, подозреваю, служил, молча и до полного результата. Торговля заняла четверть часа. Лепешки с начинкой я отдавала по медяку за пару, простые по медяку за три, и это была цена честная, даже скромная, я нарочно не задирала. Мне нужен был постоянный доход, а солдат, он как покупатель верный, если его не обдирать, будет ходить,как на службу, и товарищей приведет.
Расчет оказался верным с первой же лепешки. Брок надкусил, замычал, посмотрел на Ланса с укором.
— И ты молчал? Мы там жуем казенную подошву, а тут вот это вот?
— Я не молчал, я вам два дня говорил, — с достоинством отозвался Ланс. — Хозяйка, ты не слушай его, он у нас из города, избалованный. Заверни ему еще пару, пусть учится родину любить.
Митяй съел три подряд молча, вытер рот и спросил, бывают ли с мясом.
— Будут, — пообещала я. — Со временем.
А под конец торговли я выставила главный козырь. Лодочки.
Испекла их с утра четыре штуки, на пробу, сверх лепешечного счета, и теперь поставила перед служивыми одну, разрезанную на четверых, угощаю, мол, знакомство обмыть. Дальше можно было не рекламировать. Над столом стало тихо. Так тихо, что слышно стало, как в загоне возится и ворчит на кого-то Сирена. Четыре куска исчезли одновременно, а потом четыре человека замерли, каждый по-своему. Ланс застыл с куском на весу, прожевал, посмотрел на остатки лодочки, на меня, опять на лодочку.
— Хозяйка, — сказал он проникновенно. — Это что было?
— Хачапури. По-нашему, лодочка. Хлеб с сыром и яйцом.
— Лодочка. — Он покачал головой. — Я в столице бывал, при штабе месяц стоял, там пекарни на каждом углу. Так вот там такого нет. Почем?
— А завтра такие будут? — влез Брок с набитым ртом. — А с собой можно? А по две в руки?
— Будут, если сыра хватит. С собой можно. По две в руки можно, по три уже наглость.
Цену я назвала втрое против лепешки с начинкой, сыр и яйцо денег стоят. Никто не поморщился. Оставшиеся три лодочки ушли тут же, не сходя с места. Брок свою съел, Отто умял молча, только глаза прикрыл, а Митяй, подумав, завернул в тряпицу, сказал, десятнику снесет, пусть знает, где служим.
Двадцать лепешек и четыре лодочки ушли, не дойдя до полудня. В переднике у меня звенело тринадцать медяков, и я их, признаться, пару раз пересчитала, просто для удовольствия. Первая настоящая выручка. Живые деньги, заработанные своей печью и своими руками.
Перед уходом Ланс исполнил обещанное. Отвел Тишку к забору, где стоял его арбалет, и с четверть часа гонял мальчишку по всей науке. Вот скоба, вот тетива, вот ложа, руками по железу не елозить, оружие уважения требует. Тишка слушал так, что у него уши шевелились.
Потом дошло до дела. Ставишь ногу в стремя, берешься двумя руками и тянешь. Первый раз Тишка дернул тетиву, как дергают репку, и чуть не сел.
— Не рви, — сказал Ланс. — Тяни. Спиной тяни, всем корпусом, руки только держат. Ну.
Второй раз тетива доползла до середины и вырвалась. Тишка зашипел, потряс ладонями, красными, с белым следом от шнура, оглянулся на меня, я старательно смотрела в другую сторону, и взялся снова. С третьего раза, багровый, с зубами наружу, он дотянул ее до зацепа, и щелчок замка прозвучал над двором, как салют.
— Боец, — сказал Ланс серьезно, без смеха, и разрядил арбалет. — К осени подрастешь, до стрельбы допущу. По пню.
Вернулся ко мне Тишка красный и распираемый гордостью, как самовар, и ладони свои с рубцом от тетивы нес перед собой, как награду. Мазать их подорожником он отказался наотрез. Такие мозоли, я так поняла, не лечат. Такими гордятся.
Лиля наблюдала за учением издали, с крыльца, сложив руки на груди, как заведующая на собрании, и по мере учения все крепче поджимала губы.
— Правильно, — сказала я ей вполголоса. — Мы с тобой, Лиля, женщины мирные. Наше оружие вон, в печи стоит.
Дети за время торговли нашли себе места сами, и места эти оказались до того правильными, что я потом ничего и не меняла. Тишка при покупателях состоял на подхвате, подавал, заворачивал, бегал в дом за добавкой, и делал это с такой купеческой солидностью, что Ланс к концу торга обращался уже к нему, «хозяин, а заверни-ка еще пару». Хозяин заворачивал, надувался и косился на меня, слышала ли я. Я слышала. Лиля на люди не выходила, ее пост был в доме, у печи и у горки, она принимала лепешки с противня, перекладывала, накрывала тряпицей, и горка у нее стояла ровная, как на витрине.
Проводив покупателей, я села на крыльцо и провела ревизию. Себестоимость лепешки выходила смешная. Мука, вода, соль, своя зелень, свое яйцо через раз. Труд не в счет, труд у меня свой, даровой. С каждого медяка в чистых оставалось больше половины. А лодочка, посчитала я, при всей дороговизне сыра давала еще жирнее, за сыр и яйцо платил покупатель, и платил не морщась. Выходило, что печь мне надо обе линии разом, лепешки для оборота, лодочки для настоящего заработка. А со временем добавить пироги с мясом, которые просил Митяй, и, когда Гаррик скует противень, гнать партии побольше.
Я себя одернула. Не разгоняйся, Светлана Петровна. Сперва мука, соль и оборот, империи строятся с ларька.
Вечером я устроила своему предприятию правление. Разложила медяки на столе и стала делить, вслух, для себя и для порядка.
— Четыре медяка на муку, завтра в лавку, торговля муку жрет быстрее нас. Три на приклад, соль выходит, сала взять. Три в оборот, пусть лежат. И три…
Три последних медяка я завернула в чистый лоскут и завязала в тугой узелок. Узелок убрала на дно сумки, отдельно от всего.
Тишка следил за дележом от печи, но про узелок не спросил ничего, а я ничего не объясняла. Долг платежом красен, Марте я верну все до копеечки.
Дальше дни покатились, как колесо с горки, разгоняясь.
На одиннадцатый день я сходила в лавку за мукой. Лавочник встретил меня, как родную, даже из-за прилавка вышел.
— Слыхал, слыхал. Солдатики к тебе ходят, за еду платят. Молодец, хозяйка, рукастая, с головой на плечах, не чета нашим девкам, те только языком молоть умеют, да о женихах думают. Муки? Есть мука, самая свежая.
Мука в лавке была дороже базарной, я это знала и шла на это сознательно, оборот важнее экономии. Зато лавочник, почуяв во мне постоянного покупателя, взвесил без обвеса, сам, я даже попросить не успела, и предложил на будущее отпускать мешок под запись, до вечера, если торговля прижмет. Кредит доверия в деревне стоит дороже любой скидки, я оценила. А на обратном пути завернула к мельничихе, по Зосиной наводке. Мельничиха, могучая тетка с руками как у молотобойца, выслушала меня, вытирая ладони о фартук, и переспросила с недоверием.
— Сыворотку? Тебе? Да я ее свиньям лью, кто ж ее берет.
— Я беру. Ведро за медяк, забирать буду по утрам. Идет?
— За медяк. — Она посмотрела на меня, как смотрят на городских, которые платят за помои. — Слышь, а тебе на что? Поросенка, что ль, завела?
— Тесто на ней ставлю. Лепешки мои пробовала? Вот на ней и пышность.
— Ишь ты. — Мельничиха хмыкнула, но медяк взяла и ведро пообещала держать с вечернего удоя, только приходи со своей посудой. Носить сыворотку я определила Тишку, ему по утрам как раз выходила прогулка до мельницы, а заодно и лишние глаза на дорогу, кто едет, кто идет, в хозяйстве все сгодится.
Ну и пусть смотрит, как на чудачку. Сыворотка в тесте это пышность и кислинка, мои лепешки скажут ей спасибо.
Вечером того же дня я дошила Тишке рубаху из ситца попроще, серого, мужского, я такой специально взяла при покупке. Вручила после ужина, буднично, как выдают спецовку.
— Примерь. Велика, так это на вырост, ты вон как на каше прешь.
Тишка влез в рубаху, одернул, повел плечами. Рубаха была велика ровно на одно лето. Он прошелся до двери, как Лиля тогда, только по-своему, вразвалочку, сунул руки за пояс, посмотрел на рукава.
— Справная, — вынес он вердикт себе, тем же тоном, что сестре. И добавил, глядя в сторону. — У меня своей рубахи не было. Батина перешитая была. А своей вот. Не было.
— Теперь есть, — сказала я. — Носи.
Тем же вечером я нарезала у ручья лозы и начертила Тишке на земле корзинную науку. Крестовина из толстых прутьев, это дно. Стойки кверху, это ребра. А дальше веди прут змейкой, перед стойкой, за стойку, и прижимай ряд к ряду плотно, чтоб щели не было.
— Как забор плести, — сообразил Тишка.
— Он самый и есть, только круглый. Держи. Испортишь прут, не беда, лозы у ручья на сто корзин.
Он просидел над крестовиной дотемна, сопел, распускал, начинал заново. Я не помогала, только поправляла словом. Корзина не миска, за вечер не дается, но начало он положил правильное и спать пошел, оглядываясь на свою крестовину.
В следующий раз солдат я услышала раньше, чем увидела. От пролеска гудело, как от улья, шестеро шли развернутым строем, и двое новеньких, которых я еще не знала, тянули шеи, разглядывая мой двор, как достопримечательность. Ланс с порога предупредил, что это еще цветочки.
— Про тебя, хозяйка, уже два костра знают. Ты давай пеки больше, а то мне вчера Брок чуть в ухо не дал, я его лепешку съел. Случайно.
Пекла я в тот день сорок штук, заходами, с рассвета, и ушли все, до последней. Брали уже не на себя, на товарищей, с каждым покупателем уходил заплечный мешок гостинцев на пол-отделения.
А главный спрос в тот день был уже на лодочки. И не только спрос.
Слава их, как выяснилось, добежала до лагеря вперед дозора. Митяева тряпица с гостинцем для десятника сработала лучше любого глашатая, и шестеро с порога, еще не поздоровавшись толком, спросили, есть ли те самые, с сыром и глазом. А следом Ланс приосанился, прокашлялся и выдал главное, как рапорт.
— Тебе, хозяйка, похвала. От самого.
— От кого от самого?
— От командира. — Ланс понизил голос, будто командир мог услышать его через лес. — Дело так было. Митяй лодочку десятнику снес, а десятник вечером у костра ее развернул. А командир мимо шел. И учуял. У него нюх, сама понимаешь, драконий. Подошел, спрашивает, что это у вас и откуда. Десятник чуть не подавился, но доложил, как есть. Мол, хозяйка тут одна печет, на отшибе, при деревне.
— И что командир?
— А командир отломил, съел и помолчал. — Ланс поднял палец. — А потом велел передать хозяйке похвалу. Так и сказал, передайте хозяйке, что руки у нее правильные. У нас, чтоб ты знала, от него такого месяцами не слышат. Брок вон за весь год одну похвалу получил, и ту за то, что с вышки не свалился.
Солдаты заржали, когда Ланс добавил про вышку, Брок покраснел до ушей, а я мешала тесто и переваривала новость. Выходило занятно. Тот самый лорд, с которым Элеонору когда-то сговаривали и из-за которого, если разобраться, ее и вышвырнули из дома, ел мою лодочку у солдатского костра. Мир тесен, а лес и подавно. Сам он в той истории, положим, был виноват не больше моего. Но заводить с лордами знакомства я все равно не собиралась. Лорды это хлопоты, а хлопот у меня и своих полное хозяйство.
А похвалу возьмем. Я приняла ее молча, с достоинством, как премию от начальства, и про себя отметила, что тетя Манана сегодня может мною гордиться. Ее лодочки дошли до драконов.
Дюжина, испеченная в то утро как по чутью, ушла, не остыв, и на послезавтра заказали еще.
— Хозяйка, ты только никому больше не пеки, слышишь? — спохватился Ланс. — Маршрут наш. Только нам.
— Торговля дело вольное, — сказала я. — Кто пришел, тому и пеку. Но вы первые, так и быть, за вами право первой лодочки.
Новенькие, двое дозорных с дальнего поста, сперва стеснялись, мялись у калитки, потом освоились и ели наперегонки с Броком. Один, совсем молоденький, с пушком на щеках, доел свою пару, потоптался и спросил, нельзя ли взять с собой, для десятника, десятник у них с зубом мучается, горячего просит.
— Для десятника заверну без очереди, — сказала я. — А зуб пусть покажет лекарю, пока щеку не разнесло.
— У нас коновал только, — вздохнул молоденький.
— Тогда держи. — Я отсыпала ему в тряпицу ромашки из своих запасов. — Заваривать и полоскать теплым, утром и вечером. Не вылечит, но дотянуть до лекаря даст. И скажи, пусть не греет щеку, хуже будет.
Молоденький убрал тряпицу за пазуху с таким лицом, будто ему доверили полковую казну.
В переднике к вечеру звенело так, что Кузьма приходил слушать. А среди новостей, которые солдаты выкладывали за едой, одна была нехорошая, и я ее отложила, как откладывала все нехорошее, в свой ящичек.
— Обоз третьего дня взяли, — сказал Ланс, понизив голос и оглянувшись на детей, возившихся у загона. — Мучной, с мельниц. Возчиков отпустили целыми, товар как корова языком. И главное, чисто работают, сволочи, ни следа. Командир лютует. Смотры теперь через день, дозоры двойные. Так что мы, хозяйка, теперь к тебе, может, пореже, служба.
— Пореже так пореже, — сказала я ровно. — Лепешки никуда не денутся. Вы там поаккуратнее по лесам ходите. Берегите себя.
— Командир вчера сам тракт облетал, — добавил Брок и невольно глянул вверх, будто тень могла пройти и сейчас. — Дважды. Низко шел, деревья гнуло. Уж на что мы привычные, и то, я тебе скажу, когда эта туша над головой идет, шея сама в плечи вжимается.
— Мы-то поаккуратнее. — Ланс поднялся, отряхнулся и посмотрел на меня со взрослой, невеселой уже усмешкой. — Ты тоже, хозяйка. На ночь запирайся. Двор у тебя крайний, лес рядом. Мало ли.
Вот это его «мало ли» мне понравилось меньше всего. Сказано оно было без нажима, между делом, но я за сорок лет наслушалась, как люди говорят «мало ли», и различала в этом слове добрый десяток оттенков. Этот оттенок был из серьезных.
Тишка, как выяснилось, тоже все слышал, хоть и возился у загона. Вечером, когда я задвигала засов, он подошел, очень деловой, и сообщил, что будет ночью дежурить. По очереди, сегодня он, завтра я, у него и палка припасена.
— Отставить дежурство, — сказала я. — Ночью работники спят, иначе днем от них толку нет. Дом заперт, ставни на засовчиках, Кузьма на печи, он любой шорох раньше нас с тобой услышит. А палку держи, палка в хозяйстве вещь. Но спать.
Он посопел, но полез на печь. И я слышала, как он там шепотом пересказывает Лиле про обоз, и про дозоры, и про то, что бояться нечего, потому что «у нас засов и вообще». Успокаивал. Ее или себя, тут я судить не берусь.
21
А перед самым уходом Ланс, оглядев мой двор хозяйским глазом, завел разговор, которого я не ждала.
— Хозяйка, а воду ты все с ручья таскаешь? Полсотни шагов с ведрами, туда-обратно, и так весь день. Не дело. Давай мы тебе колодец выкопаем. Ручей под боком, значит, вода в земле близко стоит, на два-три роста уйдем и достанем. Камня у ручья гора, стенки обложим, ворот сколотим. Нас вон сколько, по двое в свободную смену, за несколько дней поставим.
— А с меня что? Даром не возьму, сразу говорю.
— А с тебя кормежка копающим. От пуза. — Ланс ухмыльнулся. — Только Отто кашей из печи не корми, а то он к тебе насовсем переселится, а он у нас лучший арбалетчик, командир не переживет.
Ударили по рукам. Место я выбрала сама, в тот же час, по всей санитарной науке, выше загона и выше кострища, чтобы никакие стоки к воде не шли. Отто добавил своей науки, деревенской, велел глянуть на заре, где роса гуще лежит и где под вечер мошкара столбом толчется, там вода близко, старики так искали.
Проверила я на другое утро. Встала до света, вышла во двор. Роса лежала везде, но у дальнего угла, где я с вечера вбила колышек, трава была мокрая насквозь, хоть отжимай. А вечером над тем же местом столбом толклась мошкара. Выходило, место выбрано верно. И опыт, и медицина сошлись в одну точку, а когда они сходятся, можно копать смело.
Копать начали со следующего прихода, через день. Брок с молоденьким остались после торговли на пару часов. Лопатки у них были свои, солдатские, короткие, такие каждый носит на поясе. Работали ловко. Дерн сняли ровными кусками и сложили в сторону, пригодится, сказали. К закату во дворе был готов первый шурф, по пояс глубиной, выкопанная земля горкой рядом. Брок вылез, отряхнулся и похлопал ладонью по стенке ямы, как хлопают коня.
— Глина пошла, хозяйка. Это хорошо, глина воду держит. Дня через три догребемся.
Тишка крутился при копке неотлучно, оттаскивал, подносил, выпросил подержать саперную лопату и к ужину уже знал слова «водоносный слой» и «плывун», о чем прочитал нам с Лилей целую лекцию, важную, с повторами, в которых я без труда узнала интонации солдатиков. Лиля в разгар копки вынесла работникам по кружке холодного кипрейного чая, сама, на дощечке, как на подносе, и стояла рядом, пока не выпили и не вернули посуду. Брок сказал ей, спасибо, хозяюшка, и она ушла в дом с прямой спиной, унося кружки, как знамя.
Вечернее подсчеты в тот день, вышли богатые. Тридцать четыре медяка разошлись по кучкам, мука, приклад, оборот, и узелок мой потяжелел еще на пять монет. Я взвесила его на ладони. До мешочка Марты, который она сунула мне на прощание, было еще далеко, но узелок уже не звенел сиротливо, узелок уже позвякивал.
Одно только било по моим планам. Сырный круг ушел весь, до последнего ломтя, а лодочек заказали еще. Благо завтра-послезавтра базар, и хуторская тетка обещала держать для меня товар. Возьму два круга, решила я. А сговоримся, так и все три.
К слову, о вечерах. Вечера у нас к этому времени сложились в свой порядок, прочный, как расписание смен. После ужина каждый садился за свое. Тишка плел, вторая корзина шла у него уже втрое быстрее первой и вдвое ровнее, руки привыкли и работали сами. Лиля перебирала сушеную траву, у нее там образовалось целое аптечное хозяйство, пучки она пересматривала, перевязывала, раскладывала по кучкам, кипрей к кипрею, ромашка к ромашке, и попробуй кто перепутай. Я шила или считала. Кузьма спал на печи, изображая надзор. Светил нам на всех мой жирник, плошка с топленым салом и фитилем из суровой нитки, я смастерила его в первый же торговый вечер, когда поняла, что с деньгами надо сидеть при свете, а жечь растопку на это добро не напасешься. Огонек у жирника ровный, желтый, уютный.
День выдался серый, с мелким дождем, из тех дождей, что зарядят с утра и стоят стеной до темноты. Куры сидели в бочке, высунув головы, и взирали на осадки с личной обидой. Яму за ночь наполнило дождевой водой на локоть, и Тишка, в мешковине на плечах, бегал ее вычерпывать, потому что, стенки раскиснут. Вычерпал. Дело свое он теперь понимал. Дозор в такой день не приходил, дорога развезлась, и мы просидели в доме, у печи, за домашними делами.
