Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны

Отсутствие малейших связей И.Н. Ульянова с политическими поднадзорными категорически подтверждает и А.И. Ульянова-Елизарова: «Илья Николаевич, – пишет она, – как ведавший крупным отделом народного образования не мог, конечно[44], вести знакомства с поднадзорными, если хотел удержать за собою работу, а в ней сосредоточивался главный смысл его жизни».

Нужно до непростительности исказить факты, чтобы изображать отца Ленина человеком, развивавшим в своих детях оппозиционность к предержащим властям. По словам его хорошо знавшего Делярова (члена 2‐й Госуд. думы), И.Н. Ульянов, не будучи «ретроградом и консерватором старого типа», был все же «человеком консервативного миропонимания». Он хотел не колебать самодержавный строй, а в рамках его служить народному благу. Не самодержавие, а «темнота и безграмотность деревни были, по его убеждению, главной причиной несчастья и бедности русского народа». Никогда, ни в годы студенчества, ни позднее, И.Н. Ульянов не разделял революционных идей. Из среды Пензенского дворянского института, где Ульянов начал свою педагогическую деятельность, вышли известные революционеры – Каракозов, повешенный в 1866 г. за пркушение на жизнь царя Александра II, Ишутин, Странден. Одной из задач каракозовско-ишутинской организации (что установлено на судебном процессе) было «освобождение из каторжных работ государственного преступника Чернышевского для руководства предполагавшейся революцией и для издания журнала».

Каракозов и Ишутин, будучи учениками, жили в Пензе на квартире Захарова, учителя Дворянского института. В квартире этого своего сослуживца жил потом и И.Н. Ульянов. Когда началось следствие по делу Каракозова, об этом, конечно, стало известно. Поэтому имя Ульянова, хотя он был в это время не в Пензе, а в Новгороде, упоминается в каракозовском деле, но отнюдь не в качестве лица, подозреваемого в симпатии к революции, как Захаров, еще до этого уволенный из института за «вредное политическое влияние» на учеников. Следствие твердо установило, что ни в чем подобном Ульянова обвинять нельзя. Восторженный поклонник царя Александра II, в котором он чтил освободителя крестьян и проводника реформ, И.Н. Ульянов отрицательно относился ко всяким революционным актам и теориям и с умеренной симпатией даже к оппозиционному движению, боясь, что таковое явится помехой для проведения и укрепления уже ведущихся царем реформ.

Кондаков в его книге об отце Ленина заявляет, что «на формирование педагогического мировоззрения И.Н. Ульянова несомненное влияние оказали смелые борцы за народное дело Чернышевский и Добролюбов, которые, разрешая общественно-политические вопросы, дали стройную систему педагогических идей». Крупская, узнавшая об отце Ленина как педагоге только после появления в 1925 г. сборника статей, посвященных И.Н. Ульянову, подхватывая мысль о влиянии на него Чернышевского и Добролюбова, сочла нужным это влияние представить грубейшим образом. Четырнадцать лет спустя после смерти Ленина она вздумала повторить басню о его революционности чуть ли не с детских лет, а чтобы эта басня показалась убедительной, начала уверять, что революционность Ленина была естественным результатом воспитания, которое отец давал своим детям.

«Как педагог Илья Николаевич особенно усердно читал Добролюбова». «Добролюбов покорил и честное сердце Ильи Николаевича, и это определило (sic!) работу Ильи Николаевича как директора народных училищ… и как воспитателя своего сына – Ленина и других детей, которые все стали революционерами». («Большевик», 1938 г., № 12). Без возмущения нельзя читать эту ложь, нагроможденную Крупской за год до ее смерти. Она не могла не знать хотя бы из статьи Анны Ульяновой, напечатанной еще в 1927 г., что революционного воспитания своим детям Ульянов не давал. Они стали революционерами только после его смерти и вопреки его воспитанию. Ульянов как подавляющее большинство интеллигентов его времени выписывал «Современник»[45] и статьи Чернышевского и Добролюбова, в нем помещавшиеся, конечно, читал, но влияние на него этих статей в смысле политическом равно нулю. Нулем или почти такой же величиной нужно считать и влияние на него педагогических идей Добролюбова. Зачем ему было учиться педагогике у Добролюбова, когда известно, что последний пересказывал своими словами знаменитые очерки на педагогические темы большого ученого Н.И. Пирогова, появившиеся в 1856 г. под названием «Вопросы жизни» и произведшие огромное впечатление на многих педагогов, в том числе и на Ульянова.

Биографы Ленина все с той же целью показать, что И.Н. Ульянов был политически неблагонадежным человеком, пишут, что в Симбирске «документов о слежке за семьей Ульяновых в уцелевших делах архива жандармского управления не удалось обнаружить». Пишется это намеренно двусмысленно. Слежка, мол, была, ибо Ульянов был для жандармерии человек подозрительный, на этот счет были какие-то документы, но так как уцелел не весь архив, обнаружить их не удалось. Правильнее другой вывод: Ульянов был вне каких-либо подозрений, повода к тому никогда не давал, никакой слежки за ним не было, потому о нем и не было полицейских рапортов. Если бы отец Ленина стал в глазах высшего начальства неблагонадежной личностью, ему после его смерти не была бы царским указом пожалована звезда. И пожалование в 1886 г. этого столь высокого отличия тем более знаменательно, что с 1881 г., – убийства Александра II, – правительство удушало даже самые невинные проявления оппозиционного духа во всех областях государственного управления, в том числе и в школьном деле.

Говоря, что Ульянов после 25‐летней выслуги был оставлен директором народных училищ вместо пяти лет только на год, биографы стремятся обойти молчанием вот какой факт: это распоряжение было сделано министром народного просвещения Сабуровым, слывшим в какой-то степени либеральным человеком и потому продержавшимся на своем посту только один год, но оно было немедленно отменено его заместителем, ультрареакционным министром Николаи, подтвердившим право Ульянова продолжать служить директором еще пять лет. Внимания заслуживает и другой факт. Ульянов в качестве директора народных училищ подобрал штат районных инспекторов, управлявших под его руководством школами губернии. «Как и И.Н. Ульянов, они были представителями разночинной интеллигенции, окончившими высшие учебные заведения, энергичными и идейными работниками. Они сплотились вокруг директора Ульянова в дружный коллектив, четко работавший в интересах народного просвещения». Если бы реакционеры в Министерстве народного просвещения действительно видели в Ульянове человека нежелательного в политическом отношении, то инспекторскую коллегию, воодушевлявшуюся опасными педагогическими взглядами Ульянова, правительство немедленно бы раскассировало. Этого не произошло, и именно один из «ульяновских» инспекторов – Ишерский – после смерти Ульянова был назначен на пост директора народных училищ Симбирской губернии и оставался на нем до 1908 г.

И.Н. Ульянов

Так же как И.Н. Ульянова, или еще меньше, можно заподозрить мать Ленина в какой-либо склонности к «оппозиции». Отклонение ею звезды, пожалованной покойному мужу, не является, вопреки намекам биографов, ни в малейшей степени политической демонстрацией. За жалуемые ордена нужно было платить, а после смерти мужа всегда расчетливая Мария Александровна считала подобный расход излишним, тем более что в это время она хлопотала о заслуженной ее мужем пенсии, каковая и стала ей выдаваться в размере 1200 рублей в год, сумма, на которую вплоть до середины девяностых годов могла безбедно жить целая семья.

Полностью разбивая легенду, что на детей Ульянова влияли антиправительственные взгляды их отца, его старшая дочь разъясняет, что И.Н. Ульянов, «не бывший никогда революционером», наоборот, хотел от этого духа «уберечь нас, молодежь». Он был непримиримым врагом террора. «…Помню его, – пишет А. Ульянова, – в высшей степени взволнованным по возвращении из собора, где было объявлено об убийстве Александра II и служилась панихида. Для него… царствование Александра II, особенно его начало, было светлой полосой…»[46] У той же Ульяновой можно найти объяснение и истории с пением революционных песен, которой сочинители всяких Dichtung’oв силятся придать значение неопровержимого свидетельства о революционном духе отца Ленина. И.Н. Ульянову случалось, гуляя с детьми в полях Кокушкина, затягивать «Песню Еремушки». «Песня Еремушки» Некрасова впервые появилась в сентябрьской книжке журнала «Современник» за 1859 г. Когда И.Н. Ульянов с детьми пел эту песню, могущую вызвать подъем неугодных правительству чувств? Его дочь отвечает: мне было тогда 14 лет, брату Саше – 12. Значит, то было приблизительно в 1877 или 1878 г. Ленину тогда было только 7 или 8 лет. Зная, что Володя Ульянов любил петь или, как говорила его старая няня Варвара Григорьевна, «очень уж любил кричать», можно (хотя из того, что сообщает А.И. Ульянова, этого не видно) предположить, что и он участвовал в пении с отцом. Однако даже при самой пылкой фантазии трудно допустить, что это пение имело какое-то влияние на формирование революционных взглядов у этого ребенка. И вот что важно: с 1878 г. революционное движение явно стало на путь террора. В этот год Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Трепова. И.Н. Ульянов был очень устрашен таким поворотом общественного движения. Чтобы не возбуждать у детей мысли, что он, хотя бы отдаленно, может сочувствовать революционным идеям, И.Н. Ульянов перестал петь со старшими детьми, в сущности, и такую невинную вещь, как «Песня Еремушки». Это сообщает Анна – его дочь. Партийным биографам угодно ее свидетельство извратить. С конца 70‐х годов и после убийства Александра II (1881 г.) в доме Ульяновых никаких разговоров на политические темы при детях уже не велось. Особенно избегали этого при младших детях, и при Владимире в том числе. Выражаясь, по своему обыкновению, самым топорным образом, А.И. Ульянова писала, что этим детям их отец «никакого подчеркивания в смысле общественных идеалов не делал» [47](«Пролетарская революция», 1927 год, кн. I). Это означает, что никаких оппозиционных идей Ульянов своим детям не прививал. Он считал, что честный гуманный деятельный образованный чуткий человек может быть крайне полезен для народа даже и в рамках самодержавного строя. Подобное убеждение Ульянов не изменил и тогда, когда усилилась реакция.

Убийство Александра II. Литография 1881 г.

Несмотря на его лживость, тезис о раннем пробуждении революционного духа у Владимира Ульянова сочла нужным поддержать и г-жа Арнольд, подруга его младшей сестры Оли. Она это сделала с явным намерением обратить на себя внимание как на какую-то важную свидетельницу. В 1886 г., заявила она, «Владимир Ильич и Оля всею душою ушли в общественно-политическое движение». Старшая сестра Ленина (а в ее воспоминаниях несообразностей и идеологических прикрас несравненно меньше, чем у других) по этому поводу напоминает, что Оле тогда было только 15 лет. Опровергая Арнольд, она с явной иронией называет ее слова «преувеличением». Это не преувеличение, а просто выдумка. В 80‐х годах, да и позднее, в Симбирске не было ни малейших признаков «общественно-политического движения». В несуществующее движение дети Ульяновых, да еще «всею душой», уйти никак не могли.

Рекорд уже не фантастических свидетельств о Ленине, а явной и наглой лжи побил некий Бушуев, учившийся с Лениным в гимназии. Во славу Ленина и самого себя, якобы «спутника и друга» его детских лет (что совершенно неверно!), он заявил, что Ленин в гимназии очень рано стал проявлять «живейший интерес к вопросам крестьянского и рабочего движения». Он будто бы «переносил сейчас же все волнующие его вопросы в среду сверстников, своих ближайших друзей. Повсюду, где только являлась возможность собираться на гуляниях, прогулках, в садах, а в зимнее время на катках, мы собирались своим тесным кружком, где Володя Ульянов ставил вопросы о демократии (?!), о крепостном праве, тяжелом положении рабочего класса. Все эти вопросы нами обсуждались и подвергались оживленной дискуссии».

Сие свидетельство можно прочитать в сборнике воспоминаний о Ленине, выпущенном издательством «Московский рабочий» под заглавием «Первая годовщина», появившемся в 1925 г., т. е. через год после смерти Ленина. Выдумка этого завравшегося «друга детства» Ленина была настолько очевидна, и притом так скоро разоблачена, что позднее абсолютно никто на нее не ссылался. Нет ссылки на нее и в официальной биографии Ленина, изданной Институтом Маркса – Энгельса – Ленина[48]. Раннее «освоение Лениным революционных идей» она силится доказать уже с помощью другого сорта аргументов. «Ленин, – читаем мы в ней, – рано стал задумываться над окружающей жизнью, внимательно вслушиваться в разговоры взрослых. Он много читал и уже в ранней юности прочел все (?!) лучшее, что дала революционно-демократическая публицистика России. В возрасте 14–15 лет Ленин познакомился с романом Чернышевского «Что делать?», который произвел на него сильное впечатление. Читал он также сочинения Добролюбова, Писарева и другие книги, считавшиеся в то время запрещенными. Он хорошо знал поэтов-демократов некрасовской поры. Большое влияние оказал на юного Ленина старший брат Александр, с которым он был очень дружен. Приезжая в 1885 и 1886 гг. на каникулы домой из Петербурга, где он учился на физико-математическом факультете, Александр привозил с собою «Капитал» Маркса. Ленин тогда же начал знакомиться с этим произведением»[49].

Доказательств как будто много, а когда до них дотрагиваешься, они рассыпаются. Неверно, что роман Чернышевского своим социальным содержанием произвел на 14–15‐летнего Ленина сильное впечатление. Лишь несколько лет спустя, живя в Кокушкине, он взялся по-настоящему за это произведение и под влиянием некоторых событий, о которых расскажем в свое время, стал почитать его для себя священным. В библиотеке его отца был полный комплект журнала «Современник». Будучи подростком, он иногда заглядывал в «Свисток» (приложение к «Современнику»), в котором «свистел» Добролюбов под псевдонимом Якова Хама и Конрада Лилиеншвагера. Серьезно же читать Добролюбова и Писарева (последним увлекался не он, а брат Саша и сестра Анна) Ленин стал много позднее, после окончания гимназии. А если исключить Добролюбова, Писарева, роман Чернышевского, какие же это «другие» книги, считавшиеся запрещенными, какую это «другую», да еще «всю» лучшую революционно-демократическую литературу читал юноша-Ленин? Авторы биографии ничего определенного не указывают. Вместо конкретного перечисления книг они ограничиваются общей фразой. Совершенно ясно, что они ничего не знают. Им нечего сказать. Остается ссылка на «Капитал» Маркса. Henri Guilbeaux передает в следующем виде приобщение Ленина к Марксу: «Александр познакомился с “Капиталом” Маркса и, в свою очередь, рекомендовал его Владимиру, и оба брата часто дискутировали со страстью теории Маркса»[50].

Так создаются вымыслы и рождаются легенды о 15‐летнем подростке, погруженном в изучение марксистской теории. Не Гильбо их творец. Он лишь передает слышанное им в Москве от партийных информаторов, считавших, что для возвеличения Ильича нужно признание его знакомства с Марксом в 15 лет. Дискутировать на эти темы нам нет ни малейшей надобности. Совершенно отчетливо, твердо и ясно помню, что на вопрос, когда он познакомился впервые с «Капиталом», Ленин в апреле 1904 года мне ответил: «В начале 1889 года, в январе».

Ленину в 1889 году было не 15 лет, а почти 19, разница большая. И вот, отбросив как необоснованное то, что в доказательство очень раннего формирования у Ленина революционного сознания пытаются выдвинуть его биографы, придется сказать, что в Симбирске «интереса к общественным вопросам Владимир Ильич ничем еще не проявил»[51].

Такую фразу, после всяческих зигзагов, произносят В. Алексеев и А. Швер в брошюре «Семья Ульяновых в Симбирске», изданной в 1925 году Институтом Ленина при Центральном комитете Коммунистической партии. (Этот институт позднее превратился в Институт Маркса – Энгельса – Ленина.) Заметим, они пишут: «Внешне не проявлял». Слово «внешне» мы выкинули. Оно лишнее. Оно вставлено для оправдания зигзагов авторов брошюры, хотевших хотя бы как-нибудь намекнуть, что, ничем не проявляя «внешне» интереса к общественным вопросам, юный Ленин мог «внутренне» ими интересоваться. Конечно, слова Алексеева и Швера находятся в резком противоречии с выше приведенной цитатой из биографии Ленина, изданной тем же Институтом в 1944 году, т. е. на 19 лет позднее. Ни в какой мере это не должно нас удивлять. Чем больше протекает времени со дня смерти Ленина, смерти его родных, чем меньше остается старой большевистской гвардии и людей, с ним сталкивавшихся, в какой-то мере его знавших, тем больше вносится в его биографию «поправок», добавлений, искажающих былое и безмерно затрудняющих попытку составления правдивой биографии Ленина. Это неустанно приходится повторять. Впрочем, те добавления в этой биографии, на которые мы только что указали, сущие пустяки в сравнении с другими, уже чудовищными. Например, теми, цель которых представить некоторых сотрудников Ленина в виде «негодяев, контрреволюционеров и шпионов иностранных держав».

Чтобы показать, сколь непомерно фальшива составленная партийным институтом биография Ленина, сошлемся на одного последнего свидетеля. Мы намеренно оставили его показания под самый конец. После них дискуссию по данному вопросу нужно считать действительно законченной. Это все та же старшая сестра Ленина. Брата своего, надо полагать, она знала лучше людей, получивших в 1944 году заказ изобразить, как в 1885 году пятнадцатилетний Ленин вместе с своим братом погружается в изучение «Капитала» Маркса. Вот что мы узнаем от нее.

В последних классах гимназии Ленин «был не прочь зло подтрунить над учителями» и бросить (но уже после смерти отца, при жизни его это было недопустимо) насмешливое и резкое слово о религии. В этом отношении он ровно ничем не отличался от многих других гимназистов. Восьмидесятые годы по всей России, а тем более в таком городе, как Симбирск, были эпохой мертвого затишья, политического индифферентизма, отсутствия признаков общественного движения. В то время, весьма основательно замечает Ульянова, особенно в глухой провинции, молодежь в политическом отношении «не определялась рано». Владимир был резок, задирчив, самоуверен, «он был, так сказать, в периоде сбрасывания авторитетов». Однако вне «отрицательного отношения, главным образом к гимназии» – это сбрасывание авторитетов далеко не шло. Никаких определенных убеждений его сестра у него не видела. Вопреки тому, что выдумал Бушуев, у него, как и у его товарищей по гимназии, совершенно отсутствовал интерес к общественным и политическим вопросам. Присутствие этого интереса, замечает А. Ульянова, обнаружилось бы в «наших разговорах», он стал бы «меня расспрашивать о питерской жизни с этой стороны», но Владимир этого не делал. Приезжая из Петербурга на побывку домой, Александр привозил с собою много книг по общественно-политическим вопросам. Владимир Ульянов в них не заглядывал. Даже в руки не брал. Это его совсем не интересовало.

«Я помню, – пишет его сестра, – мы отмечали оба с Сашей, удивляясь этому, что Володя может по нескольку раз перечитывать Тургенева. Лежит, бывало, на своей койке и читает и перечитывает снова[52], и это в те месяцы, когда он жил в одной комнате с Сашей, усердно сидевшим за Марксом и другой политическо-экономической литературой, которой была тесно заставлена книжная полка под его столом».

Где это напечатано? В статье А.И. Ульяновой в журнале коммунистической партии «Пролетарская революция», № 2–3 за 1927 год, с. 287. Что остается от сказки о 15‐летнем подростке Ленине, погруженном вместе с братом в изучение «Капитала»? Ничего. Все же на каноны это никакого влияния не имеет. Невзирая ни на что, казенные биографы в 1944 году будут по-прежнему настаивать на том, чего не было, и Кондаков в 1948 году в книге об отце Ленина будет заявлять, что И.Н. Ульянов видел «влияние Александра на Владимира, который не расставался с ним в каникулярное время и читал с ним “Капитал” Маркса» (стр. 199). В большом и малом ложь в Советской России при нынешних правителях непоборима; ложь о Ленине есть лишь маленькая частица той ужасной лжи, которой, как раком, отравлен весь общественный организм СССР.

В истории с изучением юным Лениным Маркса очень любопытна поправка, внесенная в нее А.И. Ульяновой. Заявив, что Александр привозил из Петербурга «Капитал», она идет потом на попятную и говорит, что брат привозил в 1885 году много книг по политической экономии, а был ли среди них «Капитал» – на этом она настаивать не будет, этого «не могу сказать точно относительно “Капитала”». Но если «Капитал» Александр не привозил, на чем же тогда покоится заявление биографов, что Владимир начал его изучать? Для лжи нет преград. Она немедленно находит выход. «Капитала» на русском языке в руках Владимира не было, но будто бы откуда-то в его руки попал «Капитал» в подлиннике на немецком языке, и «если верить воспоминаниям одного (кого?) из товарищей Володи, они начали вдвоем его переводить». А.И. Ульянова, конечно, в это не верит и замечает: «Где же было зеленым гимназистам выполнить такое предприятие». Явно расходясь с партийными биографами, она заявляет, что «читать Маркса Володя начал уже в 1888–1889 гг. в Казани». Да, в Казани, но не в 1888 году. «Капитал» впервые попал в руки Ленина в январе 1889 года. Конечно, для последующих событий эта дата особо важного значения не имеет, и все-таки, если хотят устанавливать биографию Ленина, базируясь на фактах, а не на вымыслах, указанная дата столь же важна, как, например, и указание, что Ленин родился в 1870 году, а не в 1866 году.

В тесной связи с вопросом, что читал Владимир Ульянов и что его в то время не интересовало, – придется снова вернуться к Тургеневу и остановиться на отношении к нему Вл. Ульянова. Персианинов, товарищ Ленина по гимназии, одно время живший пансионером в семье Ульяновых, вспоминал, что он с Володей читал «Анну Каренину» осенью 1883 года, Ленину было тогда 13 с половиной лет. Года через два им была прочитана «Война и мир». Конечно, он читал, кроме того, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова и других авторов, все-таки каких-либо больших знаний литературы у него не было. Летом, посвящая все время удовольствиям и отдыху, он не брал в руки ни одной книги, а зимою тщательное выполнение уроков с бесповоротным намерением быть в гимназии непременно первым учеником не оставляло ему много свободного времени для чтения. Его знание литературы, по всей видимости, не выходило за узкие пределы гимназического курса. Исключение составлял Тургенев. Его он действительно знал неизмеримо более, чем это требовалось в гимназии. Никто не говорил, что он читал и перечитывал, например, Гоголя или Льва Толстого, тогда как Тургенева, начав читать с 12–13 лет («Записки охотника», возможно, даже раньше), он не переставал читать и перечитывать все последующие годы. Это совершенно необычное, настойчивое чтение Тургенева имело ли какое-нибудь влияние на духовную формацию Владимира Ульянова? Да или нет? Ни один его биограф этого вопроса не поставил. Все, ни минуты не останавливаясь, прошли мимо него. Вопрос же крайне интересен. Попытка проанализировать его может дать понимание очень многого – подтвердить отсутствие интереса у Владимира к общественным вопросам, расхождение с ним на этой почве брата Александра и особо тяжелые переживания, испытанные Владимиром после смерти Александра.

Максим Горький на предложенный ему однажды нами вопрос: как мог бы он объяснить, что Ленин питал такой большой интерес к Тургеневу, дал следующий ответ. Ленин был типичным русским интеллигентом, и такими же типичными русскими интеллигентами были и главные, наиболее видные персонажи Тургенева. Отсюда у него к ним сочувственное любопытство, как к «экземплярам одной и той же культурной природы». С другой стороны, Ленин обладал совершенно «нерусской чертой» – изумительной силою воли, и этим натура его глубоко отличалась от безвольной психической организации большинства типов Тургенева и резко от них отталкивалась. Подобного притяжения и одновременно отталкивания, симпатии и антипатии Ленин не ощущал совсем или не с такою силою, читая других писателей, и это объясняет, по мнению Горького, особый интерес Ленина к Тургеневу. Объяснение интересное, но обоснованно ли оно? Во-первых, не все видные фигуры Тургенева без воли. Базаров и Инсаров – люди с волей. Во-вторых, если допустить, что Горький прав, его рассуждение можно отнести к Ленину, а не к юноше Владимиру Ульянову. Иначе нужно предположить, что особый интерес, который Владимир Ульянов проявлял к персонажам Тургенева, вызывался каким-то смутным, но острейшим предчувствием, что с некоторыми «экземплярами этой культурной породы» потом, когда он станет Лениным, ему придется вести беспощадную политическую борьбу.