Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны

Оставив объяснение Горького, подойдем к вопросу с другой стороны. Тургенев, подводя итог своей литературной деятельности за 21 год, т. е. с 1855 года (когда был написан роман «Рудин», затем «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым») по 1876 год (создание «Нови»), писал, что он стремился – «насколько хватало сил и умения, добросовестно и беспристрастно изобразить и воплотить в подлежащие типы и то, что Шекспир называет the body and pressure of time (самый образ и давление времени), и ту быстро изменявшуюся физиономию русских людей культурного слоя, который преимущественно служил предметом моих наблюдений».

Свою галерею типов этот замечательный писатель представил с редкой проницательностью, добросовестностью и объективностью. Он не виноват, что некоторые «образцы» людей, считавших себя призванными играть большую общественную роль и переустроить Россию, им показаны – одни фигурами симпатичными, но жалкими, другие – трагически беспомощными, третьи – не заслуживающими ни симпатии, ни малейшего уважения. Тургенев их не выдумал. Он нашел их в русской жизни и на них указал. Никакого «пасквиля» на общественное движение, на революцию он, конечно, не писал, но столь же несомненно, что он не мог вызвать к ней и энтузиазма. Тургеневу по складу его убеждений, характеру художественного таланта было чуждо служение «нас возвышающему обману», тем более – роль «буревестника» или трубача революции. В этом смысле он не был engagé[53]. Отношение радикальной, революционной интеллигенции к Тургеневу было сложным и двойственным: он притягивал к себе, но и отшатывал. Она чувствовала у Тургенева симпатию к ней и ее идеям, однако видела, что люди, которых он описывает, эту симпатию способны заглушить и уничтожить. После смерти Тургенева в издании «Народной воли»[54] (25 сен. 1883 г.) была помещена статья, превосходно резюмирующая отношение Тургенева к революционной интеллигенции и ее отношение к нему. Статья осталась неизвестной не только широкой публике, но даже иным историкам русской литературы, авторам монографий о Тургеневе. Ее полезно здесь воспроизвести, она поможет выяснить, в каком направлении Тургенев влиял на Владимира Ульянова.

Владимир Ульянов – гимназист старших классов

«Мы можем громко сказать, кто был Тургенев для нас и для нашего дела. Барин по рождению, аристократ по воспитанию и характеру, “постепеновец” по убеждениям, Тургенев, быть может, бессознательно для самого себя своим чутким и любящим сердцем сочувствовал и даже служил русской революции. Не за красоту слога, не за поэтические и живые описания картин природы, наконец, не за правдивые и неподражаемо талантливые изображения характеров вообще – так страстно любит Тургенева лучшая часть нашей молодежи, а за то, что Тургенев был честным провозвестником идеалов целого ряда молодых поколений, певцом их беспримерного, чисто русского, идеализма, изобразителем их внутренних мук и душевной борьбы, – то страшных сомнений, то беззаветной готовности на жертву. Образы Рудина, Инсарова, Елены, Базарова, Нежданова и Маркелова – не только живые и выхваченные из жизни образы, но, как ни странным покажется это с первого взгляда, – это типы, которым подражала молодежь и которые сами создавали жизнь. Борцов за освобождение родного народа еще не было на Руси, когда Тургенев нарисовал своего Инсарова. По базаровскому типу воспиталось целое поколение так называемых нигилистов, бывших в свое время необходимой стадией в развитии русской революции. Без преувеличения можно сказать, что многие герои Тургенева имеют историческое значение[55]. Глубокое чувство сердечной боли, проникающее “Новь” и замаскированное местами тонкой иронией, не уменьшает нашей любви к Тургеневу. Мы ведь знаем, что эта ирония не ирония нововременского или катковского лагеря[56], а сердца, любившего и болевшего за молодежь. Да к тому же не с подобной же ли иронией относимся теперь сами мы к движению семидесятых годов, в котором, несмотря на его несомненную искренность, страстность и героическую самоотверженность, действительно было много наивного. Господами Стасюлевичами, Я. Полонскими и Кº, якобы друзьями покойного, опубликованы как письменные, так и устные мнения И.С. Тургенева о русской революции, в которую он будто бы не верил и которой не служил. Но мы и не утверждаем, что он верил. Нет, он сомневался в ее близости и осуществимости путем геройских схваток с правительством: быть может, он даже не желал ее и был искренним постепеновцем – это для нас безразлично. Для нас важно, что он служил русской революции сердечным смыслом своих произведений, что он любил революционную молодежь, признавал ее “святой” и самоотверженной…» Катков с нами согласен. Согласно и правительство, разославшее 17 сентября всем петербургским редакциям циркуляры следующего содержания: «Не сообщать решительно ничего о полицейских распоряжениях, предпринимаемых по случаю погребения И.С. Тургенева, ограничиваясь сообщением лишь тех сведений по этому предмету, которые будут опубликованы в официальных изданиях».

Итак, авторы из «Народной воли» с величайшей симпатией говорят о Тургеневе как изобразителе революционной интеллигенции, ее внутренних мук, душевной борьбы, беззаветной готовности жертвовать собою. Но для них столь же ясно, что он относился с «иронией» к революции и ее участникам, не веря в возможность революции и ее не желая. Даже признавая, что в революции есть ее воодушевляющий «беспримерный чисто русский идеализм», Тургенев все-таки самым решительным образом был против революции. Мы утверждаем, что, когда Владимир Ульянов «читал и перечитывал» Тургенева, именно вот эта «против революции» сторона произведений Тургенева и имела на него большое влияние. Проверяя предположение, бросим взгляд на романы Тургенева, постоянно «перечитывавшиеся» Ульяновым.

Оставим «Дворянское гнездо», о нем уже говорилось. Относительно «Накануне», восторженно принимавшегося революционной интеллигенцией, нужно сказать, что до 1888 года (исключения Владимира Ульянова из Казанского университета и высылки в Кокушкино) эта вещь в Симбирске совершенно не привлекала его внимания. Об этом сам Ленин говорил Воровскому. Она «ударила его как молния» только в 1888 году, когда он стал читать «Накануне» «серьезно» с комментариями Добролюбова[57]. До этого времени, пояснил Ленин, я относился к «Накануне» чисто ребячески. То обстоятельство, что главное лицо романа Инсаров – болгарин, уроженец какой-то маленькой неинтересной захолустной страны, а не русский, не француз, не немец или англичанин, словом, не уроженец «великой страны», люди которой могут быть взяты как пример – делало для меня «Накануне» и менее интересным, и менее поучительным, чем другие романы Тургенева – «Рудин», «Новь», «Дым». Малое внимание к «Накануне» возможно объяснить и таким фактом. Во время войны России с Турцией за освобождение балканских славян – тогда мне было семь лет – моя нянька, у которой родственники были взяты на войну и некоторые из них там убиты, постоянно с плачем говорила: «Русская кровь зря льется из-за каких-то нам чужих проклятых болгар. На что они нам, у нас самих забот по горло». Не исключено, что такое внушение няньки, с которым, насколько помню, совпадало отношение к этой войне и моих родителей, как-то влезло в меня и, держась бессознательно, надолго убило интерес «к болгарину» из «Накануне».

И.С. Тургенев. Художник А.А. Харламов

Объяснение Ленина мне кажется искусственным. Здесь Ленин, видимо, скрытничал. Не проще ли признать, что «Накануне» потому и было от него далеко, что до лета 1887 года он не испытывал ни малейшего интереса к общественной, а тем более революционной деятельности?

Нет никаких и ни с какой стороны указаний, чтобы судить, как Владимир Ульянов относился к третьему роману Тургенева – «Отцы и дети». Его брату Александру, поглощенному естественными науками, возившемуся с козявками, червями, лягушками, был, конечно, очень по душе тургеневский Базаров, ловивший для своих опытов лягушек, разных насекомых и даже нашедший «редкий экземпляр водяного жука – dijtiscus marginatus». Но то, что в естественнике Базарове должно было нравиться Александру Ульянову, хотя он не мог согласиться с Базаровым (Писарев его в том же не убедил), что произведения Пушкина «ерунда» и «Рафаэль гроша медного не стоит», возможно, Владимира Ульянова как раз и отталкивало. Он не любил естественных наук. Эксперименты же, практикуемые его братом, и главная область, которой тот интересовался, – препарирование лягушек, коллекция разных видов червей, возня и наблюдение над ними, у Владимира вызывали отвращение. На этот счет у нас есть прямое свидетельство самого Ленина. Когда дети Ульяновы были маленькими, родители им запрещали кататься в Симбирске по Свияге на лодке без старших, обычно без Александра, на четыре года старше Владимира. Младший Ульянов, Дмитрий, с большим удовольствием усаживался в лодку с Александром. Владимир же, несмотря на желание покататься, от этого часто отказывался. Он знал, что в каждой такой прогулке Александр начнет непереносимые для Владимира розыски разных гадких обитателей воды. Ленин говорил, что он никогда не пробовал ловить рыбу удочкой, так как для этого нужно было насаживать червя на крючок, а к червям у него было отвращение, почти идиосинкразия[58].

Исключив три перечисленные романа Тургенева, останутся «Дым», «Новь», «Рудин». Конечно, нельзя сказать, что только их «читал и перечитывал» Владимир Ульянов, но несомненно, что он их читал много раз, очень внимательно и усердно. Об этом неоспоримо говорит тот факт, что и через два десятка лет (его товарищи этого не замечали) он часто пользовался словами и образами именно из этих романов. Характеристику, например, Ворошилова из «Дыма» знал почти дословно.

На какие мысли могли его толкнуть эти романы? В «Дыме», разумеется, привлекали внимание не только любовные отношения Ирины и Литвинова. Из романа нельзя вычеркнуть фигуры Губарева, Суханчиковой, Ворошилова и других. Все они воображают себя людьми передовыми, говорят о революции, будущности России, Лассале, ассоциациях, артелях, общине, положении крестьян, о пролетариате, национальностям и т. д. Однако эта «авангардная» публика такова, что, кроме презрения и насмешки, ничего другого вызвать не может. «Глава и наставник» этих общественных деятелей – Губарев. Он «славянофил, и демократ, и социалист». Он «всему матка», «первенствующее лицо», от «него ждут указаний». Ему излагают свои сомнения, повергают их на его суд, на что Губарев отвечает «мычанием, подергиванием бороды, вращением глаз или отрывочными незначительными словами, которые тотчас же подхватывались на лету, как изречения самой высокой мудрости». Убеждения Губарева самые «благороднейшие», а когда на почтовой станции ему нескоро подают лошадей – от губаревского «демократизма и социализма» ничего не остается и Губарев кричит: «Мужичье поганое! Бить их надо, по мордам бить, вот какую им свободу – в зубы».

«Дым» Тургенева с включенными в него едкими речами Потугина дает злую карикатуру на не выдуманный, а несомненно существовавший в России особый слой людей, прикасавшийся к революции и даже каким-то боком в нее входивший. Для Тургенева эти люди – «дым, дым и больше ничего». Какие мысли у 15–16‐летнего Владимира Ульянова могло пробудить чтение этого романа? Конечно, не вкус к общественной деятельности. «Дым» мог его только притупить. Фигуры «Дыма», в частности Суханчикова и особенно Ворошилов, навсегда вошли в его память как типы, заслуживающие крайнего презрения. Кличка «Ворошилов» в его глазах сделалась сильнейшим оскорблением, и мы знаем, сколь часто в своих сочинениях Ленин наклеивал ее на своих противников.

Возьмем другой роман, «Новь». Нежданов, Марианна, Маркелов, дети дворянских гнезд, идут в народ. Они убеждены, что их долг – быть в рядах угнетенного, несчастного, страждущего крестьянства. Марианна хочет «опроститься», носить крестьянские платья, ходить босиком, «пожертвовать собою», служить народу, слиться с ним. Тургенев ничего не выдумывает. В 70‐х годах сотни таких идеалисток Марианн пошли «в народ». Нежданов и Маркелов думают, что в русской жизни налицо все условия для социальной революции. Несколькими речами, зажигательными возгласами – «за свободу, вперед!» – они надеются поднять крестьянство на восстание. Здесь нет никакой выдумки. Вроде этого рассуждал не один только Бакунин. Встреча пропагандистов с народом оказалась плачевной. Кое-кого, например Маркелова, крестьяне, предварительно выпив с ним водки, связывают и передают полиции. Разочарованный в результатах пропаганды Нежданов кончает самоубийством:

«Вот уже две недели, – пишет он другу, – как “я хожу” в народ, и, ей-ей, ничего глупее и представить себе нельзя». «Да, наш народ спит, но, сдается, если что его разбудит, это будет не то, что мы думаем».

Замечание умное.

Разочарован и арестованный крестьянами Маркелов, но после неудачи его пропаганды у него рождаются особые мысли: «Не так я принялся. Надо было просто командовать, а если бы кто воспрепятствовал, стал упираться, пулю ему в лоб. Тут разбирать нечего. Кто не с нами, тот права жить не имеет»[59].

Какие выводы из «Нови» мог делать в Симбирске «юноша с калмыцкими скулами и глазками», как в своем памфлете Чириков называет Владимира Ульянова? Какие у Ульянова мысли будут позднее – мы знаем. В 1919 году он скажет лишь немного измененными словами тургеневского Маркелова: «Ты за кого? За революцию или против? Ежели против – к стенке». В Симбирске он, конечно, так еще не рассуждал. Подобная мысль юному Ленину была абсолютно чужда. Печальная картина попытки делать революцию, нарисованная «Новью», могла лишь укреплять во Владимире Ульянове его равнодушие к общественным вопросам. Почти с уверенностью можно сказать, что из «Нови» он вместе с Неждановым делал вывод, что «ей-ей, ничего глупее этого хождения в народ и представить себе нельзя». В этом он сильно расходился с своим братом Александром. Тот, по свидетельству А.И. Ульяновой, относился очень отрицательно к выводу Нежданова.

Обратимся к третьему роману – «Рудин», заметив мимоходом, что герои его – типы не только 40‐х и 50‐х годов. Черты Рудина можно было и позднее, в течение многих десятилетий, наблюдать у русской интеллигенции всех политических оттенков. Рудиных было много и в 1917–1918 гг. Плеханов, весьма не любивший Ламартина, называл их «ламартинками». Главные помыслы тургеневского Рудина обращены к будущему. Он умеет и любит со страстью говорить о будущности человечества, высоких идеалах, правде и пр. Его слушают с восторгом, у слушателей пылают щеки, бьется сердце. Но это «слова, слова, а дела не было». У Рудина много блеска и большой внешней убежденности и нет глубокого, настоящего знания. Приобретение большого знания требует от человека больших усилий, а Рудин ленив. У него лишь легко приобретенные красиво звенящие абстрактные формулы, при столкновении с жизнью оказывающиеся пустыми. Тургенев особенно упрекает Рудина за то, что тот своей страны не знает. «Строить он никогда не умел». Строить значит преодолевать препятствия, а на это у Рудина нет воли. Пред препятствием он теряется: «В нем натуры, крови нет». Его, «как китайского болванчика, постоянно перевешивала голова». В минуту самоанализа он признает: «Природа мне много дала, но я умру, не сделав ничего достойного сил моих, не оставив за собою никакого благотворного следа». Тот же тип Рудина одновременно с Тургеневым Некрасов очертил в лице Агарина в поэме «Саша»:

Любит он сильно, сильней ненавидит,А доведись – комара не обидит…Ныне не знает, что завтра сожнет,Только наверное сеять пойдет.Это в простом переводе выходит,Что в разговорах он время проводит.

Ничего не сделав прочного и полезного в России, Рудин каким-то образом и неизвестно почему оказывается за границей и в июльские дни 1848 года погибает от пули на баррикадах в Париже. Никто даже не знает, кто он, откуда. Да и сам Рудин, вероятно, не смог бы убедительно объяснить, почему он здесь? Фигура Рудина, разумеется, не могла внушить к себе уважения самоуверенному, заносчивому, дерзкому и волевому юноше Владимиру Ульянову. А отсутствие уважения к тем, кто, как Рудин, представлял «общественное дело», даже сражался за него на баррикаде, должно было укреплять у Владимира Ульянова мысль, что вообще все это дело, т. е. в том числе и хождение в народ Марианны и Нежданова, – глупость, дым или «гиль»[60], как тогда любил говорить юный Ульянов.

Казенные биографы, как мы уже видели, лгали, выдумывали сказки, силясь для прославления Ленина доказать революционность его с ранних лет. Никакого интереса к общественным вопросам он не проявлял, никаких следов политических убеждений не имел и книгами социально-политического содержания, имевшимися у брата, не интересовался. Пробудить у него интерес к общественным вопросам тургеневские Рудины, Неждановы, Губаревы, Ворошиловы ни в коей мере не могли. Отсутствие у Тургенева, которого он так усердно читал, веры в революцию, его ироническое и подчас жалостливое, скептическое отношение к ее участникам, совпадая с общественным индифферентизмом Владимира Ульянова, лишь укрепляло в последнем убеждение, что это дело действительно «дым» и «гиль». И если бы не случилось одно событие – Владимир Ульянов, вероятно, никогда бы не стал Лениным. Какое это событие? Покушение на царя Александра III[61], участие в нем брата Александра, казнь брата. На все, что с этим связано, нужно обратить максимальное внимание. Тут мы у истоков формирования той исторической личности, которая, проклинаемая одними и воодушевляя других, наложила на весь мир свою печать.

Брат Ленина – А. Ульянов

Брат Ленина – Александр, Саша, как его звали в семье, окончив гимназию с золотой медалью, осенью 1883 г. поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета. Еще в гимназии он погрузился в самое серьезное изучение естественных наук, в частности зоологии. При его огромных способностях, влюбленности в науку, трудолюбии, знании трех языков, позволявших ему следить за иностранной литературой, все говорило за то, что этот выдающийся молодой человек мог стать крупным ученым. В возрасте 19 лет во время летних каникул в Кокушкине он написал солидную работу об «органах сегмантерных и половых пресноводных annulala (кольчатых червей)». Его отец, скоропостижно умерший в январе 1886 г., не дожил двадцати пяти дней, чтобы узнать, что Саша, на которого именно как на будущего ученого он возлагал большие надежды, будет за эту работу награжден золотой медалью Советом Петербургского университета.

Ни в 1883, ни в 1884 г., ни в 1885 г. Александр не принимал участия в студенческих политических кружках. Он относился к ним даже отрицательно. «Болтают много, а учатся мало. В революционные организации не вступаю потому, что не решил многих вопросов, касающихся лично меня, и, что еще важнее, вопросов социальных. Больно уж сложны социальные явления. Ведь если естественные науки только теперь вступают в ту фазу своего развития, когда становятся науками, то что же представляют собою социальные науки? Я предполагаю, конечно, научное решение. Иное не имеет никакого значения. Смешно, более того, безнравственно профану в медицине лечить больных, еще более смешно и безнравственно лечить социальные беды, не понимая их причин».

Ясного, а тем более научного решения социальных проблем не имел в это время не один только Александр Ульянов. Все, что было так ясно еще совсем недавно, теперь раздиралось противоречиями, сомнениями. Прежний лозунг гласил: «Иди в народ!» И в семидесятые годы сотни молодежи, среди которой преобладали дети дворян, двинулись в народ. «Движение это, – как писал Кравчинский, – едва ли можно назвать политическим. Оно было скорее каким-то крестовым походом, отличаясь заразительным и всепоглощающим характером религиозных движений. Люди стремились не только к достижению определенных практических целей, но вместе с тем к удовлетворению глубокой потребности личного нравственного очищения. Тип пропагандиста 70‐х годов принадлежал к тем, которые выдвигаются скорее религиозным, чем революционным движением. Социализм был его верою; народ – его божеством». На хождение интеллигенции в народ правительство ответило арестами, тюрьмами, ссылками в Сибирь. И тогда встал вопрос – как отвечать на репрессии правительства и возможна ли какая-либо деятельность среди народа, пока существует деспотическое правительство?

Но велико было смятение в народнических, революционных кругах, когда беспощадную критику их идеологического святая святых они услышали от своих же, от тех, которые еще вчера разделяли их воззрения. Эту критику повела в начале 80‐х годов группа эмигрантов, возглавленная Плехановым, сменившая народничество на марксизм. Написанные в 1883 и 1884 гг. произведения Плеханова «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия»[62] колебали основные взгляды народнической идеологии.

Товарищ Александра Ульянова, Говорухин, вспоминая это время, говорил, что «Наши разногласия» Плеханова произвели громадное впечатление на радикальную молодежь. «Их читали и перечитывали, читали в кружках и в одиночку. Явились ярые сторонники социал-демократизма и ярые противники его». Однако большинство в растерянности не могло дать себе твердого ответа – верны ли воззрения Плеханова? Для Александра Ульянова все эти вопросы были совершенно новы. Впервые он с ними столкнулся, приехав в Петербург. В гимназии, увлекаясь Писаревым и в этом отношении крепко поддерживаемый отцом, он твердо усвоил его девиз: «В человечестве главное зло – невежество, и против этого зла только одно лекарство – наука, но это лекарство надо принимать не гомеопатическими дозами, а ведрами и сороковыми бочками». Саша своим товарищам все время говорил, что не будет участвовать в революционном движении, пока для себя научно не решит выдвигаемые этим движением проблемы. До сих пор одной из любимейших им книг была «Что делать?» Чернышевского. Она дала ему представление о справедливом общественном социалистическом строе, способствовать появлению которого, по глубоко вкоренившемуся в него убеждению, – «долг» каждого морально развитого человека. Из вставшей перед ним сложности социально-экономических проблем вытекало ясно, что одной этой книгой они не решаются. Лекарство – науку – нужно принимать не гомеопатическими дозами, нужно обширное знание. Проштудировав «Наши разногласия» Плеханова, он принимается за «Капитал» Маркса, читает всякие курсы политической экономии, достает книги по социальным вопросам на немецком и французском языках.

Январь 1886 г. принес Саше Ульянову огромное горе: 12‐го числа скоропостижно умер отец. Вследствие медлительности транспорта того времени Саше не удалось быть на похоронах отца. Эту смерть он переживал столь мучительно, впадал в такую безутешную тоску и грусть, что его сестра Анна, бывшая в это время студенткой женских курсов в Петербурге, опасалась, как бы он не кончил самоубийством. Горе свое Саша хотел подавить усиленным умственным трудом. Работая в университете, подготовляя магистерскую диссертацию, он, кроме того, с головою уходит в изучение социальных и политических вопросов. К этому времени – т. е. к началу 1886 г. – относится его сближение с тремя студентами – Лукашевичем, Говорухиным, Шевыревым. Первый считал себя марксистом. На допросах после ареста он показал, что «труды Маркса, Энгельса, Лассаля, Плеханова указали ему путь к исканию истины». Но, в отличие от Плеханова, Лукашевич придавал громадное значение террористической борьбе «Народной воли»[63] и убежденно отстаивал «существование террора как роковую необходимость, как стихийное явление, до тех пор, пока будут в полном разладе политика правительства и убеждение передовой части русской интеллигенции». Приблизительно тех же воззрений, соединения, вероятно, примитивного марксизма с терроризмом, придерживался и Говорухин. Что касается третьего студента, с которым сближается Ульянов, – Шевырева, для него вопросы теории и доктрины не имели значения. С ранних лет, еще с гимназической скамьи, он проникся чувством ненависти к самодержавному строю. Этого ему достаточно. Терроризм у него в крови. Неутомимый и ловкий организатор, он стремится в университете создать тайные кружки. В кружках он хочет вербовать подходящий элемент для настоящего дела, а это, по его мнению, только террор.

Тройка, встречаясь с Ульяновым, часто указывала ему, что его отказ от вступления в революционное движение, пока «научно» не решен весь цикл социально-экономических проблем, не может почитаться обоснованным. Они говорили, что фактически это является примирением с действительностью. Лукашевич, Говорухин, Шевырев хотели переубедить Сашу, понимая, что его помощь революционному движению была бы очень ценной, что их двадцатилетний товарищ – большая сила и личность недюжинная. У него дар быстро, литературно писать и излагать свои мысли, знание иностранных языков, блестящие научные способности, признанные самим Советом университета. У него знание химии, и оно, как увидим, будет утилизировано. Кроме того, он превосходный товарищ, на которого всегда, без колебаний, можно положиться. «В отношении к товарищам, – характеризовал его Говорухин, – он был редкий человек. Он равно уважал и собственное достоинство, и достоинство других. Это была натура нравственно-деликатная. Он избегал всяких резкостей, да был к ним и неспособен. Никогда я не видел его беззаботно веселым, вечно он был задумчив и грустен. Он любил театр, понимал поэзию, особенно любил музыку, и когда слушал ее, становился еще грустнее и задумчивее».