Полная версия
Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны
Несколько строк из этой статьи, не критических, а восхваляющих Ленина, приводятся в книге Ю.З. Полевого «Зарождение марксизма в России». Однако ссылка на Водовозова, как и некоторые цитаты Полевого из моей книги о Ленине, вызвали окрик на страницах «Правды». Коллектив из «кандидатов исторических, общественных и философских наук» в лице В. Самедова, Л. Ширикова, С. Щепрова с негодованием отмечает, что Полевой «отдает дань белоэмигрантской литературе, изрядно цитирует явных врагов ленинизма. Поразительно, что Полевой обращается к подобным писаниям не столько ради полемики, сколько ради источника, черпает из них фактический материал. Даже характеризуя первые шаги революционной деятельности В.И. Ленина, автор не обходится без выдержек и ссылок на воспоминания и «труды» либерала В. Водовозова и меньшевика Н. Валентинова, против которых, как известно, В.И. Ленин вел длительную идейно-политическую борьбу» («Правда», № 17, июля 1960 г.).
Ясно, что черпать фактический материал из эмигрантской литературы запрещается.
Скоро после первых посещений Водовозовым семьи Ульяновых обнаружилось, что близко сойтись с Владимиром Ильичем он ни в коем случае не может. Водовозова возмущала невыносимая полемическая грубость Ульянова, его безграничная самоуверенность, его самомнение, разжигаемое тем, что (уже тогда!) в семье его считали «гением», а окружающие его единомышленники-марксисты видели в нем «непререкаемый авторитет». Отталкивала Водовозова и допустимость Вл. Ульяновым всяких средств, лишь бы они вели к цели. Их споры и столкновения достигли крайней остроты вот по какому поводу. В 1891—92 г. неурожай, повлекший голод, охватил восточную часть России. Голодные крестьяне бежали из деревень, в Самаре ходили из дома в дом, прося хлеба и работы. Нужда была огромная. Помощь требовалась немедленная. Правительство организовывало (очень плохо) разные общественные работы для голодающих, и на помощь им считали своим долгом прийти все, в ком билась хотя бы маленькая частица сердца, способного откликнуться на великое бедствие. Был организован т. н. общественный комитет помощи, на собранные средства устраивающий столовые для голодающих. Подавляющая часть самарской интеллигенции приняла участие в этом комитете. Но Владимир Ульянов в отношении к нему занял самую враждебную позицию. Он был против какого-либо участия интеллигенции и своих знакомых в кормлении голодающих. Он подвергал общественный комитет помощи яростной критике. Он желал, чтобы комитет поскорее развалился, чтоб из него вышли все люди радикального направления. Что за сорт идей руководил Лениным в этой, с моральной точки зрения, совершенно непонятной кампании? Они ясно изложены в цитированной статье В.В. Водовозова. В качестве члена общественного комитета ему приходилось много раз против них выступать.
«Голод, говорил Ульянов, есть прямой результат определенного социального строя и, пока существует этот строй, голодовки неизбежны. Уничтожить их можно, лишь уничтожив этот строй. Будучи в этом смысле неизбежным, голод в настоящее время играет роль прогрессивного фактора[12]. Разрушая крестьянское хозяйство, выбрасывая мужика из деревни в город, голод создает пролетариат и содействует индустриализации края, а это явление прогрессивного порядка. Но голод может явиться прогрессивным фактором не только в области экономической. Он заставляет мужика задуматься над основами капиталистического строя, разбивает веру в царя и царизм и, следовательно, облегчает победу революции».
С иронией говоря о желании «так называемого общества» «подкормить» голодающих, Вл. Ульянов твердил, что «это общество есть плоть от плоти, кровь от крови буржуазного общества. В какие бы социалистические мантии оно ни рядилось, в какие бы цвета оно ни окрашивалось, оно не в силах отвлечься от интересов буржуазного общества в целом. Голод грозит потрясениями, может быть, гибелью этому строю. Поэтому стремление смягчить последствия голода вполне естественны. По существу это стремление ослабить неизбежные грядущие потрясения, спасти основы буржуазного строя, а следовательно, и самого себя. Психологически же все разговоры о кормлении голодающих суть выражение обычного слащавого сентиментализма, свойственного нашей интеллигенции».
Самарский марксизм Ленина, усваиваемый, к ужасу Водовозова, его юным братом и 13‐летней сестрой Марией, давал о себе знать как система убеждений поистине страшных. С точки зрения этого марксизма, кормление голодающих есть акт экономически реакционный, ибо препятствует ускоренной индустриализации, необходимой предпосылкой которой является превращение в пролетариев разоряемых голодом крестьян. Кормление голодных в то же время акт политически реакционный, так как оно не разжигает, а может умерять бунтовские антиправительственные чувства. Кормление всякими радетелями голодающих вместе с тем акт, в сущности, безнравственный, – те, кто стоят за такое кормление, руководятся скрытой мыслью спасти гнусное буржуазное общество, а вместе с ним и собственную шкуру. Справедливость требует сказать, что идеи самарского марксизма Ленина разделяли далеко не все тогдашние марксисты. Например, тот самый Н.Е. Федосеев, кто ввел Ленина в марксизм[13], с которым потом Ленин находился в оживленной переписке, высоко его ценил и уважал, – как небо от земли был далек от самарских идей Ленина. В большом, крайне интересном письме Федосеева, хорошо характеризующем этого талантливого человека, посланном Н.К. Михайловскому с протестом против его статьи в «Русском Богатстве»[14] (1893 г. кн. 10), находятся следующие строки: «Как я слышал, оренбургские марксисты разражались гневом против молодежи, отправлявшейся в (голодную) деревню кормить крестьян. “Оренбургские марксисты” убеждали, что кормить крестьян значит “препятствовать процессу создания капитализма”. Я склонен думать, что подобный абсурд дал вам повод отождествлять русских марксистов с “рыцарями накопления”. Но я не могу допустить, что такой развитой и умный человек, как вы, глупости оренбургских студентов и каких бы то ни было других лиц, именующих себя “марксистами”, – стал бы распространять вообще на русский марксизм, будто бы неизбежно приводящий своих адептов к подобным преступным мыслям» (письмо Федосеева, извлеченное из архива Михайловского, впервые напечатанное в журнале «Пролетарская революция», 1933 г., № 1)[15].
Священник раздает хлеб голодающим детям во время голода в Поволжье. 1890-е гг.
Федосеев бьет не только по оренбургскому марксизму, но и по самарскому марксизму Ленина, называя преступным заложенный в нем строй мыслей. Невыносимыми считал их и В.В. Водовозов и после многих столкновений на этой почве с Лениным перестал с ним встречаться. Осенью 1892 г. срок принудительного пребывания Водовозова в Самаре кончился, и перед отъездом из нее он, приличия ради, пошел проститься с семьей Ульяновых. Вот и все.
* * *В том-то и дело, что это не все. И если есть желание узнать о Ленине нечто новое, до сих пор никому не известное, свидетельствующее, что, еле перешагнув 21‐летний возраст, он уже одерживал такие идейные победы, обладал столь поразительной силой, что мог идейно распять любого «властителя дум» того времени, – то нужно обратиться для этого к А.А. Белякову. Будучи, по его словам, постоянным членом кружка, руководимого Лениным (до сих пор об этом мы не знали), постоянно, как он уверяет, с ним встречаясь в Самаре, зная все подробности его жизни, он написал книгу «Юность вождя»[16]. Книги этой у меня нет, но ее, переизданную в 1960 г., обильно на десятках страниц цитирует находящийся у меня в руках сборник «Молодые годы Ленина». И там, на с. 440–449, находится самое главное, самое интересное, что сообщает Беляков. Он передает, что в мае 1892 г. В.В. Водовозов переехал на дачу за город, и скоро все от него узнали, что в Самару приезжает Николай Константинович Михайловский и остановится у Водовозова. Это прибытие считалось событием огромной важности. Еще бы! Михайловский находился в зените славы, был самой яркой и большой звездой на общественном горизонте начала 90‐х годов. На дачу Водовозова «совершались непрерывные паломничества почитателей Михайловского, которые, пишет Беляков, по-моему, буквально отравляли его существование. Люди приходили исключительно и буквально только за тем, чтобы засвидетельствовать уважение и почтительно посмотреть Михайловскому в рот в ожидании, что оттуда обязательно вылетит главная истина…». Водовозову пришла мысль, воспользовавшись приездом Михайловского, устроить собеседование, на котором должна быть представлена доктрина народничества устами самого Михайловского и доктрина марксистская в изложении Вл. И. Ульянова – ее главного выразителя в Самаре. На такое собеседование согласился Михайловский. Пошел и Ульянов. Он «согласился (Sic!) на знакомство с Михайловским и обещал Водовозову, что будет вполне приличным в выражениях, даже в случае самого горячего спора…». «Встреча должна была состояться на четвертый день приезда Михайловского в Самару на даче у Водовозова в четыре часа дня». Беляков перечисляет всех присутствующих на этой встрече, тщательно указывая не только их фамилии, но инициалы их имен и отчеств. Присутствовали: Н.К. Михайловский, В.В. Водовозов, его брат Н.В. Водовозов, его жена – В.П. Водовозова, Л.П. Шайдакова, Россов, племянник Михайловского Мягков, И.М. Красноперов, В.О. и В.В. Потругаловы, Н.С. Долгов, В.В. Савицкий, П.П. Крылов, Влад. Ильич Ульянов, А.П. Скляренко, М.И. Лебедева, И.А. Кузнецов, С.П. Локкерман, Е.М. Карпер, С.М. Моршанская, Макарова и, разумеется, сам А.А. Беляков. Итого 22 человека. «Было очень тесно, стульев не хватало, и пришлось сидеть на перилах веранды, на ступеньках, так как собрание состоялось на веранде дачи». «Владимир Ильич пришел без опоздания, но все уже были в сборе, и когда Водовозов его представил, то он попросту поздоровался с Михайловским так же, как со всеми присутствующими, не открывая рот от изумления и не захлебываясь от счастья, что видит… “нашего известного” Н.К. Михайловского. На минуту водворилось молчание, а затем Водовозов обратился к Михайловскому: “Может быть” мы приступим к собеседованию и вы, как обещали, сделаете сообщение “Пути народничества к социализму”?»
Беляков передает, о чем «в красиво построенной и еще красивее произнесенной речи» говорил Михайловский. Экономя место, этого не буду касаться. По той же причине не буду касаться речи Вл. Ульянова, детально передаваемой Беляковым. Скажу только, что из сопоставления речей совершенно ясно, что Ульянов самым научным образом опрокинул Михайловского на обе лопатки. «Было около девяти часов, когда приступили к чаепитию и разбились по группам. Михайловский все-таки, не унимаясь, затеял спор об истинном философском понимании Маркса, главным образом с Владимиром Ильичем… К моей большой обиде, я не схватил сущность этого спора и не могу его передать. Спор, однако, был очень горячий и довольно затяжной. Только около часа ночи (начавшись с 4‐х часов! – Н.В.) закончилось это собеседование». Юный Вл. Ульянов произвел на Михайловского громадное впечатление и о том на другой день (Беляков dixit) он говорил не В.В. Водовозову, а его брату: «Ульянов, бесспорно, очень способный человек, сильный оппонент. Ясность мысли, сила логики и вооруженность цифрами выдвигают его как очень опасного для народничества марксиста. А эта простота изложения, чеканная отчетливость всякой мысли может в будущем выработать из него очень крупного пропагандиста и писателя. В общем, личность незаурядная, и народничеству с ним не раз придется встретиться»[17].
«Дня через два Михайловский уехал, забыв у Водовозова легкую шелковую кепку, которая почитателями, начиная от Шайдаковой и Россова, была разрезана на мелкие куски и разобрана чуть не в драку как память о личном свидании со светилом народничества»[18].
Н.К. Михайловский
Было бы пикантно прибавить еще несколько цитат из произведения Белякова, но главное приведено, и теперь уже можно сделать суждение: произведение Белякова есть образец глупейшего литературного мошенничества. То, что он описывает, никогда не происходило. Михайловский в Самару к Водозозову не приезжал. Никакой встречи с Лениным и споров на даче не было[19]. Понятно, что об этом нет ни слова в воспоминаниях Водовозова. И ни единого слова о том ни в одной из биографий Ленина, в том числе и в только что вышедшей в 1960 г. новой биографии. В книге «Зарождение марксизма в России» Полевой мимоходом ссылается на трафаретные заявления Белякова («микроб революционного марксизма занес в Самару Ленин»), но обходит полным молчанием беляковские сказания о диспуте на даче. Он превосходно знает, что Беляков лжет. Ленин действительно начал свою литературно-политическую карьеру ругательским натиском на Михайловского, уверяя, что тот «не умен», «лает на Маркса из-за подворотни», «нахально врет», «сидит в луже, охорашивается и брызжет вокруг грязью». Но он вел такую полемику с Михайловским не в 1892 г., а в 1894 г. в напечатанной на гектографе работе «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?»[20] Личной встречи с Михайловским у него никогда не было. Мы видели, что Беляков дал длинный список лиц, якобы присутствовавших на диспуте. Вероятно, их всех уже нет в живых, и, стряпая свое сказание, Беляков считал, что может свободно для подкрепления лжи пользоваться мертвыми душами. Ну а если некоторые из указанных им лиц еще живы и по разным мотивам позволяют Белякову на них ссылаться – тогда их нужно признать молчаливыми участниками литературного мошенничества. Таким, но уже активным сообщником является и Иванский, составитель сборника «Молодые годы Ленина» с его обильными заимствованиями лживых сообщений Белякова. Таковые – Серебрянников и Захарченко, редактировавшие составленный Иванским сборник. Таковые – весь ЦК Комсомола, издавший этот сборник. Словом, мы имеем здесь дело не с индивидуальным мошенничеством, а с коллективно учиняемым. Вышеупомянутые B. Самедов, Л. Шириков, С. Щепров, «кандидаты философских, общественных и исторических наук», накинувшиеся на страницах «Правды» с чисто полицейскими ухватками на книгу Полевого, выискивали в ней «уклоны» и «неправильности». Они искали блох, а на гиппопотамского размера фальшивку Белякова не смотрели, так как не должны были смотреть.
Это понятно. Директиву партии тройка кандидатов выражает следующими словами:
«Историю нельзя излагать в объективистском духе». Это «отступление от ленинских принципов партийности в науке». «Историко-партийная литература – одно из важнейших средств идеологической работы. Она призвана воспитывать нашу молодежь на героических примерах прошлого».
В применении к самому Ленину канон требует подкидывать, приписывать ему все, что, по мнению партии, его еще более возвышает, еще более укрепляет, еще более усиливает впечатление от его «героической» личности. Диспута на даче, где (Беляков dixit) – «молодое, только что загорающееся светило марксизма» торжествовало над «потухающим светилом народничества» – не было. Но история не должна излагаться в «объективистском духе», поэтому то, что не было, объявляется бывшим, существовавшим, вставляясь в качестве еще одного цветка в гигантский букет доблестей Владимира Ильича. При своей замурованности (сколько усилий тратится на заглушение чужой прессы и чужих радио!) СССР есть вообще страна, где очень легко бывшее сделать не бывшим, а небывшее объявить фактом.
Если бы не было войны, Февральской революции, слабости всех людей Февраля – Ленин, вероятно, умер бы в эмиграции, и о нем вспоминали бы не больше, чем о Бабефе, Бланки или Ткачеве. Но победоносная Октябрьская революция из этого мыслимого состояния его вытащила и сделала высоко взлетевшей исторической личностью. Созданное им государство имеет в настоящее время мироопределяющую силу. Весь мир на него смотрит. Прислушивается. В громадных своих частях уже следует за ним. Нужно быть до жалости слепым, чтобы не узреть, что одновременно в своеобразной форме осуществляются вековые, очень опасные, мессианистические, националистические предчувствия, ожидания, мысли многих русских людей о мировом призвании, мироруководительстве России. На фоне случившегося Ленин как личность, сыгравшая поразительную по силе и влиянию роль в истории (в сравнении с ним Наполеон – мелочь), не может не привлекать к себе огромного внимания, и, разумеется, прежде всего историков. Но, например, советским людям не дано знать настоящего Ленина таким, каким он был, знать его всего, а не только в виде святой мумии, не только с показной стороны, подмалеванной разными Беляковыми, Андреевыми и прочими. Партийные биографы дают «приблизительный» образ Ленина, лишь в пределах, в каких он соответствует в данный момент коммунистической агиографии. Живой Ленин остается вне ее…
Ленин в Симбирске
Отец Ленина – Илья Николаевич Ульянов, окончив физико-математический факультет в Казани, был в 1855—63 гг. учителем в Дворянском институте в Пензе, а затем в течение шести лет старшим учителем математики и физики в Нижегородской мужской гимназии. В Пензе он познакомился со свояченицей инспектора института И.Д. Веретенникова – Марией Александровной Бланк, на которой и женился в 1863 г. В 1869 г. чета Ульяновых переехала в Симбирск, имея двух детей – Анну и Александра. Здесь, на Стрелецкой улице, в доме Прибыловского, в 1870 г. 10 апреля (по старому стилю) родился их второй сын – Владимир, будущий Ленин, в первые годы его жизни немало беспокоивший родителей. Он начал ходить крайне поздно, постоянно падал на голову и, разбивая ее, подымал отчаянный вопль.
Отец Ленина приехал в Симбирск, чтобы занять предложенный ему пост инспектора народных училищ. Хорошо его знавший мировой судья В. Назарьев, посвятивший ему в «Вестнике Европы» несколько очерков (в 1876 г. и 1898 г.), писал, что при первой встрече Ульянов производил впечатление ординарного чиновника министерства народного просвещения, появившегося на свет божий в синем форменном сюртуке с серебряными пуговицами. При ближайшем с ним знакомстве такое впечатление быстро рассеивалось. Ульянов был не «чиновником» и не ординарным человеком, а страстным, убежденным, деятельным «просветителем». Все помыслы его были направлены на то, чтобы скорее внести грамотность в население, построить больше школ, снабдить их хорошими учебниками, пособиями, подготовить опытных, любящих свое дело учителей. В этом он видел свой «долг» перед народом. Ульянов был убежден, что просвещение – главная сила, двигающая историю. Социальные беды и «несовершенства» жизни он объяснял «темнотой разумения», отсутствием грамотности и образования. Отдавая все свои силы организации школ, он метался по Симбирской губернии, «летом и зимою, весною и осенью, в мороз и вьюгу, в дождь и жару, в санях и в тарантасе, по глухим и далеким дорогам (железных дорог тогда не было!), за десятки, а иногда сотни верст от города». За время пребывания Ульянова во главе народного просвещения Симбирской губернии расходы на школы увеличились в пять раз, число школ удвоилось при огромном улучшении методов преподавания в результате подбора Ульяновым опытных учителей. Тот же Назарьев спустя шесть лет после смерти Ульянова (умершего в 1886 г.) писал в журнале «Городской и сельский учитель» (в 1895 г.), что «одним из украшений того времени несомненно были учителя нового типа, выпущенные из педагогических курсов И.Н. Ульянова». Учитель Анненков в «Волжском Вестнике» (в 1898 г.) к этому добавлял: «Ульянов желал видеть в своих питомцах не простых ремесленников в важном деле воспитания и обучения, а художников-творцов, вооруженных знаниями».
И.Н. Ульянов в молодости
Под руководством Ульянова стал превосходным наставником простой учитель чувашской школы В. Камышников, это он, кстати сказать, подготовил к поступлению в гимназию Александра, старшего сына Ульянова, а через несколько лет – и Владимира[21]. Восторженные отзывы и похвалы в советской прессе по адресу Ильи Николаевича Ульянова, начавшиеся еще в 1925 г. изданием сборника статей, посвященных его памяти и продолжающиеся и поныне, в частности в объемистой книге Кондакова, вышедшей в 1948 г.[22], – могли остаться для нас неубедительными и считаться неискренними, так как господствует низкопоклонство пред всем, что было близко связано с Лениным, а значит, и перед его отцом. Но если взять отчеты о народном образовании в Симбирской губернии, ежегодно с 1869 по 1885 г. составлявшиеся самим Ульяновым и дающие представление о его деятельности, некрологи о нем Аммосова и Покровского в «Симбирских губернских ведомостях», ряд статей и воспоминаний об Ульянове, напечатанных в разных журналах в досоветское время, придется согласиться с высокой оценкой отца Ленина как выдающегося педагога, с энтузиазмом проводившего в школе передовые педагогические идеи Пирогова, Ушинского, Корфа и в значительной доле Льва Толстого, учебник которого Ульянов очень ценил[23].
Будучи первоклассным педагогом, любящим детей, умеющим на них влиять, Ульянов был и замечательным организатором, администратором, человеком простым, отзывчивым, но требовательным к себе и своим подчиненным, у которых, по выражению учителя Анненкова, было «благоговение и преклонение пред обаятельной личностью» их начальника. Все эти качества, очевидно, ценились его высшим начальством и открывали ему дорогу к высокому положению. В 1874 г., пробыв пять лет на посту инспектора народных училищ, Ульянов становится директором этих училищ. Он награждается орденами, в том числе орденом Станислава первой степени, получает чины, звание дворянина и, в конце концов, по Высочайшему указу, чин действительного статского советника, т. е. штатского генерала высшего ранга. Сын астраханского мещанина делается «его превосходительством», и на царской службе приобретенное звание дворянина передает своему потомству. Вот почему в документах и паспорте Ленина стоит указание, что он «потомственный дворянин». Ленин, адресуя письма матери, не забывал на конверте поставить «ее превосходительству», но от своего «дворянства» Ленину, разумеется, не было ни холодно ни жарко. Только одному человеку пришла в голову мысль выдумать, что Ленин так гордился своим дворянским происхождением, что по окончании юридического факультета, став помощником присяжного поверенного, обзавелся визитными карточками, украшенными короной – «символом столбового дворянства»[24].
Гордость и самолюбие Ленина были огромны, но не имели ничего общего с гордостью принадлежать к категории дворян. Ленин все же никогда не скрывал, как это делали другие, своего привилегированного происхождения. В 1922 г., когда он был уже правителем России, была произведена анкета о всех членах созданной им коммунистической партии. Ради некоторого кокетства Ленин тоже пожелал на нее ответить. В графе о «звании», куда его партийные товарищи, желающие показать, что они истые представители народа, спешили вписать: рабочий, сын крестьянина, сын мещанина, он четким почерком написал: «дворянин». Ему и в голову не приходило, что своим дворянством он создаст большие заботы будущим государственным биографам. Для стильности создаваемой агиографии им очень хотелось показать, что Ленин родился в бедной хижине и «низкого» происхождения. Но что поделать против факта, что в русской революции, наряду с семинаристами и лицами из духовного звания (Добролюбов, Чернышевский, священник Гапон и мн. др.), выдающуюся роль, начиная с декабристов в 1825 г., играли именно «потомственные дворяне»?
Семье Ульяновых, увеличившейся в Симбирске рождением еще трех детей – Ольги, Дмитрия и Марии – стало неудобно и тесно жить в снимаемых ими квартирах. А так как ее материальное положение к тому времени весьма окрепло, Ульяновы решили приобрести в собственность какой-нибудь подходящий дом. Выбор пал на деревянный дом на Московской улице (ныне улица Ленина, дом № 46). В 1878 году он был куплен. В нем Ленин и провел большую часть своего детства и юности.
Два его биографа – В. Алексеев и А. Швер – пишут, что дом сей находился в бедной, «полупролетарской» части города. Во времена Ульяновых никаких фабрик, заводов в Симбирске не было. Не было даже железной дороги. Матери Ленина, узнавшей об аресте в Петербурге в 1887 г. сына-студента Саши и поспешившей туда выехать, пришлось свыше 150 верст сделать в санях на лошадях, чтобы добраться до первой железнодорожной станции. При отсутствии железной дороги и всякой индустрии в Симбирске не было и настоящих в «марксистском» смысле рабочих-«пролетариев». Поэтому говорить, как то делают цитированные биографы, о пролетарской или «полупролетарской» части города, в сущности, не приходится. Связанный лишь с сельских хозяйством, Симбирск был в то время городом мелких мещан, чиновников «присутственных мест», и главный тон в нем задавали многочисленные семьи дворян, жившие в городских усадьбах, в каменных и деревянных домах с колоннами, мезонинами, бельведерами, дворами со службами и тенистыми большими садами. «Наша губерния, – писал Гончаров, – славилась отборным обществом родовитых и богатых дворян». Вплоть до революции Симбирск по господствующему в нем духу был одним из консервативнейших русских городов, хотя из уроженцев его выдвинулся ряд лиц, оставивших след в истории развития общественной и научной мысли России. Из дворянских гнезд Симбирска вышли: историк Карамзин, баснописец Дмитриев, поэт Н. Языков, поэт и переводчик Минаев, публицист-критик Анненков, либерал Н.И. Тургенев.