Хачапури для лорда,или Пенсионерок драконами не напугаешь

Дождь стучал по новой дранке, и дранка держала, ни одной капли, я специально прошлась по всем углам и мысленно еще раз похвалила Тима. Печь топилась, в доме стояло сухое тепло, пахло травами и хлебом, и дождь при таком раскладе был уже уютным.

Я села за шитье, у меня из ситцевых остатков шла юбка, себе, простая, рабочая. Дошло, наконец, и до себя, а то одеваю всех, кроме собственной персоны, непорядок. Тишка у окна доплетал вторую корзину. Лиля устроилась возле меня с нитками.

За этим сидением Тишка и спросил. Не отрываясь от лозы, буднично, как про погоду.

— А ты чего одна живешь? Ну, вообще. Мужика нет, детей нет. Городская, а тут. Чего в город не вернешься?

Лиля перестала перематывать нитки. Не повернулась, но по спине ее было видно, что слушает.

— Так сложилось, — сказала я ровно, продолжая шить. — Одна и одна. Что было, то прошло, ворошить незачем. А в город возвращаться не к кому, там меня никто не ждет. Тут хоть курам нужна.

— И нам, — сказал Тишка тихо.

Сказал и заработал прутом с удвоенной скоростью, потому что такие слова у него, я так поняла, проскакивали помимо воли. Я и виду не подала, что слышала. Только стежки у меня пошли почему-то вкось, пришлось распустить и перешить.

Также я проверила посуду в темнушке. Глина подвялилась ровно, как надо, стенки посветлели, зазвенели под ногтем суховато, но до конца еще не дошли. Я подровняла кромки мокрой тряпицей, загладила пару трещинок на Тишкиных кривобоких и вернула все под надзор. Посуда, считай, дошла. День-другой для верности, и можно обжигать.

Потом был чай. Кипрей дошел, потемнел, и заварка из него вышла густая, красноватая, с медовым духом, я, честно говоря, сама не ожидала, что настолько похоже на чай из моей прошлой жизни. Пили втроем, из двух кружек и миски, вприкуску со вчерашней лепешкой. Тишка выдул две порции и заявил, что в городе за такое деньги дерут. Я записала это заявление в раздел перспективного планирования.

А вечером, у жирника, мне не давала покоя Зосина новость. Зося, принесши днем масло, выложила ее вместе с комом.

По деревне ходит чужой человек. Городской, сытый, в справном сюртуке, ростовщик, Мордусом кличут. Ходит и выспрашивает. Про меня. Кто такая, откуда взялась, чем живу, что за дети при мне, много ли торгую. Лавочника расспрашивал, у колодца бабам вопросы задавал, ласковый такой, все с улыбочкой.

А еще, сказала Зося, понизив голос до полного шепота, этого самого Мордуса на днях видели у Фаронов во дворе. Сидел под яблоней, чаи гонял, как родной, и Гризельда вокруг него павой ходила.

Я поблагодарила за новость и до вечера об этом не думала, день не давал. А у жирника задумалась. Ростовщик, который расспрашивает про меня. Гризельдино «в хорошие руки отдадим», сказанное сгоряча у моей калитки. По отдельности это были кусочки, а вместе складывалось во что-то мутное и нехорошее.

Я задвинула засов, послушала его солидный лязг и велела себе не выдумывать на ночь. Утро вечера мудренее, а у страха глаза велики. Но кочергу от печи я в тот вечер, каюсь, переставила поближе к лавке. Так, на всякий случай. Хозяйство у меня теперь было большое. Было что беречь.

Спать, однако, не шлось. Я накинула платок и вышла на крыльцо, подышать перед сном, ступенька за день нагрелась и еще держала тепло. Присела. Вечер стоял тихий. Пахло дымом, мокрой травой. Над лесом высыпали звезды, крупные, деревенские, каких в городе не увидишь.

Лиля вышла из дома тихо, я услышала ее уже рядом, босые ножки по доскам. В ночной рубахе. Постояла возле. А потом взяла меня за руку.

Вложила свою ладошку в мою и прижалась боком к моему плечу.

Я обняла ее свободной рукой и прижала к себе. И мы сидели так и смотрели на темный двор, на кучу земли у будущего колодца, на звезды над лесом, и молчали обе.

Тишка вышел следом, потоптался, сел рядом и принялся очень старательно гладить Кузьму. По затылку его было видно, что заняты они с котом чрезвычайно, просто до крайности, и никакого дела им нет до того, что происходит рядом.

Так мы и сидели, пока совсем не стемнело.

22

Утром, первым делом, я вынула из темнушки миску, свою, кривобокую, и щелкнула по краю ногтем. Отозвалось сухо и чисто, как должна отзываться досохшая глина. Я перещелкала все производство по очереди. Звенело дружно.

За завтраком, за лепешками с чаем, я объявила планы.

— Посуда дошла. Вечером топим печь по-большому и обжигаем. А с утра базар, закупка серьезная. И кур докупим, пару молодок. Два яйца в день на нашу торговлю слезы, а покупать постоянно не с руки.

— А зимой они в бочке замерзнут, — заметил Тишка с набитым ртом.

— Замерзнут. Поэтому к холодам поставим им сарайчик, с двойной стенкой и настоящим насестом. Место у южной стены, я присмотрела. Ты у меня по строительной части, вот и займемся.

Тишка кивнул так, будто уже прикинул, где брать доску. А я положила перед ним на стол медяк.

— Твое. Первое жалованье, как уговаривались. Дела пошли.

Тишка посмотрел на монету. Потом на меня. Потом опять на монету и жевать перестал.

— Это чего?

— Медяк. Уговор был, медяк в неделю, когда дела пойдут. Дела пошли, неделя прошла. Все честно.

Он не двинулся. Сидел и смотрел на медяк.

— Нам? — спросил он наконец. Тихо, без всякого своего напора