Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны

Установленная еще с детского возраста привычка поздравлять родителей и родных с праздником Рождества в Ленине внедрилась тоже столь крепко, что не оставляла его и тридцать пять лет спустя. Так, накануне Рождества 1912 г. он писал из Кракова матери и сестре в Саратов: «Поздравляю всех вас с праздником! Желаю веселее встретить их и быть здоровыми и бодрыми!» О себе и Крупской он прибавлял: «Собираемся больше праздновать русские праздники, чем здешние» (Приведенные цитаты из писем к матери см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 311, 312, 319, 323, 353 и 334).

И другие обычаи «милой старины» знали дети Ульяновых. Упомянем о старом русском обычае выпускать певчих птиц из клеток на волю 25 марта – в день Благовещения, при начале весны. Кто в то время в младшем классе гимназии не учил стихотворения Пушкина:

В чужбине свято наблюдаюРодной обычай старины.На волю птичку выпускаюПри светлом празднике весны.

С деньгами, специально для этого подаренными матерью, Володя Ульянов бежал на базар, накупал у торговцев птичек и оттуда несся с ними в так называемый Обрезков сад или, ближе к их дому, на берег Свияги, где птички получали свободу. Он любил щеглов, чижей, синиц, всякие другие певчие породы. В течение многих лет с присущей ему страстью он ими занимался, ловил западней в саду, держал в клетках, а 25 марта выпускал на волю. В одну из зим какая-то из его любимых птичек сдохла. Он упрекал себя, что забыл дать ей корм. Это произвело на него (ему было более 13 лет!) такое сильное впечатление, что с этого дня он птиц перестал иметь.

Почти как все мальчики, Владимир Ильич любил играть в солдатики. Он играл в них с братом Дмитрием и с двоюродными братьями. Тщательно вырезал их из бумаги и раскрашивал цветными карандашами. «Солдатики стояли благодаря отогнутой у ног полоске бумаги. Размер полоски был строго установлен: одинаковый во враждующих армиях, но различный для солдат и генералов. У последних полоски были шире, и поэтому они были более устойчивы».

Враждующие армии располагались на краях большого стола, и бой велся с помощью горошин, изображавших ядра. Бойцам, не падавшим от ударов этих ядер, выдавались ордена, разрисованные Володей. Его двоюродный брат Веретенников передает, что во время сражений Володя стремился победить противников, прибегая к плутовству. Маленькими гвоздиками он незаметно прикалывал к столу своих солдат и генералов. От ударов горошин эти бумажные бойцы сгибались, но не падали, тогда как во вражеской армии все валились. Не понимая причин своего поражения, брат Митя «невероятно горячился, настойчиво стараясь сбить несокрушимых воинов Владимира». Следует добавить маленькую, пожалуй, не лишенную интереса деталь. Когда в 1895 г. Ленин приехал за границу знакомиться с Плехановым, тот отнесся к нему с большим вниманием, много с ним говорил, рассказывал о себе и своем прошлом. Указал, между прочим, что в молодости у него была большая тяга к военной карьере, и когда был подростком, во всех военных играх изображал великого русского полководца, какого-то всех побеждающего «русского Наполеона». Ленин рассмеялся и сказал: «Я тоже сравнительно до позднего возраста играл в солдатики. Мои партнеры в игре всегда хотели быть непременно русскими и представлять только русское войско, а у меня никогда подобного желания не было. Во всех играх я находил более приятным изображать из себя командира английского войска и с ожесточением, без жалости бил “русских” – своих противников». На это Плеханов, шутя, заметил: «У вас, видимо, уже с детства в кишке больше космополитизма, чем у меня»[36]. Веретенников подтверждает, что Владимир Ульянов в играх в солдатики «увлекался англичанами» и всегда командовал «английской армией».

Река Свияга около Симбирска. Старинная открытка

Лет до двенадцати Володю очень притягивал рояль. По словам сестры Ленина, «Володя любил петь. Слух и способности к музыке у него были большие. Мама показала ему (на рояле) начальные упражнения, дала ему разыгрывать несколько простых детских песенок и пьес, и он стал играть бойко и с выражением. Мать жалела потом, что он забросил музыку». Г-жа Т. Алексинская (имею в виду ее статью в Grande Revue, 1923 г., август) писала, что летом 1907 г. «в Финляндии ей довелось слышать поющего Ленина». «Он пел сентиментальный романс, совершенно не подходивший к его большому безволосому черепу, маленьким хитрым глазам и в особенности к его голосу, негодному для лирического пения».

Никогда не слыхал поющего Ленина. Не знаю, был ли у него тенор или баритон. Но во время прогулок с ним в Женеве и игры в шахматы много раз слышал, как Ленин свистит разные мелодии. Всегда удивляло мастерство, с каким он передавал их. Умение Ленина еще в ребяческие годы хорошо насвистывать отмечает и Веретенников. Впрочем, он считает, что Ленин с юных лет был для детей внушителем всех качеств и высоких достоинств. Не чувствуя комизма или глупости своих слов, он пишет следующую фразу: «Только благодаря свисту Володи у меня стал развиваться музыкальный слух».

Брат Ленина Дмитрий, не довольствуясь статьей о «Любви к музыке в семье Ульяновых» («Правда», 21/I 1941 г.), написал нечто вроде трактата «Владимир Ильич в музыке»[37], хранящегося в архивах Института Маркса – Энгельса – Ленина. Он не напечатан, но, насколько нам известно, в центре его – описание, как Ленин в 1890 г. на хуторе Алакаевка, напевая, помог своей сестре Оле (она была хорошая музыкантша) подобрать на рояле никому тогда в России не известный мотив «Интернационала». Есть основание думать, что это «музыкальное событие» – только фантазия брата Ленина, но что у Ленина был музыкальный слух— это несомненно. В письме к матери из Мюнхена (17/I 1901 г.) [38], сообщая, что был в опере и слушал «с наслаждением “Жидовку”», он прибавлял, что он эту оперу слышал в Казани, 13 лет назад, когда «пел Закржевский», и некоторые мотивы запомнил. Позднее, вместе с мозговым переутомлением и начинающейся болезнью, у Ленина произошло полное исчезновение музыкальной памяти. Художнику Н. Альтману, лепившему в Москве в 1920 г. скульптурный портрет Ленина, он сказал: «Я могу двадцать раз слышать одну и ту же мелодию и ее не запомнить». Такой фразы раньше от него нельзя было услышать.

Конечно, не одними только «солдатиками», птицами и игрой на рояле увлекался подросток и юный Ленин. Он пройдет через ряд увлечений: катание на санках с снежных гор, игра в крокет, хождение на ходулях, гимнастика и, в частности, упражнения на трапеции, гребля, плавание, коньки. Различные физические упражнения сделали юного Владимира Ульянова крепко сложенным. Очень большой вкус ко всем видам спорта он сохранил на всю жизнь. Ежедневной гимнастике он придавал огромное значение. В 1898 г. его брат Дмитрий накануне окончания в Москве медицинского факультета был арестован и сидел в тюрьме. Ленин, узнав об этом, пишет из Сибири матери: «…занимается ли (Дмитрий. – Н.В.) гимнастикой?» Ленин считает, что в тюрьме, при сидячем образе жизни, чтобы не расслаблять организм, особенно важны физические упражнения. «Брат – медик, – презрительно заключает он, – а врачи большею частью рассуждать только умеют о гигиене». Он просит мать рекомендовать брату превосходное, по его мнению, упражнение. Это – «земные поклоны»: наклонять корпус, не сгибая ног, и доставать рукою каждый раз до полу. Пусть брат делает «не менее 50 подряд земных поклонов» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. C. 72).

Н. Альтман работает над скульптурным портретом В.И. Ленина. 1920 г.

Арестованной сестре Маняше он из Мюнхена в 1901 г. отправляет подобный же наказ: «…главное[39] – не забывай ежедневной, обязательной гимнастики, заставляй себя проделать по нескольку десятков (без уступки!) всяких движений! Это очень важно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 209). Ту же сестру Маняшу он запрашивал в 1912 г. из Кракова, катается ли она на коньках? «Право, этим не пренебрегай… Я как только попал в “холодное” местечко, сразу разыскал каток и попробовал, не разучился ли на коньках» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 332).

В Симбирске он был очень ловким конькобежцем, проделывавшим на льду смелые прыжки, всяческие сложные фигуры, спуск на корточках с горы. Вспоминая это время, он из Кракова писал матери в 1913 г.: «У нас чудесная зимняя погода без снега. Я купил коньки и катаюсь с большим увлечением. Симбирск вспоминаю и Сибирь» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 335).

В Симбирскую гимназию Ленин поступил осенью 1879 г. в возрасте десяти с половиной лет. Учился он превосходно. Во всех классах был первым учеником и, как и его брат Саша, кончил гимназию с золотой медалью. Благодаря хорошей памяти и совершенно исключительному для ребенка напряженному вниманию, с каким он слушал объяснения учителей, он усваивал уроки еще в школе, и это, в отличие от других детей, в значительной мере избавляло его от долгой подготовки уроков дома. Выполнив школьные задания, он становился свободен и шумом, криками очень мешал занятиям брата и сестер. Можно сказать, что по этой причине Ленин и научился очень рано играть в шахматы. Его отец, охраняя занятия других детей от шумливого брата, звал его к себе в кабинет. Чтобы здесь его удержать и развлечь, он стал его знакомить с шахматными фигурами и их баталиями. Драться этими фигурами Володе очень понравилось. Много лет спустя мать Ленина, непрестанно думавшая доставить сыну какое-нибудь удовольствие, послала ему за границу шахматы, выпиленные его отцом еще в Нижнем Новгороде в начале 60‐х годов. В 1914 году при аресте Ленина австрийскими властями и высылке его из Галиции шахматы затерялись. Ленин был крайне огорчен. Это была большая память об отце. На этих фигурах И.Н. Ульянов обучил шахматному искусству своих детей и постоянно играл с сыновьями. Подкрепляя уроки отца разными руководствами, оба сына сделались сильными игроками, а Ленин вдобавок, как ему и полагалось, страстным игроком. В ссылке и эмиграции он всегда искал, с кем бы сразиться. М.Т. Елизарову, мужу его старшей сестры, удалось в 90‐х годах участвовать в шахматном сеансе одновременной игры с 30 и 40 участниками, которую вели в Москве знаменитые мировые игроки того времени – Ласкер и Чигорин. Елизаров выиграл партию у того и у другого. Ленин, а ему с некоей гордостью о том писал Елизаров, совсем не увидел в этом большого подвига. Он считал себя и, вероятно, действительно был гораздо более сильным игроком, чем Елизаров.

Уже цитированная г-жа Алексинская, присутствовавшая в 1907 г. в Финляндии при шахматной игре Ленина с ее мужем, с той же неприязнью, с какой она критикует голос, слух, лысину, лицо Ленина, судит и об его манере игры: «У Ленина особый взгляд на игру. Хорошие игроки, корректно играющие, исправляют оплошности своих противников. Ленин не в их числе. Ему нравится не играть, а побеждать. Он эксплуатирует все моменты забывчивости противника. Если он может взять у него фигуру, он, не давая опомниться, с поспешностью хватает ее. В его игре, несомненно, нет никакой элегантности».

Пишущий эти строки много раз играл в шахматы с Лениным, но того, что в игре Ленина видит г-жа Алексинская, не заметил. Впрочем, победить меня он мог, и не прибегая к «неэлегантным» манерам. Возможно, что, сталкиваясь с более сильными игроками, Ленин применял другие приемы, но нужно думать, что своей фразой г-жа Алексинская хотела больше всего сказать, что в политической борьбе, как и в шахматной, у Ленина не было «корректности» и «элегантности», а лишь страсть любым способом победить, повалить, раздавить, уничтожить противника. Опровергать ее в том не приходится. По-видимому, с теми же мыслями рассматривает Алексинская и ленинскую игру в крокет. Видя, как далеко он отсылает шар ее мужа, она восклицает: «Он бьет по шару с такой свирепостью, что я содрогаюсь. Что-то злое и жестокое проступает в его лице».

У Володи Ульянова в ребяческие годы была особая страсть к разрушению и поломкам. Все дети ломают игрушки. У Ленина порча и ломание вещей далеко превышали «нормы». Он обнаружил при этом какую-то упорную, упрямую, настойчивую методичность. Чтобы без помехи со стороны старших произвести очередную поломку, он прятался где-нибудь в угол или за дверь. Однажды, передает его сестра, в день своего рождения он получил от няни Варвары Григорьевны в подарок запряженную в сани тройку лошадей из папье-маше и немедленно с нею куда-то скрылся. «Мы стали его искать и обнаружили за одной дверью. Он стоял и сосредоточенно крутил ноги лошадей, пока они не отвалились одна за другой». С годами под влиянием назиданий матери эта мания разрушения исчезла, но зато резко выступили другие черты характера: бурность, вспыльчивость, заносчивость, дерзость, нетерпеливость, шумливая подвижность.

Крайне любопытно, что бурность и шумливость удивительным образом сочетались у Владимира Ульянова со спокойным, выдержанным поведением в школе. За все время его пребывания в более чем консервативной гимназии у будущего вождя величайшей в мире революции нет ни малейшего проступка, ни малейшего нарушения требуемых правил поведения, а они были строги. Он был примернейшим учеником, образцом отменного поведения, похвального внимания и аккуратности. В так называемых кондуитных записях классных наставников, например Федорченко, можно найти следующие характеристики Владимира Ульянова: «Ученик весьма даровитый и аккуратный. Успевает во всех предметах очень хорошо. Ведет себя примерно». Или следующий год (в VII классе): «В классе очень внимателен и прилежен. Ведет себя отлично».

Заносчивый, вспыльчивый дома, он умел себя обуздывать в школе. Он обнаруживал большой конформизм. Все, что требовали от него учителя, выполнялось им с полным послушанием. «Неужели, – спросил его однажды двоюродный брат, – с тобой никогда не бывало, что ты урока не приготовил?» – «Никогда не бывало и не будет!»

В первых классах гимназии он любил гордиться, хвастаться своими успехами. Возвращаясь из школы домой, он спешил сообщить родителям о полученных им прекрасных отметках, рассказать, за что, за какие ответы они получены. Но такие отметки получались из недели в неделю. Из месяца в месяц. Из года в год. У Владимира Ульянова к высшим отметкам образовалась привычка. Постепенно сложилась твердая уверенность, что иначе и быть не может. Он непременно должен преуспевать. Всегда быть первым учеником. Для этого нужно только хотеть. Это вопрос только воли. Он уже не докладывал родителям, как и при каких обстоятельствах получил высшие отметки, а, пробегая мимо кабинета отца или встречая мать, бросал на ходу, как нечто само собою разумеющееся: «Сегодня пять по греческому, пять по истории», или: «пять по алгебре и физике».

Отец Ленина, со своей стороны, делал вид, что не замечает успехов сына. Он избегал его «захваливать», зная и без того, насколько велика самоуверенность и заносчивость Владимира. Уверенность в самом себе, в даре и способности схватывать и получать знания, в своем праве по знанию и пониманию считаться «первым из лучших» – резко проявится в дальнейшей жизни Ленина. Из его философского дневника, изданного Институтом Маркса – Энгельса – Ленина, например, следует, что, кроме него, «никто из марксистов не понял Маркса». Лишь за год до смерти, расставаясь с верою в абсолютность усвоенного им знания, как бы перефразируя слова Экклезиаста – «мудрость далека от меня», он горько заявит: «Вреднее всего было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 390).

До это его девизом было мчаться, «скорее» лететь, «на всех парах вперед». Вкусив горький плод от древа познания добра и зла, умудренный грандиозным опытом, от которого разорвется его уставший мозг, с крыльями, сильно опаленными огнем революции, Ленин в марте 1923 г., за несколько дней до сразившего его второго удара, сделает следующее наставление: «Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительному быстрому движению вперед». «Семь раз примерь, один раз отрежь». «Лучше меньше, да лучше». «Нам бы для начала достаточно настоящей буржуазной культуры» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 389, 390).

Аккуратность, огромное рвение, прилежание, внимание, с которым, как мы только что указали, он относился к своим школьным обязанностям, урокам в симбирской гимназии, останутся его чертами и в период, когда он будет диктатором России. Он совсем не ограничится одними общими приказами и директивами, а с величайшим рвением будет выполнять «свой урок», следить за работой новоскладывающегося грандиозного государственного аппарата. Ленин, можно сказать, обнаружит себя идеальным чиновником. К восьми часам утра, оставляя квартиру в Кремле, иногда лишь в дороге заканчивая утренний завтрак, он спешил в свой кабинет в Совете Народных Комиссаров. Здесь без остановки он работал до 5 часов вечера. Некий Шкундик, бывший одно время в Кремле комендантом, потом вспоминал, что Ленин, уходя из служебного кабинета к себе домой, а работа продолжалась и там, бывал так изнурен непрерывной девятичасовой работой, что иногда шатался от усталости.

Ни одно большое дело на шестой части земного шара, ныне именуемой СССР, не решалось без его указания. Все поступающие к нему во множестве рапорты, предложения, отчеты он, как добросовестный чиновник, читал с величайшим вниманием, аккуратно делая на них отметки, ставя свою резолюцию. В течение дня он писал множество записок разным начальствующим лицам и такое же множество раз по телефону вел с ними переговоры, требуя разных данных и сведений. Горбунов, сначала секретарь, а потом управляющий делами Совета Народных Комиссаров, указывает, что в работе Ленин был «требователен до чрезвычайности, с поразительной настойчивостью добивался доведения до конца даже самых мелких дел, десятки раз проверял исполнение, лично звонил по телефону, чтобы проверить получение посланного им пакета, беспощадно преследовал всякую неаккуратность, небрежность, не уставал тысячи раз указывать на нашу специфическую русскую расхлябанность, неумение работать, беспорядочность, некультурность. Доведению до конца какого-нибудь мелкого дела практического характера Владимир Ильич придавал иногда большее значение, чем десятку постановлений Совета Народных Комиссаров».

Горбунов стесняется сказать, что к постановлениям Совета Народных Комиссаров, к творчеству декретов, к созданным этими декретами ведомствам, комиссариатам – Ленин в последние годы своей жизни относился с невероятным презрением, раздражением и не стеснялся называть декреты «экскрементами». В этом отношении очень характерно его письмо своему заместителю Цурюпе, посланное 21 февраля 1922 г., которое стоит привести, несмотря на неприличие его выражений: «Главное, по-моему, перенести центр тяжести с писания декретов и приказов (глупим мы тут до идиотства) [40]на выбор людей и проверку исполнения… Все у нас потонули в паршивом бюрократическом болоте “ведомств”… Ведомства – говно, декреты – говно!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 368–269).

Брата Ленина, Александра, притягивали естественные науки. Владимир Ульянов этим совсем не интересовался. У него было отталкивание от этих наук. Любовь к ним брата он не понимал и высмеивал. А вот языками, и особенно латинским языком, очень интересовался. Интерес к нему пробудил двоюродный брат А.И. Веретенников, преподававший древние языки в симбирской гимназии. В конце концов Ленин так хорошо изучил латынь, что, будучи в шестом классе гимназии, помогал усвоить этот язык одному чувашину-учителю, желавшему поступить экстерном в университет. После смерти Ленина, когда восхищение всем, что делал Ленин, стало обязательным правилом, законом, один советский журнал, анализируя «стиль и строение речей» Ленина, нашел в них полное сходство[41] с приемами и конструкцией речи античных римских ораторов. Поверив в эту чепуху, Крупская в ее «Воспоминаниях» заявила, что после этого она вполне «поняла, почему мог увлекаться Владимир Ильич, изучая латинских писателей».

Кроме языкознания, говорят его биографы, юного Ленина привлекали история, география и литература. Он с величайшей охотой писал сочинения. По словам А.И. Елизаровой, они были «обстоятельные, тема хорошо разработана и изложена хорошим литературным языком». Директор симбирской гимназии Ф.М. Керенский (отец А.Ф. Керенского), преподававший в старшем классе словесность, «очень любил Володю, хвалил постоянно его работы и ставил ему лучшую отметку».

Похвалы, в том нет сомнения, разжигали усердие его очень самолюбивого ученика. В числе своих способностей он увидел еще одну: легко писать сочинения, умение письменным «глаголом жечь сердца людей». Именно на эту тему – строфу из «Пророка» Пушкина – Ф.М. Керенский, внушивший своим ученикам любовь к Пушкину, однажды заставил их написать сочинение. Позднее писательство, приобретая характер революционной разрушительной проповеди, превратилось у В. Ульянова в страсть, соединенную, как у всех проповедников, с верою в себя, познавшего абсолютную непреложную истину. Все события, почитавшиеся им важными, вызывали у него автоматический рефлекс – немедленно взяться за перо, писать, поучать, проповедовать. Он мог писать во всяком положении и при всех обстоятельствах. В июле 1917 года, скрываясь от ареста, он прятался несколько дней на чердаке дома рабочего Емельянова недалеко от Сестрорецка. Он писал и там в самой неудобной для этого обстановке. Он мог писать очень много, очень быстро, очень легко, и то, что он написал, стало действительно «жечь сердца людей». Но был ли у него литературный талант? Живо написана его книжка «Что делать?». Неплохо написан очерк «От какого наследства мы отказываемся?». Даже начиненному цифрами и таблицами исследованию «Развитие капитализма в России» он сумел придать какой-то читаемый вид. Однако вот что характерно: для тем, для всего, что вне политики и экономики, у него совершенно не было слов. Тут он немой. Он попробовал нам однажды рассказать о впечатлении от первой встречи с горами и с океаном, почувствовал, что этого сделать никак не может, и рассмеялся: «Это не по моему департаменту». Первым своим произведениям (1894–1902 гг.) он старался придать возможно лучшую литературную форму. Для этого он два раза переписал, отделывая, весь текст «Развития капитализма в России», два раза переделывал «Что делать?» и, оставшись им недовольным, в предисловии к книжке извинился «за громадные недостатки в литературной отделке». Позднее таких извинений он уже никогда не делал и о стиле, о литературной обработке перестал заботиться. Некоторые его вещи, особенно газетные статьи, написаны так неряшливо, таким грубым, трафаретным, бедным языком, что коробили даже больших его почитателей. «Нельзя не пожалеть, – писал Ольминский, – что наш идейный вождь так пренебрежительно относится к литературной форме и литературной обработке своих мыслей» («Вестник жизни», 1918 г., № 2).

Вид на Губернскую гимназию в Симбирске. Вторая половина XIX в.

Выдумки о ранней революционности Ленина

Для биографов Ленина крайне важно точно установить, когда, в какой обстановке, под чьим влиянием юный Ульянов начал усваивать революционные идеи, стал на дорогу, на которой началось его превращение в Ленина. Конечно, незачем останавливаться на кем-то пущенных словах, что уже в семь лет он страстно декламировал стихи о богачах и бедняках. Поищем указаний более серьезных. Некоторые биографы Ленина сообщают, что семью Ульяновых в Симбирске посещали политические ссыльные, в частности доктор Кадиан, и юный Ульянов, присутствуя при разговорах взрослых на общественные темы, стал очень рано заражаться оппозиционным духом. Такой дух в семье будто бы поддерживался и развивался его отцом. В Кокушкине, гуляя с детьми в поле, Илья Николаевич пел с ними революционные песни. Последние годы своей жизни И.Н. Ульянов в глазах начальства стал политически подозрительным человеком. В начале 80‐х годов исполнилось 25‐летие его службы; согласно установленным в Министерстве народного просвещения правилам, он мог остаться на своем посту еще пять лет. Однако его оставили только на год. Больше того: готовилось увольнение его со службы, грозившее ему «перспективой остаться с большой семьей без заработка». Оппозиционеркой, намекают биографы, была и мать Ленина: она отказалась принять звезду, которой правительство после его смерти наградило ее мужа.

При ближайшем рассмотрении вся эта серия намеков и сообщений оказывается ложной. Пропагандистское, сознательно извращающее факты Diehting[42] здесь совершенно заслоняет Wahrheit[43]. Начать с того, что политические поднадзорные семью Ульяновых не посещали. Что же касается Кадиана, привлекавшегося по обвинению в политическом преступлении в 70‐х годах к суду и оправданного, он в Симбирске, городе «штиля на суше», превратился в такую божью коровку, что говорить о революционном влиянии его на кого-либо не приходится.