Нестеров. Превращения

– Ты, батя, иронию свою оставь, лучше в корень смотри! Где сейчас ты и где Колькин папаша? Старший Бондаренко, как ни крути, вовремя сориентировался и понял, как жить надо! Он сейчас все имеет. А ты? С двумя высшими образованиями и всеми иностранными языками, чистенький, пушистый, герой тайных войн, ты чем сейчас занимаешься? Спекуляцией. Обыкновенной дешевой спекуляцией. За что раньше в тюрьму сажали. Покупаешь – продаешь все что ни попадя, от колготок до конфет, и на разнице получаешь какие-то копейки. И это все, на что ты способен? – Олег наклонился вперед и сам ответил на свой вопрос: – Конечно, не все. Ты много чего можешь, отец, но ты никому не нужен! Ни службе своей, ни друзьям-чекистам. Вы – отработанный материал! Никто с вами никаких дел иметь не хочет. Как Феликса своего сдали, так и кончилась ваша служба, а с нею и жизнь. – Он опять поменял положение, откинулся назад. – Люди из-за границы контейнерами добро привозили. А ты? Пять лет в загранке был. Много денег заработал? Курам на смех. Еле-еле на ремонт квартиры и машину «Жигули» хватило. Зато здоровье сгубил раз и навсегда. Но ты же у нас упорный и идейный. Даже когда тебя на инвалидность хотели отправить, чуть поправился, перья распушил и опять пошел с пистолетом по полям бегать. И кто оценил твое геройство, кому это было нужно? За все твои подвиги дали тебе пенсию в девяносто долларов и выкинули. Живи, как хочешь!

– Врешь! Никто меня не выкидывал. Оставляли, уговаривали, обещали новую должность, я сам ушел, не захотел служить тем, кто взял сейчас власть. Все, что они творят, долго не протянет, на живую нитку сшито. Они же лепят ошибку за ошибкой. Ты говорил мне про Бондаренко. Думаешь, твой одноклассник далеко пойдет? Ошибаешься, дорогой! Пока жив отец-генерал, может, и будет у него карьера складываться, а не будет отца, на службе долго не задержится – таких, как он, нигде не любят. Я потому и учу вас с Ольгой: рассчитывайте в первую очередь на себя, свои возможности, мы с мамой…

– Опять – двадцать пять! «Мы с мамой», – Олег спародировал голос отца. – Все это было при царе Горохе. Уразумей ты наконец! Те, кто рулит сейчас, пришли не на день и не на два. Пока что-то изменится, такие, как младший Бондаренко, как я, подрастут и генералами станут, а ты со своими друзьями, если доживешь, конечно, еще служить к нам пойдешь. Денежку из наших рук получать будешь и делать то, что мы скажем.

– А вот это видел! – Он сложил большой кукиш и сунул сыну под нос.

– Брось отец, несерьезно все это. Жизнь заставит, и будете если не служить, то работать на нас точно будете. Ты разве не видишь, что происходит? Жизнь течет по другому руслу. Долг, честь, совесть – все эти понятия, которыми ты живешь до сих пор, ушли неизвестно куда и насколько. Если не хочешь спать под забором или стоять в метро с протянутой рукой, засунь все свои принципы в… карман и живи, как другие живут. Не стой на месте, отец! Крутись, вертись, зарабатывай деньги, много денег. Будешь богатым, будешь человеком. Нет денег, извини, подвинься. Жизнь сейчас такая. Понятно? – Олег расцепил скрещенные на груди руки и встал. – Давай, отец, лучше разойдемся мирно и будем жить каждый по своим понятиям, без скандалов и ссор. Мне кажется, так лучше будет, в первую очередь, для мамы. Ты же любишь ее? – Он как-то криво, неискренне улыбнулся. – По крайней мере, говоришь, что любишь. Не будем ее беспокоить. Хорошо?

С начала разговора и потом по нарастающей Сергею становилось все хуже и хуже, ужасно болела голова, исчезали, испарялись его силы, и уже не было желания, а, главное, возможности сопротивляться фанатичному желанию сына доказать ему свою несправедливую правоту. Собственно, Олег и не собирался что-то ему доказывать, просто говорил, что думает, и в его спокойной уверенности в правоте своих слов крылась полная безысходность для Сергея.

«Сам же затеял разговор, – ругая себя, мысленно говорил Сергей. – Ведь знаю, что спорить с ним бесполезно. Он, что возьмет в голову, топором не выбьешь. Нет, лучше уйти, может быть, когда-нибудь потом, придет время, тогда и поговорим».

С багровым лицом, синяками под запавшими глазами и жестокой головной болью, превозмогая себя, он оперся на стол и встал. Молча, не глядя в сторону сына, с трудом переставляя ватные ноги, вышел из кухни в коридор, открыл дверь квартиры и шагнул за порог.

Олег краем глаза наблюдал за отцом, за трансформациями, что с ним происходили. Его мозг фиксировал события, как бездушный регистратор: «Батя в нокауте. Здорово я его уделал! Ушел, слова ни сказал. Хоть бы возразил, что ли? Вспомнил, хотя бы, как он возил меня во Владивосток. Как устроил экскурсию на подводную лодку. Это же был полный улет! Всего полчаса в замкнутом пространстве железной коробки под названием дизельная подводная лодка, и все! Там внутри температура градусов сорок, не меньше! Сработало в сто раз лучше, чем все его нравоучения и уговоры. Я тогда действительно засел за учебники. Странно: почему отец ничего не вспомнил? Значит, не нашелся. Тогда, как говорят в народе: “Отойди, дядя, в сторону и не мешай работать людям!”»

Дожевывая бутерброд, Олег встал и подошел к окну, выходившему во двор. Со второго этажа хорошо была видна пустая детская площадка. На лавочке, в стороне от самодельной песочницы, сильно наклонившись вперед, сидел и, глубоко затягиваясь, курил отец. Руки у него дрожали, голова как-то дергалась: то ли плачет, то ли тик нервный. Олег никогда не видел его в таком состоянии. Младший Нестеров в раздумьях поставил холодный уже чайник на плиту, машинально стряхнул со стола крошки хлеба в ладонь и выбросил их в раковину. Потом взял в прихожей куртку и решил выйти во двор, посмотреть, как там отец – все-таки нездоров предок. Спустился вниз, вышел к площадке – на лавочке никого не было. У него отлегло от сердца – хорошо, что не встретились, а то опять все эти разговоры, объяснения…

Сергей шел, не выбирая пути. Остановился, увидел телефонную будку, и здравая мысль с трудом пробилась сквозь туман в сознании: «Надо что-то с головой делать. Так и до инсульта недалеко». Пошарив в карманах, отыскал монетку и по памяти набрал номер доктора Дилоры, у которой лечился в свое время в госпитале КГБ. Она уже больше года была его «скорой помощью». На том конце ответил низкий, с очень легким восточным акцентом, женский голос:

– Да-а! Слушаю вас!

– Диля, здравствуй! – еле выговорил Нестеров.

– Сережка, это ты? Прости, голос не узнала. Что случилось? Подожди минутку, – она умела работать на расстоянии и хотела сама понять, что с ним происходит. – У тебя сейчас сильная головная боль в висках и затылке. Давление резко подскочило! Господи! Цифры ужасные! Что, плохо дома? Был серьезный разговор?! Немедленно приезжай, слышишь! Сам за руль не садись! Ни в коем случае! Только на такси, садись на заднее сиденье, в разговоры не вступай, постарайся отвлечься. Пока едешь, попробую тебе помочь. Приезжай, я пациентов отменю!

Дилора больше года, как ушла из комитетского госпиталя, зарплату там платить перестали, а с ее образованием, возможностями биотерапевта и ясновидящей заработать «копейку» особого труда не составляло.

Машину Нестеров поймал сразу, плюхнулся на заднее сиденье и закрыл глаза. Снова и снова Сергей вспоминал слова сына, он не знал, что ему делать. Олег уходит от него. Он так на него рассчитывал, думал, продолжит его дело. Вот только успокоится ситуация, выйдут на нужную дорогу, и придет его время. Но он стал совсем другим, чужим, враждебным.

Где-то на полпути в Митино, где жила Диля, его сморило, и он не заметил, как задремал. Когда остановились у подъезда, водитель окликнул, и Нестеров проснулся. Тяжесть в затылке осталась, но резкая боль в висках ушла.

Дилора открыла сразу, будто ждала у дверей.

– Проходи, Сережа! – Она двумя руками приобняла его за предплечья и развернула лицом к свету, внимательно посмотрела в глаза, будто в душу заглянула.

– Ну, ничего, ничего. Поспал в машине?

– Да, есть немного…

– Это хорошо, не зря старалась. Раздевайся, проходи, садись в кресло… – Она была собранной, сосредоточенной. – Давление я тебе сейчас поправлю, но сразу снять не получится. Надо обязательно приехать завтра и потом провести еще как минимум два сеанса. Со всем остальным разберемся позже. – Голос стал тихим, мягким. – Садись в кресло, устраивайся поудобнее. Вот так. Постарайся расслабиться, – и без перехода с возмущением повысила голос: – Сергей, пожалуйста, перестань сопротивляться! Ты, что, первый раз у меня на приеме? Сидишь жесткий, агрессивный, сразу выставил защиту, не пробьешься. Тебя так в ваших специальных школах учили? Успокойся, пожалуйста, расслабься.

Ему наконец удалось взять себя в руки, открыть замки, и уже через минуту Сергей «купался» в прозрачно-синей океанской воде, пахнущей свежеразрезанным арбузом. Он, как плывущие рядом дельфины, легко управлял своим телом. Движения давались без малейших усилий. В воде он не чувствовал веса своего тела, и паутина, стягивающая черепную коробку, постепенно слабела. Нестеров не знал, сколько времени он находился в таком состоянии, зато хорошо чувствовал, как уходит головная боль.

Они сидели на кухне и пили ее удивительный, ни на что не похожий чай. Сергей говорил и говорил, стараясь ничего не упустить, вспомнить все детали, малейшие нюансы непростого разговора с сыном, хотел передать свое душевное состояние, охватившие его боль, отчаяние и безысходность. Дилора не прерывала, внимательно наблюдала за ним; только один раз, когда он особенно разволновался, взяла за руку и держала до тех пор, пока Сергей не успокоился.

– Я тебе не рассказывала, как попала в Москву?

– Нет. Мы же в нашем госпитале встретились. Для меня ты в системе, а нюансы – захочешь, сама расскажешь.

– Понятно. – Она с неподдельным интересом посмотрела на Сергея. – Я все думала: кого ты мне напоминаешь? Теперь поняла. Есть такой человек, Владимир Александрович, из ваших, он главным в узбекском КГБ был. Вы в чем-то похожи. Не встречался с ним?

Нестеров с сомнением покачал головой, хотя какие-то смутные воспоминания не давали возможности сказать категорическое «НЕТ!» Дилора отпила глоток чая и начала свой рассказ, казалось, издалека.

– Когда по команде из Москвы в Ташкенте закрутились дела с хлопком, взятками, золотом, богатствами, что нажили наши баи, во многих знатных домах свет притушили, не знали, встанет для них солнце или рассвет в тюрьме встречать будут. Из Москвы много прокурорских приехало, стали трясти нашу верхушку – голов полетело не счесть. Меня это не касалось, я тогда в больнице работала: людей лечила, советами помогала. Хорошо, бабушка Муслима… Ты помнишь бабушку Муслиму? Я тебе про нее рассказывала…

– Прорицательница и целительница последнего эмира Бухары, – как по учебнику, отчеканил Сергей.

– Молодец, помнишь! Так вот, бабушка мне тогда свои знания передала. Она меня с детства выделяла, много рассказывала про синий целебный свет: как вызвать его, как им управлять, как от рук своих знания получать, как понять, где и что болит у человека, как лечить его. Рассказывала, как в будущее человека заглянуть.

– И ты с детства все помнишь?

– Смеешься? Тогда вполуха слушала, из уважения к старому человеку, а годы прошли, и я, конечно, все забыла. Но после смерти мамы, через три дня траура, бабушка Муслима мне приснилась. Пришла, такая же красивая, нарядная, как в детстве, и говорит: «Вот! Если бы ты тогда слушала меня внимательно, не крутилась, не вертелась, мама твоя еще десять лет прожила бы, детей твоих вырастила. Ну ничего. Не расстраивайся, прошлого не вернешь. Сейчас, чтобы ты могла родных, близких и просто хороших людей сберечь, я к тебе приходить буду, рассказывать, как и что надо делать, а ты запоминай. Хорошо, что завет мой выполнила, врачом стала, так тебе легче будет». Почти полгода приходила, показывала свои прежние уроки. Я все запоминала до мелочей, наутро могла каждое слово, каждое движение повторить. Потихоньку стала людям помогать: лечить, подсказывать по жизни. Не могла я по-другому. Муслима сказала: «То, что дано тебе свыше, нельзя в себе держать». Кому помогала, хорошие люди были. Но тайну не спрячешь. Ко мне двое пришли, генерал и его помощник – палачи, самые настоящие палачи, все руки в крови, сказали, что из милиции. Над ними еще человек стоял, на самом верху, я его ни разу не видела. Крепко взяли меня, знали, что деваться мне некуда. Дети, отец старый, муж-наркоман, все на мне, а у них власть. Страшная эта штука – власть. И люди там страшные. Знаешь, как они до сих пор хлопок собирают? На коне с камчи, с плеткой. Мы с детства, еще школьниками, хлопок собирали, а они на лошадях, верхом по полю едут и тех, кто плохо работает, камчой по спине бьют. – Дилора опустила глаза, будто что-то увидела на скатерти. – Они ничего не стеснялись. Ночью приедут, с постели поднимут, в сарай приведут, и давай рассказывать, а я должна во всем разобраться и сказать, как им выйти сухими из воды, из этой проклятой мутной воды с кровью. Или спрашивали, где человек золото спрятал, чтоб я место указала. Вели себя плохо.

– Приставали?

– А как же? – Губы скривились в подобии улыбки. – Когда помощник полез, я ему сказала, чем его жена заболеет, если он со мной что-нибудь сделает, а еще пообещала, что болезнь на него и детей перейдет. Его желание прямо у меня на глазах упало. – Дилора усмехнулась. – У них проблемы большие были, тяжелая жизнь для них в Ташкенте настала. Ваши, из КГБ, очень сильно работали. Какие головы летели, никто подумать не мог, что до таких высоких людей достанут. А золото? Ты знаешь, сколько золота у них нашли?

– Точно не знаю, но много, очень много, – ответил Сергей. – Даже выставку устроили: то ли в Сокольниках, то ли на ВДНХ. По телевизору показывали: на коврах слитки золота, монеты, украшения разные, драгоценные камни. По-моему, Гдлян и Иванов из генеральной прокуратуры вели это дело.

– А-а, – Дилора отмахнулась. – Эти двое – люди важные, конечно, они все время на виду были, но главную работу другие делали. Их сам Андропов послал, они всю эту историю начали, но на глаза не лезли, все время в тени были; следователей, других людей много было, ваших видно не было. Ташкентская милиция, генералы между двух огней метались. Что им москвичи говорят, то они и делают, куда им деваться, но они понимали: русские уйдут, как в глаза родным, знакомым смотреть будут? Если, конечно, глаза к тому времени у них останутся. И потом, милицейские начальники такими же были, как те, у которых они обыски проводили, даже хуже. На них еще люди висели, у кого они деньги выбивали. А мои, генерал и помощник, решили, что совсем подмяли меня. Стали такие вопросы задавать, особенно по москвичам, и я поняла: в яму, в тюрьму они меня толкают, хорошим людям плохо будет. Я спать перестала, ничего с собой поделать не могла. – Она замолчала, заволновалась, вспомнив прошлое.

– А может, и не так бы все развернулось? В свое будущее не пробовала заглянуть?

– Нет, Сережа! Нам нельзя. – Она посмотрела ему в глаза, а Нестерову опять показалось, что она прочитала в его душе все, даже то, в чем он не хотел признаваться самому себе. – Пожалуй, в самую трудную минуту, когда я не понимала, как мне дальше жить и жить ли вообще, меня вызвал к себе главный врач нашей больницы. В кабинете, кроме него, была еще молодая симпатичная русская женщина. Главврач, тоже, кстати, русский, представил нас друг другу и говорит: «Дилярум Фархатовна! Вы побеседуйте с Верой Степановной, она сама вам все расскажет, а я в министерство, на совещание. Надо помочь». Последние слова значительно так сказал, солидно. Руку мою в кисти пожал и укатил. Сидим мы, одно слово, другое, разговор завязался, и я вижу: большая тревога у нее, темно на душе. Отсюда и болячки: бессонница, отсутствие аппетита, заболевания желудочно-кишечного тракта. Она откровенно говорила, и буквально через несколько минут между нами доверие, понимание возникло. Я сразу увидела: она – мое спасение. Через два дня меня привезли к ним домой, где я и познакомилась с ее мужем, Владимиром Александровичем. Это она из-за него переживала. Я понимала, что он – большой человек, а когда узнала, что он генерал и всем нашим узбекским КГБ руководит, мне стало понятно ее состояние. Ей было из-за чего переживать, врагов у него было много. И когда он, как ему Москва приказала, весь наш «золотой» муравейник расшевелил, людей, желающих ему зла, стало еще больше. – В воспоминаниях она даже губу прикусила. – Владимир Александрович – удивительный, умный, деликатный, обаятельный человек, красивый, – пальцы затеребили край скатерти, и на щеках появился легкий румянец. – Он редко спрашивал, задавал вопросы и тем более просил. Про своих мучителей я молчала. Как он узнал, не представляю, – она с ехидцей улыбнулась. – Это, наверное, ваши комитетские штучки, но генерал и его помощник как-то сразу исчезли – ни звонков, ни визитов домой среди ночи.

Она сделала паузу, задумалась, а у Нестерова по ходу ее рассказа не выходила из головы фигура Владимира Александровича. Он вспомнил, как после четырех лет работы в контрразведке, незадолго до его перевода в Первое главное управление, они отделом выехали на выходные в подмосковный дом отдыха. Сергея приятно поразил недавно назначенный заместитель начальника отдела. Веселый, обаятельный, высокоэрудированный человек, большая умница. По памяти Пушкина, Есенина, Твардовского читал, а анекдотов море знал. Очень ему понравилось, как они с Любой старинные романсы пели. В шутку предложил гастроли по Сибири устроить. Посмеялись в тот вечер и забыли, а через месяц Нестерова провожали близким кругом в «зарубежные гастроли», в разведку. Наверняка он уже тогда знал о предстоящем переводе Сергея – такие дела за неделю не делаются. Ребята рассказывали, что через короткое время его назначили начальником отдела, а потом отправили в одну из республик. И звали его… Точно! Владимир Александрович!

– Через год примерно, – опять заговорила Дилора, – когда умер отец, а мужа в психлечебницу положили, Владимир Александрович сказал, чтобы я с детьми в Москву собиралась. У него командировка может закончиться, а меня в покое местные товарищи не оставят. «Ты нам еще в столице нашей Родины Москве пригодишься. Я тебе там работу по профилю найду». Я так поняла, что он многое в свои слова вкладывал. Через неделю сотрудники Владимира Александровича посадили нас в поезд и отправили в Москву. На вокзале встретили, отвезли в гостиницу, дали денег на первое время, а еще через неделю я вышла на работу в ваш госпиталь. – Она с облегчением вздохнула, будто сбросила с себя тяжелую ношу. – Владимир Александрович сказал, что, как только вернется в Москву, обязательно свяжется со мной. – И грустно добавила: – Но пока не звонил.

– И не позвонит, – тихо сказал Нестеров. – Умер Владимир Александрович, в конце января восемьдесят девятого года.

Дилора вскрикнула и зажала рот ладонью. Буквально на глазах она превратилась в маленькую беззащитную девочку, потерявшую близкого, дорогого ей человека. Глаза наполнились слезами, худенькие плечики задрожали от плохо сдерживаемых рыданий. Нестеров, пытаясь загладить свою нежданную вину, стал рассказывать, что происходило в то время в Ташкенте и в Москве.

– Он умер во дворе своего дома. Они с женой поужинали, времени было уже много. Вышли в сад прогуляться перед сном. Неожиданно прихватило сердце, раньше ничего такого не было. Жена на поминках рассказывала нам: взялся рукой за сердце, сел на лавочку, стал ртом воздух хватать, потом вздохнул и… все. На следующее утро тело погрузили в самолет и отправили в Москву, вскрытие проводили уже здесь: обширный инфаркт. Гроб выставили в фойе клуба Дзержинского. В головах поставили огромный портрет в полный рост: идет в пальто, улыбается. Где такой достали, не знаю, но портрет сильный – Владимир Александрович как живой. Народу на прощание пришло очень много. Люди почти от площади шли. Его многие знали, любили и уважали. По-человечески, от души. – Дилора каждое слово хватала на лету. – Ты знаешь, а я, оказывается, неплохо знал его – месяца два или три в одном отделе проработали. По работе пересекались, правда, редко, меня другой зам курировал, но, как говорится, одним коридором ходили. В дом отдыха вместе ездили, он там с Любашей моей познакомился, а потом меня в разведку перевели, и наши пути разошлись окончательно.

Пока Сергей рассказывал, Дилора пришла в себя, и хоть слезы были рядом, глаза обрели осмысленное выражение. Она встала, налила себе чашку кипяченой, чуть теплой воды и, не отрывая взгляда от Нестерова, будто что-то читала в его глазах, медленно, по глоточку, выпила.

– Ты говоришь, он умер в конце января?

– Да, число только не помню.

Она задумалась. Взгляд уперся куда-то в потолочное пространство.

– Двадцать седьмого он умер. Получается, ровно через два месяца после моего отъезда. – Мысли ее витали где-то далеко. – Все-таки разрушили они мою стену.

– Какую стену, Диля! Ты сейчас о чем?

– Понимаешь, Сережа! Он мешал, многим мешал. – В состоянии необычного для нее возбуждения она заговорила быстро, отрывисто. – Как дело о хлопке стало расти, большие люди забеспокоились, и не только у нас, в Ташкенте, в Москве тоже. Опасен он стал для них, им надо было убрать его. Только как? Владимир Александрович – непростой человек, на много шагов вперед видел, друзей много, наверху крепкая поддержка. Не могли они просто так убить его – кинжалом, ядом, пулей. Им тогда тоже не жить! Чекисты везде найдут и не пощадят. Вера, жена его, сердцем почувствовала, что опасность ему грозит, что нехорошие люди другие силы будут использовать…

– Тебя, что ли?

– Меня, таких, как я. Я же не одна такая в Узбекистане. В России тоже есть такие люди, в других странах. Со мной у них не получилось, я сопротивлялась, как могла, а потом меня Вера к себе взяла. Как она почувствовала, не знаю, но искала она именно меня, мне Иван Михайлович, наш главврач, сказал. После того как мы подружились, я несколько раз отбивала попытки разрушить здоровье ее мужа. Потом стала стену строить, барьер, общую такую преграду, на всякий случай, вдруг куда отлучусь, уеду. А когда узнала про Москву, еще больше стала укреплять ее. Владимир Александрович знал, чем я занимаюсь. – Прорицательница горько улыбнулась. – Может, он одним из нас был и не случайно меня с детьми отправил в Москву? Боялся за нашу жизнь, а себя не уберег…

– Ты считаешь, что кто-то из ваших убил его? – Разволновавшись, Сергей резко встал и стал мерить кухню шагами. – Не может такого быть!!! Ты, например, когда лечишь, человек находится в непосредственной близости прямо перед тобой, и свой синий свет ты направляешь на его болевые точки. Одним разом лечение не обходится, надо провести несколько сеансов. А тут убийство! В одно мгновение: раз – и все!!! – Нестеров остановился и с высоты своего роста уставился на сидевшую Дилору. – Дом, территория охраняются, чужих нет, близко к нему не подойти. Ты хочешь сказать, что на расстоянии в несколько десятков или даже сотен метров кто-то взял и остановил человеческое сердце? Такого не может быть! Никогда! Зачем тогда нужны наемные убийцы, пистолеты, гранаты?

– Возможно, Сережа, все возможно! И расстояние здесь не имеет значения. – Она жестом попросила его сесть. – Главное, КТО совершает обряд, его внутренняя магическая сила. В Узбекистане есть только один такой – черный Аббас, но, вообще-то их несколько, по всему миру разбросаны. И не надо меня с ними сравнивать, нехорошо это, неправильно. – В голосе звучала обида, но она пересилила себя. – Я не колдунья, мой дорогой, я – целительница. Я больше года вела Владимира Александровича и общую диагностику делала постоянно. Не было у него проблем с сердцем, не было, и все! Других проблем хватало, но по кардиологии все было в рамках возрастных изменений. Я уже говорила тебе: попытки воздействовать на Владимира Александровича я пресекала. Они дождались, пока я уеду, разрушили мою стену и убрали его с помощью Аббаса – уж не знаю, чем расплатились – но Аббас здесь сыграл главную роль. Им нужно было устранить того, с кого все начиналось. А потом потихоньку, и других людей убрать, не убивать, а убрать, стереть, чтобы памяти не осталось. Веришь, мне?

Нестеров утвердительно кивнул головой. Действительно, узбекское дело – странная, очень странная история. Сколько шума было, какие головы летели. Тот же Чурбанов, генерал МВД, зять генсека Брежнева. Дали ему 12 лет колонии. За что? В суде доказали только взятку в девяносто тысяч рублей и подарок – халат с тюбетейкой, расшитые золотыми нитками. И это при многомиллионных, колоссальных взятках других фигурантов. А Гдлян с Ивановым, следователи Генеральной прокуратуры? Носились с ними, как с писаной торбой, пылинки сдували, депутатами Верховного Совета сделали. Как же! Несгибаемые борцы с коррупцией, а потом «слили» потихоньку, и дело в песок ушло. Тут еще другие времена настали: Горбачев, Ельцин, в общем, не до узбеков стало. И в этот момент он вспомнил про себя, свои болячки.